↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

nordwind

Иллюстратор
Была на сайте 39 минут назад
Пол:женский
Откуда:Север
Образование:филолог
Род деятельности:преподаватель университета
Зарегистрирован:7 февраля 2013
Рейтинг:586
Показать подробную информацию

Блог



nordwind сообщение закреплено
#фанфики #рекомендации #Снейп
Дополнение к коллекции: хорошие снейпофики на других сайтах

http://www.nasha-lavochka.ru/potter.htm
Несколько произведений:
Svengaly. Семь ночей, или Новые сказки Шахерезады. (Цепь приключений, юмор, буйная фантазия автора, хэппи-энд, кое-что для размышлений, отличный стиль… всё, что нужно для счастья. И Шахерезада тоже есть.) Здесь - хорошая рецензия на эту историю: http://macrology.diary.ru/p131395061.htm?oam#more1

Nereis. Призраки полудня. Орёл и крест. Сосуд для слёз (трилогия). (Очень хитро закрученный авантюрный сюжет – особенно во 2-й части. Философия. Познание себя. Сексуальная инициация… в традициях античности. Да, и весьма оригинальная машина времени.) Есть гетный сиквел - «Доппельгангер».

Трейсмор Гесс. Мистеру Малфою. Синий бархат. Часы и письма (трилогия). (Снейп + Малфой-старший, Снейп + Малфой-младший. Любовь и алхимия, соединенные мотивом преображения… но не всем дано пройти последнюю стадию Великого Делания. Полноценное художественное произведение, блестящий стиль. Есть сиквел: «Последний выпуск».) Также выложена на сайте автора: http://www.treismorgess.ru/?p=431

Трейсмор Гесс. Ultimo Ratio. (Необычное снарри. Необычный Гарри. Далекая от канона развязка. Как всегда у этого автора, секс описан через неожиданные метафоры.)
http://www.treismorgess.ru/?p=445

(АПД: Сейчас трилогия Трейсмор Гесс и "Ultimo ratio" появились на фанфиксе; автор взял другой ник)

Цыца. В ваших зомби слишком много жизни. (1-я часть; 2-я читается на Фанфиксе. Трогательное низкорейтинговое снарри. Вполне традиционный расклад: оба героя маются переживанием своей «недостойности» - но чем-то подкупает.)
http://defictions.narod.ru/zyza/zombi1.html

XSha. Антиквар. (Старый фик, но великолепный. Смутно напоминает «Мастера и Маргариту»: в современную Москву заявляются эмиссары магического мира… Рассказ от лица НМП, который – себе на беду? – с ними столкнулся… и это один из лучших НМП во всем фандоме.)
http://restricted.ruslash.net/Fanfics/antiquary.htm

Just curious. Вспомнить всё. (Вполне вроде бы традиционное снарри, но драматично, эмоционально: в общем, захватывает.)
http://8gamers.net/fanfic/view/209272/

Sever_Snape. О любви к домашним животным (Милый, забавный мидик, где Снейп и Гарри обретают друг друга на почве вот того самого, на что указывает заглавие).
http://ab.fanrus.com/310706/dom_zhivotniye.php

На всякий случай - еще старое критическое эссе об образе СС:
https://sites.google.com/site/nemaraboo/deseverosnape
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 2 комментария

#литература #даты #длиннопост
100 лет со дня рождения Айрис Мердок (1919-1999): 26 романов, 6 из которых попали в букеровский шорт-лист. В 1987 году за свою деятельность писательница была удостоена титула дамы-командора Ордена Британской империи.
Мердок 15 лет преподавала философию в Оксфорде; параллели к ее творчеству критики подыскивали в трагедиях античных авторов и Шекспира, в прозе Достоевского и экзистенциалистов. И ее романы — не самое легкое чтение. Тем не менее они имеют много поклонников, не становясь от этого «массовой литературой».
Показать полностью
Показать 10 комментариев

#ГП #фанфики #картинки_в_блогах
Когда я это прочитала, мне очень захотелось это увидеть:
Северус, скривив от омерзения каждую ворсинку внутренней поверхности клюва, вслушивался в звуки, издаваемые пушистым недоразумением.

А когда наконец увидела, мне захотелось поделиться увиденным:

Пингвин и мистер Поттер
#слэш (пингвиний) #снарри (пингвинье)
Показать 4 комментария

#писательство #литература #длиннопост
Дополнение к http://fanfics.me/message387376 для Belkina, П_Пашкевич, Viola odorata, Клэр Кошмаржик, Adelaidetweetie и всех, кому интересна роль финала в восприятии произведения.

XVIII век любил мораль и назидательные развязки. Мало ли, вдруг читатель не понял! В фонвизинском «Бригадире» раскаявшийся герой говорит (обращаясь, заметьте, в партер): «Говорят, что с совестью жить худо: а я теперь сам узнал, что жить без совести всего на свете хуже». В «Недоросле» резонёр (Стародум), указывая на г-жу Простакову, заключает: «Вот злонравия достойные плоды!»
XIX век не терпел такое даже в баснях. Вот Крылов. Мораль у него то вовсе не сформулирована, то вынесена в начало, как исходная точка текста; и даже если она традиционно поставлена в конец, смысл басни к ней вовсе не сводится.
В «Горе от ума» тоже есть эффектная «последняя фраза»: «Карету мне, карету!» Однако если бы комедия ею заканчивалась, оставалось бы впечатление, будто «фамусовцы» морально подавлены и вот-вот кинутся вслед за Чацким извиняться. Собственно, так и происходит в мольеровской комедии «Мизантроп», от которой Грибоедов отталкивался. Альцест, уходя, бросает: «И буду уголок искать вдали от всех, / Где мог бы человек быть честным без помех!» А оставшиеся клянутся: «А мы употребим всю силу убежденья, / Чтоб отказался он от своего решенья». Это такое же «торжество добродетели», как и у Фонвизина.
Но «Горе от ума» кончается сетованиями Фамусова: «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» И смысл получается иной. Герои остались при своем, никто никого ни в чем не убедил. Чацкий наделал переполоху, и все разошлись, как в море корабли.
Похожий прием будет и в пьесе «На дне»: «На пустыре Актер удавился!» — «Испортил песню… дурак!» Очень ёмкая реакция. Для обитателей ночлежки жизнь — своя ли, чужая — давно утратила статус абсолютной ценности.
Мораль в развязке позволял себе Лев Толстой, но у него были веские основания. «Анна Каренина» завершается словами Левина: пройдя через глубокий жизненный кризис, он говорит себе, что каждая минута его жизни «имеет тот несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее». Нехлюдов в «Воскресении» и вовсе в финале читает Евангелие, которое тут же пространно цитируется. Важное уточнение: он «в первый раз, читая, понимал во всем их значении слова, много раз читанные и незамеченные».
Иначе говоря, герои Толстого проходят тяжкий путь до того, как получат право изрекать «банальности»: теперь они выстраданы ими лично и могут быть восприняты. Вызывающе морализаторский финал связан с любимой мыслью Толстого: к пониманию простых истин люди приходят обычно очень непростой дорогой.

Вряд ли неожиданно, что многие новации начинаются с «Евгения Онегина».
Все помнят его первую строчку. Но попробуйте вспомнить последнюю! Дело в том, что там ее, собственно нет. Не считая отрывков неопубликованной Х главы (которыми стали завершать издания ЕО позже), в романе три концовки. (Сейчас этим фактом даже подкрепляют идею «Пушкин — пророк постмодернизма».)
ЕО — не только роман о героях: это также роман об авторе, о том, как пишется роман. А еще об отношениях литературы и реальности, о невозможности вписать полноту жизни в готовые литературные схемы. Татьяна и особенно Ленский с их книжным воспитанием жестоко поплатились за свою готовность верить в альтернативы типа «ангел-хранитель или коварный искуситель».
И с читателем тоже идет постоянная игра: его ожидания то и дело обманываются. Ни одна из сюжетно значимых ситуаций не имеет привычного развития: отповедь Онегина, смерть Ленского, замужество Татьяны… И наконец, роман обрывается — подчеркнуто на самом «неудобном» месте:
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда.
После остановки «сюжета героев» идут еще 3 строфы — такая же демонстративная остановка «сюжета автора»:
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
(Что называется, накаркал…) Потом идет слово «Конец». Потом авторские примечания к роману. А потом… начинаются «Отрывки из путешествия Онегина». Их часто принимают за позднейшие редакторские дополнения, но это не так. Первоначально это была VIII глава. Пушкин извлек ее из романа, переработал в «Отрывки…» и в таком виде переставил в конец текста.
Так что ЕО – это законченный текст, имитирующий незаконченность. А самая последняя строчка вообще обрывается посередине фразы:
Итак, я жил тогда в Одессе…
Роман включается и выключается в момент путешествия, потому что жизнь тоже не знает категорий начала и конца, изолированной цепочки событий. Прием обрыва наряду с многочисленными отступлениями выводит роман во «внетекстовую реальность».

«Война и мир» тоже имеет двойной эпилог: «частных судеб» и исторический. Они даже по размеру одинаковы: Толстой подчеркивает равновесность «мысли семейной» и «мысли народной». Причем первый эпилог тоже открытый (по тем же причинам, что и у Пушкина) и заканчивается мечтами о будущем маленького сына Андрея: «Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…»
Прием двойной концовки (для автора и для персонажа) и сложная система «зеркал» позже возникает в «Мастере и Маргарите»:
Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

Это конец 32-й главы. «Кто-то» — Бог (внутри текста) автор (вне текста); сам Мастер по отношению к Пилату играет ту же роль, что Булгаков — к Мастеру. Вдобавок есть еще тот, кого Мастер именует «учеником»: Иван Бездомный, ныне ставший профессором. И за 32-й главой следует Эпилог, который, в свою очередь, завершается так:
…до следующего полнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат.

Тут важно повторение. Упорно возвращается образ Пилата.
Он переводит всю историю в плоскость темы, особенно актуальной в сталинской России: отступничество по малодушию, ложный выбор. Судьба Мастера и его подруги, как и судьба созданного им героя, развязывается в вечности, но на Земле положение вещей сохраняется неизбывно. Даже вмешательство инфернальных сил (получивших по крайней мере частичную санкцию сил Света) не может — и, видимо, не должно — разрешить за нас все наши проблемы. Недаром за перечислением кар, с подачи Воланда павших на головы всяких проходимцев (все это преподносится в довольно ироничном ключе), мы узнаем, что главный предатель, Алоизий Могарыч, оправился от испуга и ныне преуспевает. В деле наведения порядка в земной жизни рассчитывать на потусторонние силы не приходится. Пилат раскаялся и прощен, но Могарыч процветает, так как раскаиваться ему, похоже, просто нечем.

Эффектные финалы часто сопровождаются обрывом (совпадение с кульминацией). Знаменитая немая сцена «Ревизора» — чиновники застывают в нелепых позах, как громом пораженные — предвосхищает прием «стоп-кадра»: персонажей пригвоздили к незримому позорному столбу («над собой смеетесь!»).
Апокалиптическая концовка «Истории одного города» — грядет жуткое ОНО, и… «История прекратила течение свое».
Но завершить книгу такой фразой Щедрин не пожелал: ему было важно не столько напророчить катастрофу, сколько побудить читателей задуматься, что к ней привело. И после слова «конец» он помещает еще «оправдательные документы» — образчики идиотских рескриптов глуповских градоначальников. Вот вам причины, вот и следствия; выводы делайте сами.
Обрыв другого рода — в «Герое нашего времени». Роман составлен из пяти повестей, причем порядок событий демонстративно нарушен. Ни одна из частей не находится хронологически на своем месте. Такое разорванное время — сквозная черта поэтики Лермонтова, обитающего в историческом безвременьи, когда уходящие дни и годы ничего не меняют, а стало быть, время теряет связность и смысл. В противоположность ЕО, здесь история должна была начинаться и заканчиваться темой дороги (Печорин едет на Кавказ через Тамань — Печорин уезжает в Персию); но образ дороги ассоциативно связан с темой движения, перспектив… Автор не видел их для своего героя.
Поэтому в начало и конец романа вынесены повести, действие которых происходит в крепости, в кольце гор: своего рода тюрьма в тюрьме. Чувство безысходности усилено тем, что ближе к началу мы узнаем о смерти Печорина — и все дальнейшие события протекают под знаком нашего знания: герой обречен, все его метания бесплодны. Перед нами, по сути, дневник мертвого человека.
Отсюда своеобразие финала. Дневник обрывается на случайном замечании: Печорин напрасно пытается добиться от Максим Максимыча ответа на свои вопросы о «предопределении» — и констатирует: «Он вообще не любит метафизических прений». «Проходная» фраза и грамматическое настоящее время («не любит») подчеркивает внезапность и бессмысленность обрыва (не столько дневника, сколько жизни героя).
Кольцевой композицией, несущей тему «мир-тюрьма», обладает и «Мцыри». Исход бегства героя еще до начала рассказа предвосхищен трижды: эпиграф из Библии («Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю»), вступление, которое рисует запустение на месте, где некогда стоял монастырь, и сама форма повествования (исповедь умирающего). Попытка обретения свободы трижды обречена, и пространство поэмы замкнуто в кольцо: весь необъятный мир раскидывается перед Мцыри только для того, чтобы он, сделав круг, снова вернулся к ненавистным стенам.
А вот в «Песне про купца Калашникова» рамочная композиция не столько подчеркивает смысл, сколько его корректирует. История смелого купца рассказана-спета гуслярами: их образы и открывают, и завершают поэму. Память о герое, сохраненная народом, показывает, что он все же не ушел из мира бесследно (Мцыри сожалел, что его повесть не призовет «Вниманье скорбное ничье / На имя темное мое»).
Похожим образом скорректирован и финал «Тараса Бульбы»:
А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву... Да разве найдутся на свете такие огни и муки и сила такая, которая бы пересилила русскую силу!

Немалая река Днестр, и много на ней заводьев, речных густых камышей, отмелей и глубокодонных мест, блестит речное зеркало, оглашенное звонким ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по нем, и много куликов, краснозобых курухтанов и всяких иных птиц в тростниках и на прибрежьях. Казаки быстро плыли на узких двухрульных челнах, дружно гребли веслами, осторожно миновали отмели, всполашивая подымавшихся птиц, и говорили про своего атамана.

Уберите последний абзац, и концовка эпическая (широта мира и бессмертие в народной памяти) превратится в пафосно-морализаторскую. И оцените, кстати, как автор поставил свою подпись на картине («гордый гоголь»)!
«Мертвые души» — тоже пример «расширяющего» финала. Завершая I том похождений Чичикова образом «тройки-Руси», Гоголь готовит почву для своего плана: показать будущее возрождение «мертвых душ» — ведь в конце концов моральными уродами его героев делают не сами по себе доминантные черты их характеров: что плохого, скажем, в любезности, общительности, хозяйственности, предприимчивости? — а их, так сказать, дозировка и, конечно, «способ применения».
В «Преступлении и наказании» расширение пространства в финале — знак уже состоявшегося возрождения. Пока Раскольников мечтает возвыситься над «тварями дрожащими», ему неизменно сопутствуют символические образы стены, угла, тупика (нет дороги, душно, одиноко), а также лестницы (подъем / падение) и порога (п(е)реступить, преступление). Только в конце появляется надежда — распахивается пространство (и даже время), и впервые возникает открытый пейзаж:
С высокого берега открывалась широкая окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его…

Само «воскресение» остается за пределами романа, и автор решительно ставит точку: «Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен».

В гоголевской «Шинели» работает контраст: ничтожный чиновник обретает грозное посмертие в качестве загробного мстителя. Но этот контраст замешан на гротеске: миф, окутавший после смерти жалкую фигуру Акакия Акакиевича, оказывается на поверку гораздо менее фантастичным, чем вся якобы «реальная» прожитая им жизнь. Последние слова повести:
…привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

Миф обернулся грубой житейской прозой (грабители, играющие на суевериях обывателей), а «проза» — фантастикой, тем более невероятной, что никто ее не замечает. Башмачкин обитает в мире, в котором человек не имеет никакого значения: важны только побрякушки при имени, в виде титулов и званий. Развязка повести, таким образом, «отзеркаливает» ее основную часть: это мир, в котором всё «левое» становится «правым» и наоборот. Короче, тот мир, где мы живем (вместе с гоголевским героем).

Финал «Грозы» — обвинения, брошенные Кабанихе Тихоном («это вы ее погубили!») — впечатляет с учетом того, насколько жалок и забит был этот персонаж на протяжении всего действия (контраст со сложившимся рисунком характера).
А в «Бесприданнице» использован своеобразный контрапункт: последние слова умирающей Ларисы звучат на фоне ликующего хора:
Паратов: Велите замолчать! Велите замолчать!
Лариса (постепенно слабеющим голосом): Нет, нет, зачем... Пусть веселятся, кому весело... Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо... умереть... Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь... вы все хорошие люди... я вас всех... всех люблю. (Посылает поцелуй.)
Громкий хор цыган.

Необычно работает контраст в чеховской «Чайке»: вместо трагических возгласов над самоубившимся героем — сообщенное шёпотом известие, которое впечатляет сильнее любых криков:
— Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился...
Занавес.

Переключением «эмоциональных регистров» в финале часто пользуется Тургенев. Его романы — кульминационные. Изображен переломный момент в жизни героя, когда он делает судьбоносный выбор — и автору остается преподнести развязку; события «между» опущены: они ничего уже не добавят к нашему пониманию героя, а роман избавляется от ненужных длиннот. Поэтому перед эпилогом обычно возникает «кинематографическое затемнение» (прошло … лет), а дальше — драматическая развязка.
В «Рудине» после «прошло несколько лет…» идет I часть эпилога: встреча героя со старым знакомым, из которой мы узнаем, как развязались отношения всех действующих лиц. Она завершается сочувственной репликой повествователя (обычно у Тургенева он очень сдержан):
А на дворе поднялся ветер и завыл зловещим завываньем, тяжело и злобно ударяясь в звенящие стекла. Наступила долгая осенняя ночь. Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый уголок... И да поможет Господь всем бесприютным скитальцам!

А затем — II часть эпилога, еще через несколько лет. Она резко контрастирует с предыдущей: мы видим Рудина на парижских баррикадах 1848 года, и показан он (точнее, его гибель) глазами сторонних наблюдателей — повстанцев, которые Рудина почти не знают (называют его «поляком»). Их слова приводятся по-французски — это усиливает эффект отчуждения:
Венсенский стрелок прицелился в него — выстрелил... Высокий человек выронил знамя — и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился... Пуля прошла ему сквозь самое сердце.
— Tiens! — сказал один из убегавших insurgés другому, — on vient de tuer le Polonais.
— Bigre! — ответил тот, и оба бросились в подвал дома, у которого все ставни были закрыты и стены пестрели следами пуль и ядер.
Этот «Polonais» был — Дмитрий Рудин.

Сдержанность окончания производит особенно сильное впечатление: события говорят сами за себя. Оцените и тире в последней фразе: короткая пауза, которая придает больше драматической силы звучащему за ней имени.
В «Дворянском гнезде» после основного сюжета и эпилога следует краткая реплика:
Говорят, Лаврецкий посетил тот отдаленный монастырь, куда скрылась Лиза, — увидел ее. Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой монахини — и не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она свое исхудалое лицо — и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни, такие чувства… На них можно только указать — и пройти мимо.

Сюжетное напряжение ослабевает, но одновременно усиливается эмоциональное. Скупой полусознательный жест Лизы — «надводная часть айсберга», указание на то, что можно только обеднить, выражая прямыми словами: иными словами, это фигура умолчания.
В тургеневских финалах сближаются элегия и реквием. Последние строки «Отцов и детей» (старики-родители на могиле сына) написаны ритмизованной прозой, с применением инверсии — гармония звучащего слова стремится уравновесить дисгармонию жизненных противоречий:
Неужели их молитвы, их слезы бесплодны? Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии «равнодушной» природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной…

Ключевые слова, на которые приходится основное эмоциональное напряжение, — любовь, спокойствие, примирение — задают авторскую интенцию. «Отцы и дети» — роман о бесплодном и драматическом споре двух полуправд, каждая из которых выдает себя за полную.

«Обломов» завершается затухающим diminuendo, что отвечает судьбе героя, окончательно растворяющегося в своей «обломовщине». Вдобавок в эпилоге появляется «образ автора»: «полный литератор с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами», двойник Гончарова: он беседует со Штольцем (как Пушкин, объявлявший Онегина своим добрым приятелем), и тот рассказывает ему, «что здесь написано». Это придает повествованию документальный характер.
Лирико-символический финал «Аси» — засохший цветок, который «до сих пор издает слабый запах, а рука, мне давшая его… быть может, давно уже тлеет в могиле». Символ тянет цепочку свободных ассоциаций: хрупкое / долговечное; прошлое / настоящее; память / забвение и т.п. — и цепляет тем, что мы наполняем эти схемы собственными переживаниями: лирика всегда адресуется к личному эмоциональному опыту читателя.

Символика финала «Вишневого сада» — «аудиовизуальная», она рассчитана на зрителя, который не просто читает, но видит и слышит. А видит он опустевшую комнату и старика, неподвижно лежащего на диване; молчание — и заключительная ремарка:
Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву.

Помимо общего невеселого смысла (рубят деревья), этот стук на фоне всей мизансцены вызывает чувство, словно заколачивают гроб. Звук лопнувшей струны — напряжение, обрыв, катастрофа («далеко в шахте сорвалась бадья»). Общее настроение — тревога и предчувствие некоего шага в пустоту. Старый мир кончен, новый — ?
В «Дяде Ване» и «Трех сестрах» контрапункт своеобразен: высокое утопает в бытовом. Герои мечтают вслух о «небе в алмазах» — а рядом вяжут чулки, читают брошюры, бряцают на гитаре, вывозят младенцев на прогулку… Из этой полифонии вырываются перекликающиеся реплики-лейтмотивы:
Маша: О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить... Надо жить...
Ирина: Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить... надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать...
Ольга: Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!
Музыка играет все тише и тише; Кулыгин, веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму. Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.
Чебутыкин (тихо напевает): Тара... ра... бумбия... сижу на тумбе я... (Читает газету.) Все равно! Все равно!
Ольга: Если бы знать, если бы знать!

Отстранение автора. Здесь тоже приходится начать с Пушкина.
«Пиковая дама» с ее напряженным готическим сюжетом написана суховатым деловым стилем (пресловутая «голая проза» — еще не «нулевой градус письма», но о нем невольно вспоминается). Это особенно заметно в самых жутких сценах: старуха, прищурившаяся на Германна из своего гроба, явление призрака, усмехающаяся карта…
Отсюда оригинальный эффект текста. Читатель быстро понимает, что автор не собирается подавать ему сигналы, не ожидается никакой зловещей закадровой музыки (вспомните у Чайковского сцену «В казарме»!) — а стало быть, «страшное» может выскочить из-за угла просто в любой момент. Это создает напряжение совершенно особого рода. К развязке слог повествователя становится еще более сухим — нам быстро перечисляют:
Германн сошёл с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, дама!..»
Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.
Томский произведён в ротмистры и женится на княжне Полине.

Судьба третьестепенного персонажа как будто приравнена по важности к судьбам главных героев, и нам предоставлено самим расставлять акценты. Читатель, уже привыкший к тому, что ему не будут тыкать пальцем, может задаться вопросом: к чему это упоминание про «бедную родственницу»? Лиза сама вкусила этой горькой судьбы при покойной графине. Вот тут-то и рождается подозрение, что эта история не прошла для нее бесследно. Среди так или иначе загубленных Германном душ оказывается не только душа старой графини и его собственная, но также и душа Лизы, которая ожесточилась и очерствела. Всё это идет намеком между строк: читатель волен воспринимать его или нет. Одно ясно: вздумай автор расписывать, как была травмирована бедная девушка мужским коварством, развязка вовсе не имела бы художественной силы. (В опере, кстати, сюжет изменен, как и художественные средства, и смысл получается совершенно другой.)

Демонстративно уклончив и автор «Левши». Большая часть повести написана в сказовой манере: обилие просторечия, «ложная этимология» и проч. А в конце — простодушный вывод: «А доведи они левшины слова в своё время до государя, — в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был».
Читателю трудно разделить эту уверенность. Но тут появляется еще одна главка (20-я) — и рассказчик внезапно сменяется повествователем с нормированной литературной речью, с цитатами из Пушкина и словами типа «миф», «легенда», «эпический», «эпоха» и пр. Мы ждем «настоящего» вывода — однако взамен получаем что-то весьма уклончивое:
Таких мастеров, как баснословный левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле: машины сравняли неравенство талантов и дарований… Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали…

Возможно, это и верно — но очень слабо связано с рассказанной историей. Читатель спрашивает себя: так о чем же она была на самом деле? Сначала наивность, потом явные умолчания… Вглядевшись в текст, легко обнаружить, что тут затронут ряд вопросов русской истории, политики и проч. Причем на поверхности найти можно только сострадание судьбе погибшего таланта. Всё прочее — в намеках, иносказаниях и умолчаниях. И не только из-за цензуры: косвенная насмешка действует гораздо сильнее.
Пара примеров (из множества). Ядовитые подтексты в эпизоде дарения блохи: брильянтовый футляр англичане не отдают под предлогом, что он казенный, «а у них насчет казенного строго, хоть и для государя — нельзя жертвовать». Если поставить логическое ударение на «них», всплывает сатирический смысл комментария.
Поездка в Тулу на тройке описана так: ямщик нахлестывает лошадей, казаки с нагайками «поливают» ямщика, а Платов из коляски ногой тычет в казаков. «Эти меры побуждения действовали до того успешно, что нигде лошадей ни у одной станции нельзя было удержать, а всегда сто скачков мимо остановочного места проскакивали. Тогда опять казак над ямщиком обратно сдействует, и к подъезду возворотятся».
А теперь вспомним образ «тройка-Русь». И наложим его на эту картину. Здесь будет все, о чем пространно рассуждали Чаадаев, Ключевский: насильственный, прерывистый, с перекосами и перегибами тип «развития» страны, вынуждающий ее постоянно (и в неизменном кнутобойном стиле) возвращаться к «остановочному месту»…

Отстранение автора-повествователя часто использует Чехов. Рассказчик в «Крыжовнике», столкнувшись с ужаснувшей его ограниченностью, приходит к выводу, который силится внушить своим приятелям:
— Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!
И всё это Иван Иваныч проговорил с жалкой, просящею улыбкой, как будто просил лично для себя.

Последнее замечание «от автора» резко снижает градус пафоса, но Чехову этого мало. Дальше он описывает на целую страницу (при общем размере рассказа 10 страниц), как откровенно скучают слушатели, которым всё это неинтересно и не убеждает; потом они расходятся и укладываются спать:
Им обоим отвели на ночь большую комнату, где стояли две старые деревянные кровати с резными украшениями и в углу было распятие из слоновой кости; от их постелей, широких, прохладных, которые постилала красивая Пелагея, приятно пахло свежим бельем. Иван Иваныч молча разделся и лег.
— Господи, прости нас, грешных! — проговорил он и укрылся с головой.
От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах.
Дождь стучал в окна всю ночь.

Обратите внимание на паузу (абзац) перед последней фразой. Это молчание, которое мы можем заполнить своими размышлениями, но автор подтверждает, что ему прибавить больше нечего (кроме разве сообщения про дождь). Именно эта факультативная подробность (а не пылкий призыв «делать добро») венчает рассказ. Чехов как автор максимально дистанцируется от любой, самой заманчивой «истины», к которой приходят его герои, потому что он убежден в опасности теоретического подхода к жизни — соблазна подчиниться некой «общей идее», в то время как нет такой идеи, которая работала бы одинаково для всех и каждого.
Пример — рассказ «О любви», герой которого построил свою судьбу в соответствии с высокими нравственными нормами. Но жизнь убедила его в том, что он совершил фатальную ошибку. Он тоже пытается побудить слушателей проникнуться своим открытием: «…со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было все то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье и несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе».
Но нейтральное, холодноватое заключение рассказа и здесь дистанцирует автора от страстных слов героя. Чехов не собирается ни подтверждать, ни оспаривать величие идеи верности и долга. «Я буду век ему верна…» пушкинской Татьяны — не отменяется алёхинским «не нужно рассуждать вовсе». Просто то, что является наилучшим выбором для Татьяны, может быть ошибкой для другого человека, потому что он — другой.
Можно сказать: нет ничего выше долга, — и это будет правда. Но можно сказать: нет ничего выше любви, — и это тоже будет правда. В главных вопросах жизни несовпадение мнений показывает лишь разность в системах ценностей. Здесь ничего не решит спор, не поможет чужой опыт.
И если бы пришлось из всего Чехова выбрать одну-единственную фразу, наиболее полно выражающую его отношение к жизни, это была бы фраза: «Нужно индивидуализировать каждый отдельный случай». Кажется, именно отношение к поискам спасительной «общей идеи», целительной для всех и каждого, и есть то, чем близок к Чехову Булгаков: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова»…
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 14 комментариев

#картинки_в_блогах #времена_года

Юбер Робер (1733-1808). Бассейн
В 1996 году Александр Сокуров сделал фильм в рамках не получившего развития проекта «Сокровища Эрмитажа». Он имел право выбрать художника — и из всего репертуара мировой живописи выбрал французского пейзажиста XVIII века Робера.
Название этого короткого фильма — «Робер. Счастливая жизнь» — относится и к сюжетам картин, и к судьбе самого художника, который, по словам Сокурова, идеально совпал со своим временем. За свою деятельность в Версале Робер получил звание «рисовальщика королевских садов». Русские цари и вельможи (Екатерина II, Павел I, Строганов, Шувалов, Юсупов) тоже осыпали его заказами: сегодня в России «проживает» около ста полотен Робера.
Показать полностью 1
Показать 8 комментариев

#книги #писательство #длиннопост
Продолжение поста с обзором работ Ю.Вольфа о литмастерстве
Отчасти навеяно запросом november_november — «книги, в которых раскрыта тема использования средств выразительности речи».

Стивен Кинг. «Как писать книги».
И автор, и работа всем известны. На мой взгляд, здесь скорее описание того, как работает сам Кинг. (В этом смысле напоминает «Дзен в искусстве написания книг» Рэя Брэдбери.)
Кинг выделяет 4 группы писателей: 1) плохие; 2) грамотные (очевидно, в смысле не только языка, но и литературы); 3) хорошие; 4) великие.
Любопытно, что он считает непроходимой границу между 1 и 2, а также между 3 и 4.
Иначе говоря, графоману не помочь ничем, гением можно только родиться… однако Кинг полагает, что «тяжелая работа, усердие и своевременная помощь» могут перевести автора из второй группы в третью.
Но только при соблюдении базового условия:
У меня в голове не укладывается, когда люди, которые читают мало (а бывает, и совсем ничего), считают себя писателями и ждут, что публике понравится ими написанное, но я знаю: такое бывает… Можно мне сказать прямо? Если у вас нет времени читать, то нет времени (или инструментов), чтобы писать.

Еще одна вещь, хорошо известная редакторам, но, увы, хуже известная авторам: роль абзаца в тексте. (Не)удачная разбивка на абзацы может на порядок ухудшить / улучшить работу.
Я готов отстаивать точку зрения, что именно абзац, а не предложение есть основная единица письма — место, где начинается сцепление и где слово получает шанс стать больше чем словом. Если наступает момент оживления, он наступает на уровне абзаца.

Кстати, в романе Р.Стаута «Сочиняйте сами» Ниро Вульф решает дело о плагиате на основании именно этого признака: «Ловкий хитрец может умышленно преобразить все элементы своей манеры письма, кроме одного — разделения на абзацы. Отбор слов, синтаксис могут сознательно быть подвергнуты изменению, но деление на абзацы делается инстинктивно, подсознательно».

Кинг советует использовать «слабое место» литературы (описания) так, чтобы это стало сильной стороной:
Если я вам сообщаю, что Кэрри Уайт — изгой школы с плохим цветом лица и одета как типичная жертва, вы ведь можете додумать остальное? Мне не надо описывать вам прыщ за прыщом и юбку за юбкой. Все мы помним школьных отверженных, и если я описываю свою, это мешает вам представить то, что помните вы... Когда дело доходит до этого, писателю тут везет больше, чем создателю фильма, который почти всегда обречен показать слишком много… при этом в 9 случаях из 10 — застежку-молнию на спине монстра.


Лиза Крон. «С первой фразы: как увлечь читателя, используя когнитивную психологию».
Автор — преподаватель писательского мастерства в Калифорнийском университете. «Когнитивная психология» тут больше для красоты слога, а насчет литературы главная идея примерно такая:
И в сюжете, и в характере героя есть 2 плана: внешний и внутренний. По-настоящему читателя цепляет внутренний. Пример — «Унесенные ветром».
Внешне это история о войне Севера и Юга. Далеко не всем читателям (особенно не-американцам) это интересно. А вот что сама М.Митчелл говорила о внутреннем плане романа:
Если там и есть тема, то это тема выживания. Почему некоторые люди способны пережить катастрофу, а другие, тоже на многое способные, сильные и смелые, сдаются? Это происходит во время любых беспорядков. Одни выживают, другие — нет. Что есть такого в людях, которые борются и побеждают, и чего нет в тех, кто терпит неудачу? Я знаю только, что выжившие называют это предприимчивостью. Поэтому я написала о людях, у которых есть предприимчивость, и о тех, у кого ее нет.

Вот это уже более интересно. Теперь о героине. Внешняя проблема Скарлетт — заполучит ли она Эшли, на котором свет клином сошелся. Внутренняя, опять же, более замечательна, потому что любой читатель сможет примерить ситуацию к себе. Сила Скарлет (та самая «предприимчивость», которой у нее хоть отбавляй), как ни странно, работает против нее. Она так рвется к цели, что неспособна задуматься: действительно ли она может быть счастлива с этим человеком? Мы читаем книгу, потому что хотим узнать, когда же (и как) до нее наконец «дойдёт».
По большому счету, это и есть самое ценное в чтении: способность понять себя и других:
Книги говорят нам: он сделал это потому что. Жизнь говорит: он сделал это. Книга начинается там, где вам объясняют события; в жизни их никто не объясняет.
Джулиан Барнс

Нет ничего лучше, чем пытаться понять, как думают люди. Потому что вместе с пониманием приходит способность предсказывать, в какой момент их поддержать, в какой — обнять, а когда бежать со всех ног.
Кинопродюсер — о фильме «Гражданин Кейн»

Вывод: вы не ошибетесь, если увяжете достижение цели вашим героем с его внутренней проблемой. Ведь интересно, чем в конце концов ему придется заплатить за желаемое. А какая-то цель (и проблема) есть у каждого: даже у того, кто хочет всю жизнь провести на диване (и это один из самых сложных случаев, кстати — вспомним Обломова).

Объяснение эффекта катарсиса «по Лизе Крон»:
Правильные суждения появляются благодаря опыту, а опыт появляется благодаря неправильным суждениям. Проблема в том, что неправильные суждения могут оказаться смертельно опасными. Так что самое безопасное — учиться на чужих ошибках. А значит, герой — это подопытный кролик. Нравится нам это или нет, подопытные животные страдают, чтобы страдать не пришлось нам.

А это — о завязке:
Истории часто начинаются в тот момент, когда одно из давних убеждений героя ставится под сомнение. Иногда это убеждение стоит между героем и тем, чего он хочет добиться. Иногда оно мешает поступить правильно. Иногда это что-то, с чем герою надо справиться, чтобы выпутаться из сложной ситуации... Но будьте уверены: именно его борьба с «внутренней проблемой» движет сюжет.

Читатель не должен терять из виду: а) мотивы героя, когда он что-то делает (увязать с его целями); б) реакцию героя на события: что и как в нем меняется. Иначе ваша история теряет внутреннюю связность, а читатель — интерес.
Во имя этой связности при переходе от одной сцены к другой не забывайте задавать себе вопросы. Как очередной эпизод связан с предыдущим и соотносится с последующим? На месте ли он здесь? Что он прибавляет к продвижению сюжета? К нашему пониманию героя? Изменится ли что-нибудь, если его выбросить?
Если не спросите вы, спросит читатель.
Он подсознательно рассчитывает на то, что все развешанные в тексте ружья «стреляют». Ломаешь себе голову, пытаясь сообразить, на что тут намекает автор, а автор ровным счетом ничего не имел в виду. Тут поневоле почувствуешь себя обманутым.
То же самое касается побочных сюжетных линий. Если они есть, то должны быть увязаны с основной линией, по крайней мере в финале. (Об этом уже было у Юргена Вольфа, поэтому дальше не развиваю.)
«Стояла ночь, улица была пустынна». Фраза брошена как бы невзначай, она кажется лишней — но нас не обмануть, мы наматываем ее на ус: важность этих сведений мы скоро оценим.
Жан-Поль Сартр

В какой-то момент (особенно если вы пишете запутанную историю) надо проверить, не упустили ли вы сообщить читателю какую-то важную для правильного понимания информацию. Покажите ее кому-нибудь, кто посмотрит свежим взглядом.
Честную критику сложно принять, особенно от родственников, друзей, знакомых и незнакомцев.
Франклин Джонс

И наконец: не пытайтесь давить на свою аудиторию, тыча ей в нос своим отношением к персонажам и ситуациям, в которые они попадают. Дайте читателю хотя бы иллюзию, что эмоции, которые он испытывает, наблюдая за злоключениями ваших героев, — его собственные, а не навязанные автором. В глубине души он знает, что это именно иллюзия, простой акт вежливости с вашей стороны, — тем меньше у вас оснований устраивать ему такие милые сюрпризы, как «смех за кадром» и прочие аналогичные приемчики, ясно дающие понять, что вы держите его за круглого идиота.

Ричард Коэн. «Писать как Толстой: Техники, приемы и уловки великих писателей». Ричард Коэн — редактор, издатель + пятикратный чемпион Британии по фехтованию на саблях.
Пособия могут быть полезны, считает Коэн… если вы не возлагаете на них все 100% своих надежд.. В целом «танцевать, заниматься любовью и писать романы» лучше, когда у тебя есть еще что-то кроме учебников.
Мужчина, который тащит с собой в постель пособие по сексу, рискует столкнуться с фригидностью.
Рэй Брэдбери

И тем не менее — вот для затравки 36 драматических ситуаций (по Ж.Польти), в числе которых:
Мольба, месть, преследование, спасение, жертва, мятеж, похищение, катастрофа, загадка, ненависть, соперничество, адюльтер, безумие, преступление / препятствие в любви, роковая неосторожность / неведение, бесчестие, любовь к врагу, властолюбие / честолюбие, богоборчество, ревность / зависть, угрызения совести, утрата близких и т.п.
Вопрос, однако, не в том, что выбрать, а в том, что с этим сделать.
Хемингуэй поспорил, что с ходу придумает пронзительный рассказ из шести слов.
Он написал: «Объявление о продаже: Детские ботиночки, неношеные».

Язык и стиль начинаются с выбора имён персонажей.
Набоков выбрал имя «Лолита», как он сам объяснял, за: 1) «ясную и яркую» букву «Л»; 2) «латинскую мягкость» окончания «-ита»; 3) журчание похожего на родник имени: розы и слезы в имени „Долорес“, намекающем на нелегкую судьбу героини.
Конан Дойл поначалу хотел окрестить Шерлока Шерринфордом Хоупом, а Ватсона Ормондом Сэккером — но его жена была категорически против. (Спасибо этой здравомыслящей женщине.)
Аллитерация в имени героя позволяет привлечь к нему особое внимание: Финеас Финн, Бильбо Бэггинс, Николас Никльби, Северус Снейп…
Нужно учитывать, как имя выглядит на странице, как оно звучит у вас в голове и как звучит, если произнести его вслух. Все три аспекта важны.
Каролин Джуэл

То же самое относится и ко всему тексту. Нельзя писать то, что невозможно выговорить. Вряд ли строку можно назвать удачной, если вы задыхаетесь, пытаясь произнести ее вслух.
Этот вывод важен также для всех, кто «озвучивает» тексты:
Ухо — единственный истинный писатель и единственный истинный читатель. Я знаю людей, которые могут читать, не слыша, как эти предложения произносятся, — такие люди читают быстрее других. Их называют «читающие глазами». Они понимают суть, глядя на текст. Но это плохие читатели, потому что они упускают лучшую часть того, что хороший писатель вкладывает в свою работу. Помните, что звучание предложения часто сообщает больше, чем сами слова… Я бы не стал этого писать, если бы не считал, что ничего более существенного я не знаю.
Роберт Фрост

Отсюда — дополнительные сложности перевода. Р.Коэн приводит пример из «Госпожи Бовари» (Эмма ждет ребенка, и ее муж, Шарль, страшно доволен):
По-французски фраза звучит так: «L’idée d’avoir engendré le délectait».
В переводе: «Мысль о том, что она зачала от него, несказанно его радовала».
Это сильно ослабляет оригинал. По-французски на три слова приходится четыре звука «э» — l’idée, engendré, délectait. Романы Флобера певучи за счет этого хорошо различимого «э» в его любимой форме глагола: прошедшем несовершенном времени. Размеренные повторы напоминают звон колокола, отмеряющего часы провинциальной скуки в «Госпоже Бовари».

В фильме «Около полуночи» саксофонист говорит: «Нельзя в один прекрасный день просто выйти на улицу и сорвать стиль с ближайшего дерева. Это дерево должно вырасти у тебя внутри».
Н.Мейлер считал секретом стиля способность нащупать тон, соответствующий сути материала.
Слово «хорошо», смотря по тону голоса, может подразумевать радостное одобрение, а может — недовольную уступку. Точно так же «тон» письменного текста может показать отношение автора и существенно трансформировать или перевернуть с ног на голову буквальное значение слов.

Продуманный синтаксис. Пример из эссе Ф.Бэкона «О дружбе»:
«Толпа не компания, лица лишь галерея портретов, а беседа лишь позвякивание кимвала, если в них нет любви».
Один критик Бэкона заметил, что любой читатель примет первые три утверждения за констатацию фактов, а потом будет сбит с толку, обнаружив в конце важное дополнение — «если в них нет любви». Это дополнение, говорит критик, стоило вынести в начало.
Но такая перестановка убивает эффект: читатель должен осознать пустоту жизни без любви, а значит, ее отсутствие должно быть замечено лишь в конце.

Для стиля серьезным испытанием являются… эротические сцены. Тут даже крупным писателям нередко отказывает чутьё. Существует «Премия за плохой литературный секс» — так вот, ее номинантами побывало большинство известных авторов, в том числе Т.Пинчон, Дж.Барнс, И.Макьюэн, Т.Вулф, С.Кинг, Г.Гарсиа Маркес, С.Рушди, И.Бэнкс...
Пенис то «пружинисто» высвобождается из-под белья и торчит, как «ложка в горчичнице», то превращается в «розоватый дерзкий корнишон» или «цилиндрический шток поршня» Где-то «бьется демонический угорь», где-то — «плещется… будто в бездонном болоте, полном дохлой рыбы и цветущих желтых лилий». В одном романе он «был такой большой, что я приняла его за какой-то монумент в центре города. Я едва не начала регулировать дорожное движение вокруг него». Еще в одном — «дергается, как душ, брошенный в пустую ванну… он пальнул в нее еще три раза, оставив три полосы на ее груди. Как Зорро».
Когда доходит до секса, авторы, кажется, лишаются способности к самокритике.

Редактура. Почти все романы Дж. Остин (замечает Р.Коэн) изначально выглядели как неприкрытый фарс. Работу, проведенную автором в «Доводах рассудка», он считает примером образцовой правки текста. В первой версии романа влюбленные — Уэнтворт и Энн — получали шанс объясниться без свидетелей: трогательно, но ситуации явно недоставало драматизма. В итоге Остин заставила их встретиться в многолюдном обществе, где всё объяснение происходит как бы косвенно: фразы, адресованные одному человеку, на самом деле рассчитаны на другого (который в этот момент жадно прислушивается). Кто хочет посмотреть, как оживилась вся сцена, откройте 22 и 23 главы.

Согласно нейропсихологическим исследованиям, сочинение и редактирование текста проводятся в разных режимах работы мозга, так что неплохо сразу выяснить, насколько вы способны к редактированию собственных произведений.
В крайности ударяться не стоит. Иногда редактор «причесывает» ваш текст под гребенку, приводя его к некоему «общему знаменателю» и игнорируя все ваши изыски:
У вас в газете есть труженик, который тратит большую часть своего времени на исправление порядка слов. Каждый хороший писатель ставит слова в том порядке, какого требует смысл. Я настаиваю на немедленном увольнении этого педанта. Мне совершенно все равно, решит ли он поскорее убраться восвояси, или убраться восвояси поскорее, или восвояси поскорее убраться. Главное, что он должен уйти тотчас же.
Джордж Бернард Шоу

Пример более успешного сотрудничества автора с редактором — случай с романом, который первоначально назывался «Чужаки внутри нас». Были и другие варианты названия: «Зверь в джунглях», «Их собственный остров», «Этот остров мой», «Игры и забавы», «Остров полон звуков», «Покончить с островом»…
Первый рецензент рукописи припечатал ее так: «Абсурдная и неинтересная фантазия о взрыве атомной бомбы на территории колоний. Группа детей оказывается в джунглях в районе Новой Гвинеи. Глупо и скучно. Бессмысленно».
И тут отвергнутая рукопись случайно подвернулась молодому редактору по фамилии Монтейт.
Монтейт ею заинтересовался, но нашел ненужным описание атомной войны в начале и еще два отступления на военную тему. Кроме того, образ одного из героев слишком явно проецировался на Христа — и окружавшая его мистическая аура тоже выглядела не так чтобы очень. Над переделкой этого образа пришлось работать особенно долго: автору хотелось, чтобы у его героя был прямой контакт с Богом и в романе произошло богоявление. Но в конечном счете он прислушался к уговорам редактора. Кроме того, была перестроена композиция текста, а также заменены названия глав и название самого романа.
Так мы получили роман У.Голдинга «Повелитель мух».

Многие известные произведения не раз «примеряли» свои названия. «Война и мир» первоначально называлась «Все хорошо, что хорошо кончается». «Унесенные ветром» могли стать «Сигналы были верны», «Не судьба» или «Тяжкий груз». «Великий Гэтсби» — «Между шлаком и миллионерами», «Тримальхион в Уэст-Эгге», «По дороге в Уэст-Эгг», «Под красно-бело-синим флагом», «Богач Гэтсби» и «Завидный любовник».

И снова — о «композиционно сильных местах»: зачины и концовки.
Один дотошный исследователь насчитал 20 эмоциональных тональностей для зачинов: абсурдное, язвительное, унылое, доверительное, циничное, вводящее в заблуждение, загадочное, эпиграмматическое, разъясняющее, предвещающее беду, жесткое, приглашающее, плутовское, содержательное, поэтическое, предваряющее, романтическое, саркастическое, мрачное, неожиданное.
Первые строки должны отвечать всей дальнейшей истории: они определят наши читательские ожидания.

Для историй сказочного типа в общем-то неважно, когда именно разворачивается действие: главное, что мы вот-вот отправимся в вымышленный мир «за семью лесами и семью морями». В «Винни-Пухе» к этому подсоединяется юмористическая неожиданность, задающая тон повествованию: «Давным-давно — кажется, в прошлую пятницу…».
Г.Грин начинает «Конец одного романа» едва ли не с оправданий: «У повести нет ни начала, ни конца, и мы произвольно выбираем миг, из которого смотрим вперед или назад».
Немало произведений открывается традиционно — описаниями. Но есть зачины, которые Р.Коэн называет «захватчиками»: попытка увлечь читателя с первой фразы. «Брайтонский леденец» того же Г.Грина начинается так: «Хейл знал, что они собираются убить его в течение тех трех часов, которые ему придется провести в Брайтоне».
«Превращение» Кафки: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».
Подвид «захватчика» типа «вот он я!» — знаменитое начало «Дэвида Копперфилда»: «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы».
Есть эффектные приемы, которыми, однако, не стоит злоупотреблять. Так, начало «Повести о двух городах» Ч.Диккенса сразу привлекает внимание и подчеркивает двойственную оценку автором великих и ужасных событий Французской революции, когда происходит действие романа <одного из лучших у Диккенса, кстати; предупреждение — мелодрама!>:
«Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было всё впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, — словом, время это было очень похоже на нынешнее».
Начало, которое ставит своей целью шокировать. И.Бэнкс начинает «Воронью дорогу» так: «В этот день взорвалась моя бабушка».
Т.Манн открывает «Будденброков» вопросом: «Что сие означает?.. Что сие означает?..». М.Булгаков начинает «Собачье сердце» с воя: «У-у-у-у-у-гу-гу-гуу!»
«Пригласительное» вступление имеет свое преимущество: история разворачивается спокойнее, от автора не ждут фейерверков сразу за первой страницей — но читатель может рассчитывать на поощрения иного рода. Например, начало «Поездки в Индию» Э.М.Форстера: «Помимо пещер Марабар — и те были в двадцати милях от города — в Чандрапуре не было ничего примечательного». Мы отмечаем про себя, что эти пещеры какие-то особенные — и рождается смутное предчувствие беды.

Худшие способы закончить роман: «Все они жили долго и счастливо», «Слава богу, это был всего лишь сон… или нет?» и «До сих пор загадка загадочного тумана так и остается неразгаданной».
Конец романа, как и конец детского обеда, должен состоять из конфет и засахаренного чернослива.
Энтони Троллоп

Ирония Троллопа выглядела особенно актуальной в викторианскую эпоху: последняя глава должна была, по язвительному замечанию Г.Джеймса, представлять собой «финальную раздачу наград, домов, мужей, жен, детей, миллионов, дополнительных абзацев и отрадных комментариев». Джеймс первым стал оставлять свои финалы открытыми, зачастую обрывая их в разгар беседы: «„Вот так-то“, — сказал он». Этой фразой завершается роман «Послы».
«Любовница французского лейтенанта» после отдающего легкой пародией хэппи-энда как ни в чем не бывало движется дальше — и появляется два альтернативных финала: счастливый и несчастливый. Мы можем выбрать, но автор явно отдает предпочтение второй концовке, создающей ощущение устремленности в неведомое будущее.

В первой версии шедевра Диккенса «Большие надежды» Пип и Эстелла встречались, чтобы расстаться навеки. Автору пришлось пойти на уступку вкусам публики, но в развязке осталась двусмысленность:
« — Мы — друзья, — сказал я, вставая и помогая ей подняться со скамьи.
— И простимся друзьями, — сказала Эстелла.
Я взял ее за руку, и мы пошли прочь от мрачных развалин; и так же, как давно, когда я покидал кузницу, утренний туман подымался к небу, так теперь уплывал вверх вечерний туман, и широкие просторы, залитые спокойным светом луны, расстилались перед нами, не омраченные тенью новой разлуки».
Так Диккенс оставил простор для толкований финала. Что значит «не омраченные тенью новой разлуки»? Разлуки не будет? Или ей просто не под силу поколебать достигнутое героями душевное равновесие? Или разлука и будет, и «омрачит», — но именно в данный момент герои, созерцающие «широкие просторы», не хотят об этом задумываться?
Как говорится, на ваш вкус…

Примеры заключительных фраз, которые закрывают историю самым подходящим для нее образом:
«Я, должно быть, удеру на индейскую территорию раньше Тома с Джимом, потому что тетя Салли собирается меня усыновить и воспитывать, а мне этого не стерпеть. Я уж пробовал», — мрачно заключает Гекльберри Финн.

В концовке «Великого Гэтсби» надеждам героя аккомпанирует скептицизм рассказчика:
«Гэтсби верил в зеленый огонек, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым годом. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда — завтра мы побежим еще быстрее, еще дальше станем протягивать руки… И в одно прекрасное утро…
Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое».

Знаменитый элегический финал «Грозового Перевала»:
«Я бродил вокруг могил под этим добрым небом; смотрел на мотыльков, носившихся в вереске и колокольчиках, прислушивался к мягкому дыханию ветра в траве — и дивился, как это вообразилось людям, что может быть немирным сон у тех, кто спит в этой мирной земле».
Слово Р.Коэну:
Может, призраки Кэтрин и Хитклифа будут вечно скитаться по вересковым пустошам. Но мы чувствуем, что все разрешилось, что путешествие окончено — и его финал оставляет нас, быть может, опечаленными, но удовлетворенными.
Никакой из этих трех финалов не раздает награды и дома и не пестрит отрадными комментариями, и каждый может вызвать у читателя вопрос: «А что же было дальше?»

<Тут есть некоторая засада. Но к этому вопросу я вернусь в конце поста.>

Елена Хаецкая. «Как писать книги».
Автор тоже всем известный, и работа, что называется, по существу. По ее собственным словам, эту книгу она написала «для людей, которые не получили специального образования, но хотят писать художественные тексты или уже их пишут», — в том числе она называет авторов фанфиков.
Хаецкая настаивает, что надо различать между необходимостью сотрудничества с редактором — и попыткой переложить на него всю якобы «чисто техническую» работу. Второе — удел не любителей, а дилетантов: по определению Хаецкой, «любителей», которые не любят.
Дилетанта легко отличить в первую очередь по изумительному высокомерию. Зачем мне эта ваша грамматика? Я ее в школе ненавидел и теперь заниматься ею тоже не собираюсь. Я вообще по образованию физик-ядерщик, правда, по этой специальности не работаю, а работаю менеджером по продаже макарон. И не надо ко мне приставать с запятыми. У вас в издательстве на ставке сидит корректор, вот он пусть и корректирует.
Да, дружок. Корректор тебе откорректирует. А редактор — отредактирует. А стилист — создаст прическу и макияж. Но ни один мозговед не приклеит тебе мозг. Есть какие-то вещи, которые человек может сделать только сам.

По признанию Хаецкой, для нее как для успешного писателя Синтаксис и пунктуация оказался самым полезным из университетских курсов. Корректор-диверсант может вообще одними запятыми извратить смысл текста.
Напрасно люди думают, что все эти запятые — для неудачников, что главное — слова. Или нет, главное даже не слова, а Мысль и Самовыражение.
Ничего не выйдет. Без запятых, тире, точек, без кавычек и многоточий текст не зазвучит. Самовыражения не получится, Мысль не будет услышана. И тот, кто перекладывает эту заботу на плечи корректора, автоматически отдает важнейшую вещь — интонацию, звучание своего текста — в чужие руки. Корректор, конечно, расставит вам запятые. А вы подумали о том, что он расставит их, как сочтет нужным? Что он не поставит тире там, где оно бы, по идее, должно стоять — для придания фразе особенной, неповторимой интонации? Что он не станет морочить себе голову многоточиями, точкой с запятой, не разобьет фразу на две…

Синтаксические хитрости.
Примеры. Несобственно-прямая речь, если она подана правильно и вовремя, — очень хорошая возможность оживить текст. Неполное предложение. В нем есть доверительная интонация, есть пауза. Сравните:
«Он подошел к окну и выглянул. На улице шел холодный, мелкий, противный дождь».
«Он подошел к окну. Да, дождь. Противный, холодный».
Злоупотреблять подобными фокусами не стоит, иначе текст весь превратится в несобственно-прямую речь, а это, как ни странно, читателя здорово утомит. Но время от времени подобные куски хороши: они позволяют читателю не наблюдать, позевывая, как персонаж подходит к окну и выглядывает (много подробностей, связанных с бытовым жестом — это скучно), а как бы самому на миг вселиться в персонажа и выглянуть в окно.

Стиль и связанные с ним вопросы: совместимость, избыточность и пр.
Ограничусь несколькими примерами из многих, что приводит Хаецкая:
Слово «шок» — из мира, далекого от фэнтези. Оно из мира, где существуют психоаналитики и психотерапевты. Фразу «Принцесса шокированно посмотрела на Конана» я считаю неприемлемой. Принцесса может быть потрясенной, возмущенной, изумленной, разгневанной. Шокированной может быть секретарша главы финансовой компании, которую ущипнули за попу.

Отдельно я хочу сказать о том, что называю для себя «расчлененкой». Это употребление наименований частей тела, а также самого слова «тело».
«Черный плащ с капюшоном укрывал тело странника, и под ним лишь слегка угадывались короткие парные клинки, свисающие на массивном поясе. Его правая рука сжимала резной деревянный посох, а левая держала за узду уставшего коня гнедой масти».
Слово «тело» наводит на мысль о трупе. Поэтому когда в тексте плащ накрывает или покрывает тело, то первая мысль — отмучился, голубчик.

Появляется монстр — не пишите, что он был зеленый, пупырчатый, вонючий, с перепонками, выпученными розовыми глазами, острыми желтыми зубами, хлюпающим мокрым хвостом, кривыми когтями, круглыми, как раковина, большими мясистыми ушами и т. п. Уберите хотя бы часть определений. Если хвост хлюпающий — значит, он без вариантов мокрый. Если тварь болотная — значит, она вонючая. Когти — непременное условие монстра, про них не пишите, читатель и так знает. Дайте ему подключить воображение хотя бы чуточку.

Еще один момент, с которым сталкиваются авторы — так называемые «обязательные скучные сцены»:
Роман обычно задумывался ради каких-то эпизодов. Например, дико, просто безумно хотелось описать встречу героев, причем один переодет до неузнаваемости, а другой — в трудном положении (на проклятых галерах, например). И вот тот, который переодетый, смотрит на того, который на галерах, и испытывает разные чувства. А тот, который на галерах — бах, и узнал того, который переодетый. Вот это да!..
Ради этого эпизода придумываются герои. Под них подгоняются обстоятельства. Но дальше — о, дальше… Дальше же надо описывать что-то еще, потому что нельзя же питаться одними пирожными!
То есть кто-то куда-то шел, кто-то с кем-то говорил… Боже мой, о чем? О чем можно говорить? Чем они там вообще занимаются, когда не стоят на краю пропасти, под ураганным ветром?..

Далее даются рекомендации по выходу из этого тупика. Не пересказываю — здесь лучше припасть к первоисточнику.
Вообще именно книгу Хаецкой я бы рекомендовала прочесть в любом случае. Она выгодно отличается предпочтением конкретных примеров и советов — расплывчатым указаниям в стиле «избегайте банальностей, пишите захватывающе».
Е.Хаецкая. Как писать книги

И в заключение возвращаюсь к вопросу о развязках произведения. Подстава тут в чём: чтобы целиком оценить эффект финала, нужно отчетливо представлять себе ход всего сюжета. Коэн вполне ожидаемо взял свои примеры из англоязычной «школьной классики», которая памятна любому, вне зависимости от того, что составляло круг чтения человека после школы. Но у нас на этом месте — другие тексты. Вряд ли можно ожидать, что все мы хорошо помним, например, «Мидлмарч» Джордж Элиот.
Jana Krasovskaya недавно делилась в блогах сомнениями по поводу концовки фанфика. Если это кому-то интересно или полезно, сообщите: можно сделать отдельный пост по финалам русской классики, чтобы были видны эффекты и «механизмы» их работы.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 20 комментариев из 47

Мне ужасно хочется порекомедовать вам вот это произведение)) Я назову ее твоим именем
Показать 2 комментария

#ГП #фанфики #картинки_в_блогах
Еще маленькая рекламная пауза для этого колоритного дуэта))
Сокровищ в стуле, отнятом у Хагрида, не оказалось, и Северусу таки пришлось позировать для картины Блэка. Работал художник быстро, и через час эскиз был готов. Правда, Снейп на нем очень сильно напоминал объевшуюся летучую мышь, страдающую к тому же меланхолией, – при этом лицо было вполне узнаваемым, как шарж. Он возмутился и хотел уже порвать эскиз, но вмешался Люциус и потребовал у Сириуса дополнительно пятнадцать фунтов – за моральный ущерб.
– Иначе, – сказал он, – Северус имеет полное право подать в суд.
Когда приятели вернулись в квартиру Забини, Малфой объявил:
– Завтра, Северус, мы с тобой идем в театр.
– В какой театр? Зачем? – недоуменно спросил Северус.
– В «Современный экспериментальный театр». Ну, посмотреть на стулья, ты что, забыл? В одном из них нас ждет богатство. Наши шансы все увеличиваются!
Показать полностью
Показать 5 комментариев

#цветы_реала #язык
Вот это вот. Вот этот изящный каламбур в названии кафе, типа как бы реклама. Он у кого-нибудь еще рождает чувство смутного беспокойства и желания прояснить ситуацию?
Показать 7 комментариев

#даты #литература #психология #преподавательское #быль

Про Пушкина. Но вместо очередного вденьрожденного гимна будет другое: мне кое-что напомнили посты двух уважаемых блогожителей. Наберусь наглости выдернуть из них эпиграфы:
Против Пушкина ничего не имею, он крутой аффтар, но школа меня отвратила от него навсегда.
Veronika Smirnovahttp://fanfics.me/message342798

У Солнца нашего, Александра Сергеевича, потрясающий юмор и изумительная точность. Петь дифирамбы особо не буду, гений он и есть гений. Но как же им надоедали в школе!
Полярная соваhttp://fanfics.me/message375875

Так вот, что я вспомнила…
Конечно, нехорошо публиковать чужой текст без ведома автора (которого, кстати, и знать не знаешь). А тем более если этот текст является в некотором роде документом внутрислужебного пользования.
Но это случай из тех, о которых «1001 ночь» изысканно выражается: «Будь эта история написана иглами в уголках глаз, она послужила бы назиданием для поучающихся». Разве что возвратная частица «–ся» здесь лишняя.
И поэтому я ее расскажу.
Тогда на вступительных в вузы — на любые факультеты — еще писались в обязательном порядке сочинения.
И вот, изнемогши окончательно от фальшивых штампованных восторгов и желая почитать что-нибудь живое и искреннее, как-то раз я подсунула свободную тему:
ПИСАТЕЛЬ, КОТОРОГО Я НЕ ЛЮБЛЮ

Желание мое исполнилось.
Ниже привожу одно сочинение, с сохранением всех грамматических и прочих особенностей. Одна из них — дефицит знаков препинания — создает неожиданно сильный (хотя вряд ли запланированный) художественный эффект, который, без сомнения, все творческие личности сумеют оценить. Такая своеобразная синтаксическая смесь Хемингуэя с Джойсом. Так и слышится звучание монотонного, почти без пауз, голоса человека, который изнемог под бременем безжалостной судьбы.
Вот он, этот человеческий документ:
ПИСАТЕЛЬ, КОТОРОГО Я НЕ ЛЮБЛЮ
Эту тему я выбрал скорей всего из за того что было со мной еще в школе. Наша бывшая учительница по русскому языку и литературе очень любила А.С.Пушкина каждый ее урок начинался с того, что Зоя Александровна читала нам стихи, рассказывала о его жизни. У нас даже на уроке литературы вошло в традицию что хоть что нибудь но надо рассказать про его жизнь, прочитать стих, почему именно выбрали его.
Так как Зоя Александровна учила моих родителей, да и еще жила в нашем доме, она часто меня просила выучить какое нибудь очередное стихотворение. Как то придя к нам домой рассказала мне о его жизни о дуэле и сказала мне, что придя на следующий урок, пересскажу, то что она мне рассказала дома. Придя на следующий урок, я не смог рассказать то, что она мне сказала, вернее я рассказал но очень плохо как она сказала, что очень смутно, и я получил двойку. На следующий урок она снова спросила меня рассказать, на что я ответил: «почему все время я должен что то рассказывать про него, если он вам так нравится, почему все должны страдать из-за него», после чего она меня выгнала с урока и сказала чтобы я без родителей к ней на урок не приходил. Придя домой я сказал маме о прошедшем в школе, на что она мне ответила: «учительница уже старая, её нельзя обижать. Зоя Александровна учила меня твоего папу, и мы тагже рассказывали про него читали стихи, даже ездили с ней на места А.С.Пушкина, так что и ты уважай требования учителя и выполняй всё что она задает».
После этого случая Зоя Александровна гдето месяц меня не трогала, но когда она стала выводить предварительные оценки, то она мне поставила двойку, за то что я ей не рассказал его биографию и не выучил стих. В восьмой класс я был переведен условно с двойкой по литературе. На следующий год, она опять начала с меня. Я ей уже рассказал, вернее написал реферат, но Зоя Александровна все равно чемто но была не довольна, и поставила мне как она сказала: «Три на бумаге два в уме»
Вот так А.С.Пушкин стал неприятен для меня. Я доучился до девятого класса, в десятый класс я не пошел, так как учительница Зоя Александровна у нас в школе одна, да и девятый класс я закончил предмет литературу тройкой благодаря Пушкину. И вобще я думаю, что если человек и любит каково нибудь писателя, поэта, драматурга и так далее то не нужно достовать этим других.

Под сочинением по стандартной схеме подсчитано число ошибок: 10/20/3гр/5ст — и рецензия:
Сочинение по теме, в отношении содержания претензий нет.
Лучше бы было для всех (включая Пушкина и абитуриента), если бы Зоя Александровна доставала вас русским языком.

И ведь если этот бедный пацан не подавал на апелляцию, то он и до сего дня, должно быть, уверен, что пострадал за неуважение к Пушкину.
Эх, Зоя Александровна…
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 20 комментариев

Благодарю за такую замечательную рекомендацию. Все-таки писать такие отзывы - это настоящее искусство.
Показать 2 комментария

#ГП #фанфики #картинки_в_блогах
На правах рекламы. Коммерческой выгоды не извлекаю))
Котов она не любила еще больше, чем яблоки…

Он сидел на крыльце толстенькой рыжей пирамидкой, мокрой и шерстяной, и глядел на неё круглыми, полными тоски и вселенской печали глазами — и, помолчав, опять хрипло мяукнул.

Показать 4 комментария

#литература #даты #писательство

145 лет со дня рождения Гилберта Кита Честертона. Юбилеем не назовешь, но повод вспомнить есть. Автор всем известный, так что это не пиар, а просто что-то вроде публичного «спасибо».
За что — конечно, за превосходного патера Брауна. За полдюжины головокружительных романов-притч. Но особенно — за его публицистику.
К ней стоит прибегать, когда срочно требуется вдохновение. И это при том, что Честертон всю жизнь отстаивал как раз те истины, которые принято называть банальными — возможно потому, что многие люди (из тех, кого Честертон именовал «умниками») завоевывали свою репутацию их отрицанием. Что замечательно, эти банальные истины он ухитрялся завертывать в ошарашивающие парадоксы, после чего их уже сложно было игнорировать.
Как ни странно, чтобы защищать, да еще с таким азартом, эти азбучные вещи, нужна незаурядная смелость. И еще искренняя вера в то, что проповедуешь: иначе будешь смешным и скучным (это в лучшем случае).
Самое часто цитируемое высказывание о Честертоне принадлежит Дж. Б. Шоу: «Этот великий человек был, в сущности, всего лишь журналистом, но зато каким журналистом!»
Каким — можно представить себе уже из того, что его стихи читали по английскому радио в самый темный и в самый светлый час второй мировой войны. Если это не признание, тогда такой вещи как признание вообще не существует. Его искусством монтажа восхищался Сергей Эйзенштейн (который, говорят, и сам кое-что в этом деле смыслил), а С.С.Аверинцев (филолог, культуролог, философ, библеист и пр.) принадлежал к числу горячих поклонников этого «несерьёзного» журналиста. И с легким изумлением отмечал: «…честертоновское видение вещей сплошь да рядом бывает вызывающе неверным в конкретных частностях и неожиданно верным, даже точным, в том, что касается общих перспектив, общих пропорций».
Частные суждения Честертона и вправду могут быть субъективны, сомнительны, даже ошибочны (как мы можем заключить сейчас — сотню лет спустя). Нередко он вызывает и желание поспорить — но именно так, как это бывает, когда общаешься с живым и остроумным собеседником (шанс пробудиться от мозговой апатии). Один из его самых искренних почитателей — автор «Хроник Нарнии» — говорил: «Мне не было нужды соглашаться с Честертоном, чтобы получать от него радость».
Но что на самом деле обсуждают спорящие? Честертон прекрасно чувствовал, как часто люди попадают в ловушки слов, принимая за «факты» собственные конвенции и метафоры, и умел найти яркий образ для этой мысли:
Про Бернарда Шоу и даже про тех, кто много глупее его, обычно говорят: «Они хотят доказать, что белое — это черное». Лучше бы сперва подумать о том, точно ли мы обозначаем цвета. Не знаю, зовется ли белым черное, но желтое и розовато–бежевое белым зовется. Белое вино — светло–желтое, а европейца, чье лицо неопределенного, бежеватого, иногда розоватого цвета, мы именуем «белым человеком», что звучит жутко, как описание призрака у Эдгара По.
«Бернард Шоу»

И добравшись до заключения очередного честертоновского парадокса, обычно обнаруживаешь, что автор вывернул на вовсе неожиданную тропинку — и доказывает в действительности нечто совершенно иное. Вот характерный пример, где читатель даже не успевает возмутиться, как становится ясно, что его провоцируют:
Собственно говоря, полезней читать плохие книги, чем хорошие. Хорошая книга поведает нам об одной душе, плохая — о многих. Хороший роман расскажет нам о герое, плохой — об авторе. Мало того: он расскажет нам о читателе, и, как ни странно, тем больше, чем циничней и низменней была причина, побудившая автора писать. Чем бесчестней книга как книга, тем честнее она как свидетельство… Как многие истинно культурные люди, вы почерпнете из хороших книг лишь вкус к хорошим книгам. Плохие научат править странами и разбираться в карте рода человеческого.
«О книгах про светских людей и о светском круге»

Или вот вчера в блогах процитировали Марка Твена: «Классика — это то, что каждый хочет иметь в багаже прочитанного, но никто не хочет читать». На тему всем знакомой жалобы: классиков не читают, заученно повторяя чужие суждения о них. Казалось бы, что тут добавить? Только кивать: да, не читают, не понимают — ужас что делается, куда катится этот мир!.. Еще можно занять «базаровскую» позицию: вся эта макулатура устарела — туда ей и дорога, долой с парохода современности! Тоже не сказать чтобы свежая точка зрения.
Но Честертон и здесь делает неожиданный вираж:
Классик — тот, кого хвалят не читая. Несправедливости тут нет; это просто уважение к выводам и вкусам человечества. <…> Из того, что я необразован, не следует, что я обманут. Тот, кто не похвалит Пиндара, пока не прочитает его, — низкий, подозрительный скептик самого худшего толка, не верующий не только в Бога, но и в людей. Он подобен тому, кто остережется назвать Эверест высоким, пока не взберется на вершину.
«Нравственность и Том Джонс»

Честертон и сам много писал о классике — и ничуть не хрестоматийно, но всегда интересно и неожиданно. Эссе о Стивенсоне и Эзопе, о Байроне и сестрах Бронте, о Шерлоке Холмсе и Макбете, целая книга о Диккенсе… Смешные очерки типа «Об исторических романах» или «Как пишется детективный рассказ»: на поверхности — осмеяние писательских клише и ляпов, копнёшь чуть поглубже — советы профессионала от литературы, к которым стоит прислушаться.
Самый будничный житейский случай, самая затрёпанная журналистами тема — двойные стандарты общества («Полицейские и мораль»), СМИ, промывающие мозги простому избирателю («Человек и его газета»), — подаются так, что слово «штампы» никак не придет вам в голову. Честертон умел увидеть то, мимо чего люди привыкли проходить не замечая — особенно иронию жизни. Взять хотя бы историю о том, как подельник знаменитого гангстера, уйдя на покой, попытался опубликовать автобиографию, но был безбожно ограблен собственным издателем («Приятель Аль Капоне»)!
Не случайно подписчики газет, где печатался писатель, засыпали редакцию письмами, и его статьи пришлось издавать отдельной книжечкой. А в 1984 году избранная публицистика Честертона (потрёпанная цензурой, но спасибо и на том) вышла и у нас: «Писатель в газете».
Реплики Честертона часто звучат как афоризмы. Но и тогда они не выглядят готовой к употреблению расфасованной «мудростью», оставляя простор для размышлений:
…не бывает ни одного действительно умного человека, который вдруг не почувствовал бы себя глупцом. Нет ни одного человека высокого роста, который однажды не почувствовал бы себя крошечным. Есть люди, которые никогда не ощущают собственной незначительности, и вот они–то и впрямь незначительны.
«Сердитый автор прощается с читателями»

Люди, сентиментальные всякий день и всякий час, — это самые опасные враги общества. Иметь с ними дело — все равно что ранним утром лицезреть бесконечную череду поэтических закатов.
«Сентиментальная литература»

У всякого нормального человека бывает период, когда он предпочитает вымысел, фикцию — факту, ибо факт — это то, чем он обязан миру, в то время как фикция, фантазия — это то, чем мир обязан ему.
«Вымысел, нужный как воздух»

Поздневикторианская Англия вдоволь накушалась ограниченности и ханжества, привычно мимикрировавших под здравомыслие и высоконравственность. Так что начиная с середины XIX века поэтика нонсенса и парадокса расцвела в английской литературе: защитная реакция, средство вырваться из стен удушающего, шаблонного «здравого смысла». Честертону предшествовали — и сопутствовали — имена Э.Лира, Л.Кэрролла, Х.Беллока (кстати, его ближайшего друга), позднее — У.Гилберта, Р.Даля. С.Миллигана...
Парадоксы сопутствовали и судьбе самого писателя. Вот один из них: он был убежденным и пылким католиком. Тем не менее его часто упрекали в легкомыслии, непочтительности, поверхностном отношении к священным вещам. Так что рискну в заключение привести целиком его маленькое размышление на эту тему. Это — типичный Честертон. Шутливый и очень серьёзный, поверхностный и глубокий. Парадоксальный, как обычная жизнь.
ОБВИНЕНИЕ В НЕПОЧТИТЕЛЬНОСТИ
Иногда мне кажется, что еще на нашем веку вопросы красоты и вкуса разделят людей (то есть некоторых людей) так же глубоко, как разделяли их некогда вопросы веры и морали; что кровь оросит мостовые из–за расцветки ковров; толпы восстанут против моды на шляпки, и отряды вооруженных мятежников понесутся по улицам крушить дубовые панели и сжигать пирамиды ранней викторианской мебели. Скорее всего, до этого, конечно же, не дойдет: эстетика в отличие от нравственности не способствует внезапной отваге. Но дошло до того, что немало, даже слишком много народу проявляет в делах вкуса ту самую нетерпимость, бдительность, постоянную готовность к гневу, которые так естественны, когда спор заходит о добре и зле. Словом, для многих нынешних людей вкус стал делом нравственности. Надеюсь все же, что нравственность не стала для них делом вкуса. Например, в последнее время я получил немало гневных писем в связи с моей статьей о шуме. Показательно, что эта тема особенно сильно разгневала моих корреспондентов. Я прилежно защищаю вещи, которые многим не нравятся, — милосердие, например, мясо, патриотизм. Но еще никогда я не вызывал такого искреннего негодования, как теперь, после статьи об уличном шуме, который вообще не связан ни с добром, ни со злом и (как любовь к ярким краскам, которая мне тоже свойственна) относится к области сугубо личных вкусов. Правда, один из корреспондентов внес в этот спор почти моральную ноту. Он осудил меня за то, что я отпускаю шутки по поводу собственного смертного ложа. Не знаю, как ему ответить, разве что шуткой. Я действительно не понимаю, что можно делать еще, до поры до времени, с этим немаловажным предметом обстановки.
Во имя почтительности и других хороших вещей мы должны освободиться от этих взглядов. Абсолютно бессмысленно и нелепо запрещать человеку шутки на священные темы. И по очень простой причине; все темы — священны, других на свете нет. Любое мгновение человеческой жизни поистине потрясает. Каждый шаг, каждое движение пальца так глубоки и значительны, что, задумавшись над этим, мы сошли бы с ума. Если нельзя смеяться над смертным ложем, нельзя смеяться и над пирогом: ведь пирог, когда займешься им серьезно, приобретает тесную связь со смертным ложем. Если нельзя шутить над умирающим, нельзя шутить ни над кем: ведь каждый человек умирает, кто медленней, кто скорее. Короче, если мы не имеем права шутить на серьезные темы, мы не должны шутить вообще. Так и считали в старину пуританские аскеты (которых, кстати сказать, я глубоко уважаю). Они действительно считали и говорили, что шутить нельзя, ибо жизнь слишком для этого серьезна. Таков один из двух последовательных взглядов. Но возможен и другой — тот, которого придерживаюсь я: жизнь слишком серьезна, чтобы над нею не шутить.
Конечно, есть тут здравая разница, о которой и не догадывается мой яростный корреспондент. Смеяться можно над чем угодно, но не когда угодно. Действительно, нельзя шутить в определенные минуты. Мы шутим по поводу смертного ложа, но не у смертного ложа. Жизнь серьезна всегда, но жить всегда серьезно — нельзя.
Нравственный опыт учит нас не только этому. В одном, определенном смысле всё, как я говорил выше, и важно и серьезно; но в бытовом, обычном плане некоторые вещи мы можем назвать легкомысленными. Таковы галстуки, брюки, сигары, теннис, фейерверк, гольф, химия, астрономия, геология, биология и т. д. Если вам хочется быть торжественным, если вас просто распирает избыточная серьезность, прошу вас, употребите ее на эти вещи. Здесь она никому не повредит. Посмотрите на великолепных шотландцев и поучитесь у них: о вере они говорят шутливо, о гольфе — никогда. Вы не станете плохо играть в гольф оттого, что слишком серьезно о нем говорите, но можете стать плохим христианином, если будете слишком торжественно относиться к вере. Можно спокойно, без тени шутки говорить о галстуках, ведь галстуки не вся ваша жизнь — по крайней мере я надеюсь, что не вся. Но в том, что для вас — вся жизнь, в философии или в вере, вы не можете обойтись без шутки. Если же обойдетесь, ждите безумия.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 4 комментария

#язык #история
Тотального диктанта не предлагаю — а вот кто хочет в День славянской письменности на этимологию замахнуться?
Все в курсе, что многие русские слова образованы от других русских же слов, например: «спасибо» ← «спаси Бог», «петух» ← «петь», «мыло» ← «мыть», «медведь» ← «мёд + ведать» (Тот-Кто-Ведает-Мёд) и т.п.
Ниже приводится список из 20-ти слов. Проверьте сами своё чутьё: от каких слов они образованы? (Если не-филолог узнает хотя бы половину, это уже можно считать прекрасным результатом!)
Предупреждение: в некоторых случаях значение исходного слова было со временем сильно переосмыслено. Но и тогда сохраняется сходство звучания.
1. Будни
2. Волк
3. Врач
4. Запад
5. Желудок
6. Коричневый
7. Крестьянин
8. Масло
9. Народ
10. Очки
11. Плюшка
12. Повесть
13. Полтора
14. Раздор
15. Смородина
16. Сокровище
17. Сор
18. Спичка
19. Тварь
20. Трус

На вопросы отвечает Этимологический словарь русского языка / сост. Г.А.Крылов (СПб, 2005):
1. Будни ← будить
2. Волк ← волочь (Тот-Кто-Уволакивает)
3. Врач ← врать, ворчать (Пока меня не закидали тухлыми яйцами глубоко уважаемые мной представители благороднейшей профессии, уточняю: давным-давно эти глаголы имели нейтральный смысл: (непонятно) говорить, заговаривать (болезнь). Врач воспринимался кем-то вроде колдуна (а часто и совмещал обе эти функции). Позднее, с ослаблением суеверных представлений, слово приобрело значение «болтать»: в таком смысле оно употребляется персонажами русских классиков («Что ты, матушка, пустяки врёшь!»). Еще позже оформилось современное значение, и смысловая связь со словом «врач» была окончательно утрачена.)
4. Запад ← западать (заходить — о солнце)
5. Желудок ← жёлудь (по сходству формы)
6. Коричневый ← корица ←кора
7. Крестьянин ← христианин + крест (В простонародной речи долго бытовала форма «хрестьянин». Для сравнения: французское слово paysan образовано от le pays (страна, земля, область) → английское peasant. А вот немецкое der Bauer восходит к глаголу bauen — «строить»)
8. Масло ← мазать (исходный вид — «мазсло»)
9. Народ ← на + родить
10. Очки ← очи, око
11. Плюшка ← плющить
12. Повесть ← поведать
13. Полтора ← полвторого
14. Раздор ← раздирать
15. Смородина ← смрад (т. наз. полногласие: сочетание «ра» → «оро». Первоначально «смрад» означало просто «сильный запах»)
16. Сокровище ← скрыть
17. Сор ← с*ать (слово «мусор» никакой связи с «сором» не имеет)
18. Спичка ← спица
19. Тварь ← творить
20. Трус ← трясти(сь) (устаревшее значение слова — «землетрясение»)
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 11 комментариев

#картинки_в_блогах #времена_года

Даниэль Гарбер (1880–1958). Тохикон
Гарбер — один из самых известных американских импрессионистов. Учился (а впоследствии и преподавал) в Пенсильванской академии изящных искусств (Филадельфия). Один из основателей художественной колонии «Новая Надежда».
Чаще всего Гарбер писал романтизированные медитативные пейзажи.
Ручей, парк и долина с индейским названием Тохикон — национальный природный памятник штата Пенсильвания.
Глубина пространства на картине передается за счет контраста: четкая кружевная вязь листвы и ветвей на переднем плане — и погруженный в атмосферную дымку противоположный берег, где дома соседствуют с небольшими рощицами.
Показать 2 комментария

#книги #пиар
Шон Байтелл. Дневник книготорговца. М.: Азбука-Аттикус, 2018.
Автор — очень наблюдательный и довольно-таки ехидный шотландец, хозяин огромного букинистического магазина. Это его дневник (non-fiction) за 1 год.
Радости и печали книготорговли, весьма колоритные сотрудники и просто знакомые, а также своеобразные (иногда) клиенты:
Покупатель подошел ко мне и сказал: «Я посмотрел все книги на «В» в отделе художественной литературы и не нашел ни одной книги Райдера Хаггарда». Я посоветовал ему посмотреть в секции под буквой Х.
Показать полностью
Показать 11 комментариев

#фанфики #попаданцы
Гляжу на аннотацию макси про попаданца, со скромной оговоркой автора, что в ассортимент услуг для героя входят рояли в кустах.
И вот думаю, что в принципе-то ничего нет и странного, что «попаданец обыкновенный» – это МС с роялями. Нормальная статистика. Предположим, на одного МС, случайно загремевшего куда-то там, должно приходиться ≈ 999 попаданцев без суперспособностей и без роялей. И даже без знания канона. И что мы в этих 999 случаях будем иметь?
Ангстовый драббл. Примерно вот такой:
Попаданец Вася Пупкин:
- Блин, эт чё за ку-клукс-клан, нах?!
Пожиратели Смерти:
- Маггл!!!
The end.

Попаданка Дуня Толстопятова:
- Ой, лес! А чегой-то он с виду… запретный какой-то…
Вдалеке слышится топот приближающегося стада кентавров.
The end.

Хорошо, конечно. Динамично. Но как-то маловато.
И потому, имхо, полноценно-объемные попаданские истории с неизбежностью будут посвящены похождениям оставшегося 1 ‰ героев, на которых хватило роялей.
Вздохнем же сочувственно по невоспетым 999 ‰ - ведь на их месте мог оказаться любой из нас!
Показать 20 комментариев из 22

Психоделическая интерпретация:
Тайный смысл мультфильма «Ёжик в тумане»
Похоже, что автор решил приколоться, но слегка увлёкся — и получилось как раз посредине «в шутку / всерьёз». Визуальный ряд подобран забавно.
А народ в комментах искренне негодует на тему «Ёжик не такой!!»)))

#ГП #фанфики #длиннопост #цитаты #юмор (и не только)

Опять Burglars' trip. Была идея написать продолжение поста про Айса и Фэйта — насчет некоторых технических приемов, которые автор использует, — но внезапно получилось совсем другое. В Интернете попалась жалоба: «вот, такая смешная история, а если цитировать, так надо выписывать всё, потому что иначе непонятно...»
Юмор у этого автора действительно очень тесно связан с контекстом. И всё-таки кое-что можно выделить и даже слегка упорядочить.
Вот он — первый энциклопедический мини-словарь от valley!

адаптация и прагматизм, или Хочешь жить — умей вертеться:
— Томми настолько впечатляющ и склонен к таким внезапным и грандиозным крахам, что грех не заработать на этом. Отдельный банк даст нам с тобой возможность определить в точных цифрах, сколько мы заработаем на очередном пришествии Темного Лорда. Потом банк закроем, а если Томми возродится снова, откроем «Возрождение – 2».
***
— Ты не против?
А я могу быть против?
— Нет, Север, — холодно улыбнулся он. — Не можешь.
— Тогда я за.

бессмертие:
— Я не хочу умирать, пожалуйста, не надо. Неужели нельзя что-нибудь придумать?
— Вообще-то нет, — наконец ответил Кес. — Вон Томми тоже не хотел умирать — смотри, до чего доупражнялся: и с глазами проблемы, и очки надеть не на что.

Вещий Дар:
Вот откуда эта дура всегда точно знает, когда и что нужно напророчить, чтобы всем тошно стало?..

воспитание:
— Маленький Поттер на метле. Видишь, нормальный был ребенок. А что твой Дамблдор вырастил? Его даже Шеф боится.
***
— Никогда не пытайся применять запрещенные заклятия, Драко. Это ни к чему. Всегда можно найти что-то более приемлемое, но с аналогичным действием.
***
Довольно глупо всю жизнь идти к целям, поставленным в шестнадцать лет. Достойно. Но глупо.
***
— Денег я тебе не дам. Такое простое решение в принципе нерешаемых проблем отвратительно влияет на характер, тормозит развитие личности, сужает кругозор и пагубно сказывается на мировоззрении.
***
— На свете очень много сирот. Не каждый становится Темным Властелином.
— Так не у каждого получается.

гендерное, или Мужской взгляд на женское мышление:
…она так и знала, что Кес вырастит из меня чудовище. Ну, раз знала, так что же ее теперь удивляет? Где логика?

глобализм:
Не стоит думать сразу обо всем человечестве: это опасно для хорошо структурированного мышления.

гносеология:
В нашем мире присутствует прочная иллюзия логики, но не она сама.

гордость, фамильная:
— Он пьет кровь?
— Конечно.
— Подожди. Ты видел много раз, как он перегрызает кому-то горло и…
— Ты совсем рехнулся?! Нет, конечно! В моей Семье не пьют из горла! Что за дикость?

дамбигадство)))
— Такая концепция твоего характера раскрывает тебя как лжеца, а Севочку — как идиота.
— Почему идиота?
— Ты не выполнил свою часть сделки. Вы же поменялись. Он стучит на Томми, а ты спасаешь девушку. Девушка погибла, а Севочка так дятлом и остался. С какой стати?
— А куда ему деваться?
— Я же говорю — идиот. А ты...
— У меня высокие цели.
Что у тебя?
— Не придирайся.
***
— Мне повезло, невероятно повезло, что у меня есть ты, Северус.
Мне бы еще когда-нибудь везло. Всем вокруг почему-то везет. Кроме меня.

двойные стандарты:
Я категорически не желаю, чтобы человек, которого я имею неосторожность считать «своим», начал оценивать мои поступки с точки зрения абстрактных понятий. Таких как общественное благо, добро, зло, черное, белое, подлость, честность. Это не друзья. Это самые страшные враги, потому что им удалось убедить тебя, что ты им должен за их к тебе отношение, а сами воспринимают тебя в соответствии с твоими действиями.

диета:
Шоколад не ем. Я его теперь пью. Просто из вредности.
Зато не пью вино. Как будто, кроме вина, у меня выпить нечего.
***
— …а в течение семи дней, предшествующих последнему дню луны, запрещается всякая пища, за исключением сладкой воды... В последние три дня ты должен призывать, помимо твоего бога и богини, также Трех Великих Старших Богов… всех, кто осмеливается ступать на давно забытые тропы и отправляться в странствия по неведомым землям, среди Пустошей и ужасных чудовищ Азонея…
— Я так понимаю, что если семь дней не есть да еще незнамо что призывать, то компания «чудовищ Азонея» тебе обеспечена по определению.

дискуссии:
Встреча с истиной плохо переносима и часто вызывает ярость.
***
Лучшая тактика по отношению к детям, психам и просто хамам. Удиви — и они сразу теряют ориентиры.
***
Переход нашей дискуссии на уровень «плохой — хороший» ясно указывает, что ее пора заканчивать.

комплимент — искусство тонкое, или Как быть учтивым с Тёмным Лордом:
— Я не стану заключать с тобой никаких сделок, старый торгаш!
— Боже мой, Томми, неужели у тебя еще и для идеалов место осталось? Поистине, чем больше тебя узнаю, тем больше поражаюсь.

любовь к ближнему:
— Тебя любят окружающие. Разве это плохо?
— Это подозрительно.

молодость:
Почему-то любая гадость, если она происходила давно, вызывает чувство легкой ностальгии по ушедшим временам.

мораль и этика:
Единственное, чего я так и не понял — почему заклинания и ритуалы считаются черномагическими и являются запрещенными, если приносят такую несомненную пользу?
***
— Он не может лгать... — задумчиво глядя на меня, произнес Лорд.
Как это не могу? Что ж я, совсем идиот?
***
— Фаджа совершенно не интересует законность.
А кого она интересует? То есть интересует, конечно, но только в том случае, если закон на твоей стороне. А если нет — то о чем может быть речь.
***
Если тебе больше шестисот лет, то можно вести себя уже как угодно.

образование, школьное:
До сих пор помню рецепт любовного зелья от Вантес Вотс. Однажды рассказал о нем Айсу. Он уверял, что я все перепутал — и это усовершенствованный вариант пургена.
***
— Можешь поверить человеку, проработавшему в школе четырнадцать лет. Если тебе отвечают, это вовсе не значит, что перед этим удосужились подумать.
***
— Сначала ты учился, потом искал бессмертие, потом стал учителем — и развлечения твои приняли форму уже и вовсе катастрофическую.

оптимизм:
— Тут только говорится, что если все правильно сделаешь, то «Боги даруют тебе умереть до того, как Древние снова воцарятся на земле!»
— Ну, слава Богу. А то я уже испугался.

переводческое:
— «Аль Азиф». Гм… Ну... очень приблизительно это можно перевести как «вой ночных демонов».

политика и политики:
Я лучше буду бояться и слушаться человека очень больного и страшного, но одного, — чем дюжину бюрократов, которые сами не знают, что сделают завтра — да к тому же все время сменяются один другим.
***
Все-таки Министр магии — волшебная должность. Попадающий на нее автоматически теряет мозги. Они самопроизвольно остаются в его прошлой жизни.
***
Все великие идеи лучше идут в массы по осени.
***
Я спал.
Спал, и снилось мне, что я слушаю Темного Лорда.
Проснулся, и действительно — слушаю Темного Лорда. Причем говорил он то же самое, что и во сне.

прогресс:
— Единственное правило цивилизованного существования общества у нас теперь называется сатанизмом?
— Как раз теперь и не называется. Но называлось. Последние две тысячи лет.

самоидентификация, или Оборотное зелье и сложности магического мира:
«Айс, Кес угрожает Дамблдору напасть на Азкабан, если тебя (зачеркнуто), то есть меня не выпустят. Напиши ему, скажи, что ты (зачеркнуто), то есть я не хочу, чтобы меня (зачеркнуто), то есть тебя освобождали.
Л. (зачеркнуто)
С. (зачеркнуто)
Дьявол (зачеркнуто)»

слэш))))
— Какие, однако, затейливые фантазии приходят в голову нашим английским лордам!
— Ничего не затейливые, — я смутился. — Обычное дело...
— Да ну? Это где обычное дело? Впрочем, вам, конечно, виднее, лорд Малфой.
***
— Не переживай, его быстро поймают. И «поцелуют». Забудь о нем.
— Я сам хочу его поймать, — вдруг сказал Айс, уставившись в камин, и взгляд у него стал мечтательным. — И убить. Я всегда хотел его убить.
Хорошо, что не поцеловать.

сотрудничество, продуктивное:
— Я могу тебе помочь?
— Да.
— Что нужно сделать?
— Не мешать.

спорт:
Я не гриффиндорец, чтобы завидовать тем, кого лупит по голове бладжер.

судьба (имеет человека), или К вопросу об активной жизненной позиции:
У меня «что-то случилось» — уже давно не действие, а состояние.
***
— Ты совершил столько ошибок, что самое время подвести под них какую-нибудь теорию.

тщеславие:
Хорошо, согласен. Я тщеславен. Мы с Кесом нашли у меня всего один смертный грех — и раскаяться в нем я никак не могу: раз уж у меня нет никаких достоинств, то хоть грех пусть будет. Все-таки некая форма индивидуальности.
***
— Или крылья, или хвост. Что-то одно. У тебя бы получился грандиозной красоты хвост. Но это всегда за счет крыльев.

эвфемизмы и «заместительные»:
— Ты считал меня абсолютным дураком, да?
— Нет. Я считал тебя человеком, полностью довольным своим мировоззрением и ни в коем случае не готовым его менять.
***
А это хорошая идея — называть врожденный идиотизм непредсказуемостью.

эстетические критерии:
— Попробуй посмотреть на Шефа не с точки зрения эстетики, а с точки зрения… современного искусства. Вполне так гламурненько. В готичном стиле.

© Burglars' trip (1)
© Burglars' trip (2)
© Burglars' trip (3)
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 11 комментариев

#картинки_в_блогах #времена_года

Данте Габриэль Россетти (1828-1882). Грёзы
Английский поэт и художник итальянского происхождения, принадлежавший к братству «прерафаэлитов». Прерафаэлиты культивировали символизм и значительность живописных сюжетов, яркие краски и изысканные, стилизованные формы.
В «Грёзах» достигнуто идеальное равновесие между человеком и природой. Фигура молодой женщины как бы вписана в раму из густых ветвей платана, на которых набухли цветочные бутоны; но эта «рама» не менее значительна, чем помещенный в нее «портрет». Картина может быть прочитана двояко. Это аллегория — весна, воплощенная в образе юной красавицы. И вместе с тем это метафора («внутреннее через внешнее»): цветение весенней природы отражает душевное состояние девушки, погруженной в сны наяву…
Показать полностью
Показать 7 комментариев

#фанфики #юмор
Наткнулась случайно на фанфик аж 2011 года – Наследник
По-моему, до меня на него наткнулась Роулинг. Правда, она придала событиям более традиционный поворот – но от этого, кажется, веселее не стало:
— Перепела в карамельном соусе, мой повелитель, как вы приказывали, — сказал Люциус, держась за спинку кресла, чтобы не упасть. Очень уж у него дрожали ноги.
— Не хочу перепелов! Хочу апельсинов!
Люциус возблагодарил всех богов и Мерлина, когда дверь открылась и вошел Северус. Потому что ни у кого так не получалось успокаивать Волдеморта, как у Снейпа.
— Вам нельзя волноваться, мой лорд, — с порога сказал Северус. — Успокойтесь, дышите ровно. Думайте о ребенке. Беременным нельзя цитрусовые. Сейчас Добби сделает вам кашку.
#ПД #мпрег
Показать 3 комментария
Показать более ранние сообщения
ПОИСК
ФАНФИКОВ











Закрыть
Закрыть
Закрыть