Белая чешуя (джен)

До свадьбы с этой девочкой, инфантой Марией, оставались считанные дни... И принцу Стефану Балару казалось, что каждый новый день вбивает очередной гвоздь в крышку гроба.

Вообще-то, она была не виновата ни в чём, и всё же Стефан с трудом мог даже стоять рядом. Стоило ему подумать — хоть на мгновенье — о ней как о своей жене, и в тот же миг в памяти всплывало веснушчатое личико Лиззи, и грудь сжимало тоской и такой болью, что Стефан иногда и пошевелиться мог с трудом. Стоило отцу или кому из придворных сказать что-то о детях — о тех будущих детях, которых определённо родит инфанта Мария, Стефану хотелось взвыть, словно дракон, закричать, заплакать... Но слёз не было. И никто — никто кроме Лиззи и Немериса — никогда не понимал, что он кричит от боли. И словно для того, чтобы вызывать у Стефана ещё большее отторжение, неприятие, инфанта Мария пахла... розами...

Розами пахло и от императора Максимиана. И когда-то — Стефан не мог помнить этого, но каждый в Сан-Эдгарцитте словно вознамерился не дать ему это забыть — розами благоухала императрица София. Мать Стефана и его старших братьев. Женщина, жизнь которой он забрал, придя в этот мир. И чью смерть ему до сих пор не мог простить родной отец.

Стефан едва мог выносить присутствие инфанты Марии. Она, кажется, платила ему тем же. Или же Стефану так казалось. Потому что иногда он хотел, чтобы она его сторонилась.

И самое страшное было даже не то, что иногда Стефану чудилось, будто бы именно отец — его родной отец! — повинен в смерти Лиззи и мальчиков, не то, что иногда Стефан верил в это каждым кусочком своей изорванной в клочья души, а то, что порой Стефан молился, молился этой самой изорванной в клочья душой, чтобы у него с Марией не было детей... Чтобы отец не мог считать, что смерть Лиззи была... правильной?..

Стефан свернул в сторону драконьего замка. Огромного, в котором когда-то могла легко разместиться даже узурпаторская Шьямма... Теперь, как и в год Завоевания, у Баларов вновь было два дракона. Ашшур, некогда принадлежавший императрице Абелин, а теперь большую часть года проводивший в Туареде вместе с Августом, и не заставший Завоевания Гшанган, всадником которого был брат Стефана, Оноре...

Белая чешуя Гшангана, говорили, была редкостью среди драконов — палдайнских, кратхонских или неймаррских. Двери в драконий замок отворились, и Стефан вновь увидел Гшангана... И подумал, что неплохо было бы подойти. А, может — и оседлать. И всё же, как странно это было... Стефан никогда не умел летать — у него никогда не было дракона, в отличие от Оноре или Августа, или Узурпатора — но только теперь, когда не стало Лиззи, он чувствовал, что крылья ему оборвала чья-то безжалостная рука.

И теперь, когда дремавший белый дракон был так близко — должно быть, в сотне метров, — Стефан чувствовал свою бескрылость с каждым мгновением всё более и более остро...

Ашшур тоже был здесь... Они с Гшанганом были одного размера, хоть Ашшур и был старше не меньше, чем на полторы сотни лет — Гшанган приходился, кажется, сыном дикой драконице Шьямме... И всё же, на Ашшура Стефан никогда не смотрел как... на того дракона, на спину которого может залезть. Спина Гшангана же влекла его. И после гибели Лиззи — всё сильнее.

Стефан спустился вниз, словно в каком-то забытьи пересчитал все пятьдесят ступенек, и уже коснулся старых ворот, когда чьи-то сильные руки схватили его за плечо, дёрнули на себя и бесцеремонно развернули.

— Сдурел?! — взвыл Август, и глаза у него были то ли бешенные, то ли... обеспокоенные?

Август по привычке замахнулся, и Стефан — о, он даже не ожидал этого от себя — перехватил занесённую руку. И удивился этому, кажется, ничуть не меньше самого Августа.

Неужели, стоило всего лишиться, чтобы больше его не бояться?

— Не смей, — твёрдо сказал Стефан, и сам не узнал своего голоса, звучавшего спокойнее, чем Стефан себя чувствовал. — Поднимешь на меня руку ещё раз — и я их тебе оторву. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

А где-то за каменной стеной грозно ревел Гшанган. Дракон принца Оноре.