↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Войти при помощи
Картинки ссылками
До даты

Все новые сообщения

#забег_орга_забега #обзор

Полгода назад, в тоскливом октябре, я проводила забег волонтера для конкурса "Самайнская жуть". Забег в тот раз выдался потрясающе активным, и в награду я обещала всем бегунам написать обзоры на те их истории, которые мне особенно нравятся. Награда спорная, сами понимаете, а то пришла тут, высказала свое ценное мнение...
Но тем не менее.
Многие наверняка уже забыли о моем неосторожном обещании, потому что я утонула в реале, и с тех пор меня не видели. Но о своем обещании помню я, и теперь, когда летний ветер предвещает освобождение...

Продолжаю свой "призовой забег".

Напоминаю: в прошлом выпуске я написала обзор на замечательную (до сих пор одну из моих любимых!) историю "Жизнь на излете" Яроссы. Всем, кто не читал, рекомендую прочитать (не обзор - историю!).

Сегодня же приз получает...
Ellinor Jinn. Две жизни Дровосека. Фанфик по "Волшебнику Изумрудного города". Постканон: события истории происходят сразу после шестой книги, когда приключения знакомых нам с детства героев наконец завершаются.
Внимание: в обзоре - спойлеры. Много спойлеров!!!

Примечания:
Начало фика — сразу после конца шестой части канона.
Железный Дровосек у нас персонаж чувствительный, и слёзы льёт часто)
Обращения к читателю — это по-волковски так)

Дорогой автор! Если мне, знающей канон, будут мешать обращения к читателю, то дело только в том, что вы неудачно их вставили, так что я буду ругаться.
Если меня, знающую канон, будет раздражать то, что Железный Дровосек все время слезы льет, значит, он слезы льет не к месту, так что я буду ругаться.
Так что не надо оправдываться, пока в вас еще не полетели шишки: вас это не спасет :)

Спойлер для автора (читать, если нервы уже отказывают):
Какие шишки... Здесь кактуса мало!
Акция "забег орга забега" во многом была придумана для того, чтобы заставить меня написать отзывы тем историям, которые в свое время так во мне отозвались, что слов я просто не нашла.
Я ревела над историей Дровосека тогда. Я реву над историей Дровосека сейчас. У меня сердце разрывается, автор! В первой части вы слишком жестоки.
Но это все равно просто чудо какое-то.

Итак, начинаю обзор!

Для тех, кто плохо помнит канонную историю Дровосека:
Дровосек был жевуном. Он был влюблен, его избранница отвечала ему взаимностью, и они уже собирались жениться, но злая тетка невесты Дровосека решила расстроить свадьбу и обратилась за помощью к злой колдунье Гингеме. Гингема заколдовала топор, и он отрубил Дровосеку сначала ноги, потом руки, а затем и голову. Но Дровосек не погиб: он был дружен с кузнецом, и тот раз за разом заменял ему отрубленные части тела железными. Но когда Дровосек стал полностью железным, он понял, что не может больше любить свою невесту, ведь у него нет сердца!
С тех пор обретение сердца стало его заветным желанием.
Он присоединился к Элли в ее путешествии в Изумрудный город, Гудвин дал ему шелковое сердце, а народ Фиолетовой страны, мигуны, позвали Дровосека на должность правителя, Дровосек согласился...
И все у Дровосека было хорошо!

Вам тоже кажется, что здесь пропущено нечто очень важное? К своему стыду, вынуждена признаться: зачитавшись книгами, я в свое время вообще не обратила на это внимание. А автор обратил!

Как можно догадаться из названия, эту историю можно поделить на две.

История Первая
Энни улетела, вернулась к Элли, и шелковое сердце подсказывает Дровосеку, что больше сестры не вернутся в Волшебную страну. Железный Дровосек возвращается в Фиолетовую страну и по пути заглядывает в Голубую страну, где живет его возлюбленная, та, ради которой он так желал обрести сердце. А та, конечно, уже вышла замуж за другого.

Я вот сейчас перечитываю эту историю - и в который раз плачу. Потому что дело даже не в том, что здесь написано: сюжет прост и незамысловат. Дело в том, как.
Дровосек возвращается в родную деревню, где он знает каждого и где каждый знает его. И он - чужак. Причем эта чуждость проявляется вовсе не во враждебности старых знакомых, не в том даже, что они не рады его видеть. Она - в маленьких болезненных деталях.
— Мелида? А где Виана? Ты же жила по соседству! — выпалил он и от волнения так стиснул золотое топорище, что на нём осталась вмятина.
Жевунья так и всплеснула руками.
— Дровосек! Ты вернулся!
Он коротко кивнул. В Когиде давно перестали звать его по имени — с тех пор, как заколдованный Гингемой топор отрубил ему вторую ногу.
А ведь с ног все только началось! Сначала ноги, потом руки, потом - голова... А они уже отказались от его имени.
Мелида его знает, помнит его, смотрит на него с сочувствием - но...
— Ты только ничего плохого не делай! Ей и… — вдруг испугалась Мелида. — Ты исчез, и никто не знал…
И глядя в её расширившиеся глаза, Дровосек вдруг словно увидел себя со стороны: железный великан с огромным сверкающим топором, который он с лёгкостью закинул на плечо, развернувшись к дому напротив.
Это больно. А еще Дровосек здесь очень... трогательный какой-то. Будто чудовище пытается не напугать детей и не понимает, как это сделать.
Это одиночество.
Эта история очень горькая, тоскливая - но очень... Дровосековская. Совершенно беззлобная.
Мелида, старая соседка, смотрящая на Дровосека с искренним сочувствием.
Виана, беззвучно плачущая, потому что он вернулся, наконец вернулся, но слишком поздно.
Нот, которого Виана когда-то называла братишкой и который теперь неуверенно застыл на пороге, потому что не знает:
приветствовать ли ему старого знакомого или спасать семью. Что было бы, в общем, бессмысленно.
Они все ведут себя... не то чтобы достойно, это не то слово - но очень по-человечески, по-доброму, так, как хороший человек поведет себя с когда-то любимым, но бывшим и уже незванным другом.
И слезы Дровосека едкие не только потому, что от них его снова разъедает ржавчина, но потому что он сам об этом мечтал. И все-таки он желает им счастья, потому что... ведь никто не виноват. Кроме самого Дровосека.
Потому что намостился он дорог и сам так боялся последствий возможных действий, что так ни на что и не решился. Сам себе злобный Буратино. Заслужил. Своими скитаниями, своим бегством - тем, что слишком боялся своего страха, чтобы решиться на поступок.
Да и на что он надеялся, бросив Виану на столько лет? Почти забыв ее - или пытаясь забыть - в круговерти приключений. Если он даже сейчас не до конца уверен, что привело его в знакомую деревню. А страх сбылся.

На самом деле, меня в этой истории убивает еще и то, что все вышло очень по-дурацки - и по-дровосековски. Потому что, увы, у меня нет ни малейших сомнений, что если бы возлюбленная Дровосека в каноне не решила хранить ему верность вечно (а мы не знаем, что она решила, да осталась ли жива вообще, спустя столько лет, но если да - то... нет, а чего ждать-то? У моря погоды?), то все было бы именно так.
Потому что история Дровосека - если бы, конечно, Волков не оставил конец этой романтической драмы за кадром; мне вообще кажется, что весь этот кошмар - косяк не столько Дровосека, сколько Волкова, а то столько страданий из-за этого сердца - и как сердце появилось - так все, любовь прошла, завяли помидоры, и вообще бес в ребро - давайте отправимся на поиски приключений... Мужчины, ага...
Прошу прощения. Так вот. История Дровосека - это история Рыцаря из средневековой баллады, влюбленного в Даму своего сердца, и эта история может закончиться только трагически, причем не потому, что этого требуют обстоятельства, а потому что так велит рыцарская натура.
Шестилетний ребенок, читающий "Волшебника Изумрудного города", понимает, что у самоотверженного чуткого Дровосека, который все время рискует заржаветь из-за собственных слез, со способностью чувствовать все в полном порядке. Этого не понимает только сам Дровосек.
И это же надо было так накрутить самого себя, чтобы уйти даже не из-за мысли, что его невеста, любившая живого человека, может не любить ходячий кусок железа, а из соображений, что раз у него теперь нет сердца, то и любить он не может.
Любить не может - и при этом больше всего мечтает веруться к возлюбленной уже с сердцем и наконец жениться на ней.
Дровосек вообще отличается сентиментальностью, склонностью к воспоминаниям и сожалениям, и...
И слабоволием. Таким, которое раздражало даже шестилетнюю меня.
Да. Он - тот самый человек, который вернет себе сердце и потом будет десятилетиями мостить дороги Фиолетовой страны, ввязываться в приключения и вообще изображать бурную деятельность только для того, чтобы не столкнуться с отказом, чувством собственной ненужности и одиночеством. Причем неважно, если в первые годы вероятность счастливого исхода еще достаточно велика, ведь проще заранее погрязнуть в сожалениях...
Прошу прощения, мне просто всегда обидно, когда люди сами себе так портят жизнь. И в этой истории мне очень больно - хоть и правда что посеешь, то и пожнешь. Но автор так описывает это горе, что даже понимание справедливости такого финала уже никак не утешает.

Он лежал, устремив бессонные глаза в темноту, и ждал. А утром он взял топор и пошёл рубить дрова — бесцельно и яростно. И на следующий день. И на следующий. Он ждал — чего-то... Дожди в Волшебной стране случались редко.
Если эти строчки наполняют душу тоскливым предчувствием чего-то страшного - потому что он, конечно же, думает, что несколько дней ничего не изменят, и он навестит потом Страшилу и Льва, только дождется... дождя, то следующий абзац меня доконал. Я плакса, и я знаю это, но я в первый раз ревела и сейчас, перечитывая для обзора, тоже реву.
Описание дождя здесь очень сильное.
Очередная капля как-то слишком громко ударила в металлическую голову. Другая попала прямо в глаз, и тот сразу же перестал видеть. Мир стал плоским и серым. А время растворилось в частоколе дождя. Смешалось прошлое и настоящее… Надо просто вернуть всё назад! Дровосек подождёт прихода Элли, а потом она спасёт его, он добудет у Гудвина сердце и сразу вернётся к невесте! <...> Дровосек знал, что стоять придётся долго — в ожидании Элли, которая никогда не придёт. Он встал поустойчивее и воздел топор.
У того самого дерева.
Так нельзя поступать с читателем, для которого "Волшебник Изумрудного города" - любимая сказка детства. Это пусть справедливый и логичный, но слишком взрослый конец, и... и я так не играю!
Хотя, конечно, первая история - уже завершенная, цельная, правильная и очень красивая.

А дальше идет "перемычка", в которой мы узнаем, что вся первая часть - это... сон.
Я прочитала тысячу и один фанфик, где драматичная, красивая история оказывалась сном, кошмаром - и после этого меня возвращали в реальность и показывали резвящихся детей на лужайке. Пасторальный пейзаж, любовь, счастье. И вроде бы даже написано хорошо - а струна лопается, музыкант фальшивит...
И я, уже ревущая после первой части, непременно разочаровалась бы, не будь перемычка оформлена именно в виде того самого авторского обращения:
Но нет, читатель! Это же Волшебная страна! Здесь говорят птицы и звери, живут смешные маленькие человечки, едва достающие взрослому до плеча. Здесь мыслят, дружат и любят странные существа из соломы или железа с мозгами из отрубей и сердцами из опилок. Здесь дорога, вымощенная жёлтым кирпичом, ведёт в сказочный Изумрудный город с высокими башнями, а на шпилях сияют настоящие изумруды. Неисчислимы чудеса твои, Волшебная страна. Железное тело не нуждается в отдыхе, железные глаза никогда не смыкаются, но иногда ты даришь сновидения даже таким существам. И не всегда эти сны безоблачны, как твоё голубое небо.
Во-первых, мне очень нравится вот эта фраза: "иногда ты даришь сновидения даже таким существам". Так как весь этот абзац - обращение к читателю, то, получается, и сны таким существам дарит читатель? Ведь эти существа населяют его собственные сказки, его собственные сны - и неужели в своем воображении читатель не может вмешаться в их судьбу?
Ведь... я не помню, чтобы Дровосек в книгах нашел счастье со своей возлюбленной. Он занял пост правителя Фиолетовой страны, решал проблемы мигунов, ввязывался в приключения со старыми друзьями - и, пусть склонный к сентиментальности и ностальгии, кажется, был счастлив. Настолько, что, честно говоря, я сама в свое время забыла, что история Дровосека началась именно так: с расстроенной свадьбы.
И почему-то именно первая история, в которой Дровосека уже никто не ждет, в которой он мостил дороги и боялся вернуться и спросить, нужен ли, - кажется той самой, настоящей, случившейся после того, как счастливый читатель, верящий, что все в конце концов всегда будет хорошо, улетел вместе с Энни из любимой сказки.
И, может, поэтому мне все кажется, что Первая История - то, что было, то, что так и осталось бы единственной правдой, если бы читатель не верил отчаянно в чудо и не хотел, чтобы все было совсем не так.
Во-вторых... Все-таки "Волшебник Изумрудного города" - это сказка моего детства, которую я зачитала до дыр, которую я нашла уже даже здесь, в Израиле, вся серия вот прямо сейчас стоит у меня на полке, потому что я себя без "Волшебника Изумрудного города" с иллюстрациями Владимирского просто не представляю.
И я, честно говоря, не уверена, что смогла бы принять такой финал.
Так что, автор, большое спасибо, вы услышали мой крик души!

Итак, История Вторая.
Железный Дровосек просыпается в своих покоях в Фиолетовой стране, Виана спит рядом...
Потому что Дровосек все-таки вернулся за ней! Сразу после того, как получил сердце! Решительно и отчаянно!
И это сразу греет мою читательскую душу, потому что вот такому Дровосеку, который не ведет себя как тряпка, а идет к цели и не бросает возлюбленную на кучу лет просто потому, что ему страшно, я уже желаю всяческого счастья.
Итак, Виана спит рядом, и все...
Не все.
Во-первых, потому что Дровосек - все еще мятущаяся душа, которая не может оставаться в стороне от бед мигунов, друзей, знакомых зверюшек...
И жили Дровосек с Вианой… неспокойно жили. Уходя в очередной раз на войну или на помощь друзьям, Дровосек вынужденно оставлял Виану с Лестаром и Фрегозой.
— Ты куда? — испуганно воскликнула Виана ему вслед. — Опять война?..
Впрочем, Виана и сама - не хрупкая дама, а вполне себе мужественный жевун... изобретательная девица с характером - и при этом добрым нравом.
Но ведь все-таки дама... А у Нота уже трое детей...
(Тут спасибо автору за то, что Нот нашел свое счастье и в этой истории, потому что он своим поведением мне понравился уже в первой. И спасибо за то, что Виана и Дровосек поддерживают общение с жевунами из родной деревни.)
Во-вторых, в реальности после кошмара обязательно должны быть пасторальные пейзажи и резвящиеся дети. А какие же дети могут быть у Железного Дровосека?
И, пожалуй, сюжет этой истории, на этот раз счастливой, еще более незамысловат: старый уже кузнец помогает Дровосеку еще раз.
Но и эта история волшебна тем, как написана.
(Кроме того, что это просто красиво - как красива и первая часть! Люблю стиль этого автора. Описания, ритм - ми!)
Во-первых, потому что когда буквально железный человек всерьез поднимает вопрос детей - это... мило. Очень.
Во-вторых, потому что:
И Дровосек, осторожно сжав в пальцах душистую каштановую прядь, смущённо спросил:
— Ты говорила, что любила бы меня из без сердца…
— Конечно, любила! — горячо подхватила Виана. — И незачем было так далеко ходить! Ты был таким же и без этого, — она показала ладонью на заплату в его груди, под которой скрывалось шёлковое сердце, подарок Гудвина.
Дровосек торопливо кивнул, стараясь скрыть неловкость. Но план созрел в голове с такой скоростью, как если бы его придумал Страшила.
И, наверное, это именно то, что я хотела бы увидеть в фанфике по "Волшебнику Изумрудного города".
Даже шестилетний ребенок, читающий эту сказку, понимает, что Гудвин, в общем-то, ничего и не сделал: у Страшилы не было мозгов, но он все равно уже был совсем не дурак, у Дровосека не было сердца, но он и без того мог любить и любил, Лев же просто был храбр, ему не хватало только веры в себя.
Но если сила волшебника измеряется в сотворенных чудесах и исполненных желаниях, то Гудвин и правда был великим волшебником. Потому что так ли важно, что все дело в специальных очках, если ты всю жизнь живешь в Изумрудном городе? Важно ли, что сердце - шелковое, если ты веришь, что оно настоящее, и больше не боишься любить?
Чудеса случаются с теми, кто в них верит, а Гудвин этой верой одарил всех, кто о нем слышал.
И чудеса случались - тем более чудесные, что часто их пришлось исполнять самим.
И Дровосеку, самому себя убедившему, что раз нет у него сердца, то и любить он не может, для веры нужен был символ, ведь мысль, что можно любить даже без сердца, это... ну это же просто безумие!

Странно, наверное, говорить о развитии характеров в детской сказке, но это именно тот последний шаг, который герои Волкова должны были совершить. Отказаться от символа и переложить веру в самих себя, самим признать, что дело вовсе не в опилковых мозгах и не в шелковом сердце, а в них самих.
И какая же сцена хорошая, а!
Это ведь прыжок доверия.
"Будешь ли ты любить меня и без сердца?" - это ведь большое и очень страшное для Дровосека сомнение.
Кстати говоря, оно само по себе уже тоже показывает развитие характера, потому что годы назад вопрос прозвучал бы как: "Буду ли я и без сердца любить тебя?"
Виана же в это мгновение вообще не понимает, что у Дровосека в голове, но отвечает без колебаний и раздумий, будто это так же очевидно, как то, что небо голубое.
И она же отвечает ему и на старый вопрос: "И я тебя буду любить, и ты меня любить будешь, потому что сердце не изменило в тебе ровным счетом ничего".
А Дровосеку этого достаточно - и он идет на риск.
И я, держа в уме Дровосека из Первой Истории, все думаю, как тяжело бы это решение ему далось, оставь волнение о счастье Вианы хоть немного места для его собственных сомнений.
Но здесь - это порыв.
Это поступок.
И больше Дровосеку нечего бояться - потому что то, что все получилось, лучше всего доказывает, что он все сделал правильно.
Может быть, с первой попытки. Тогда этот железный романтик оказался смелее, чем я его помню.
Может - уже наступив однажды на слишком страшные грабли.

По дороге из жёлтого кирпича снова раздавался топот железных ног. Но теперь Дровосек шёл не один. Вместе с ним домой, в Фиолетовую страну, весело прискакивал очень похожий на внука кузнеца железный мальчишка. И в груди у него билось шёлковое сердце со вшитой в него прядью волос. Вторая жизнь Дровосека. Единственная.

Пока я не начала бормотать тарабарщину в приступе умиления, скажу еще кое-что.

Помните, я говорила, что в первой истории Дровосек с самого начала в родной деревне кажется чужим?
Во второй истории с помощью таких же мелких деталей все совершенно меняется.
Дровосек несмело толкнул калитку. Вся решительность, с какой он пересёк три страны, будто улетучилась. Но тут его заметил из окна мальчишка, наверное, внук кузнеца.
— Деда! Смотри, это пришёл Железный Дровосек, о котором ты мне рассказывал! — тоненько крикнул мальчик в глубь комнаты. И, к великому облегчению Дровосека, из дома вышел пожилой жевун с лучистыми морщинками вокруг глаз и багровым от постоянного жара лицом. Он хромал, но его рукопожатие отдавало металлом, как и голос.
— Здоро́во, Дровосек! Давно не заглядывал! Решил навестить?
— Понимаете… — залепетал Дровосек, теребя прядь волос Вианы и прижимая руку к сердцу.
И кузнец понял его. Он не стал смеяться или отказываться. Он даже усмехнулся, когда выбил заплату на груди Дровосека и аккуратно взял грубыми руками набитый опилками дар Великого и Ужасного.

Старый друг, о котором рассказывают детям и внукам, не может быть нежданным и незванным.
И сколько бы лет ни прошло - пусть Дровосек все еще неизменный кусок железа, а кузнец - уже старик -
Понимаете? - Понимаю.

Помните, я говорила, что в первой истории Дровосек думает так много, что в итоге время утекает сквозь негнущиеся пальцы, и он остается у разбитого корыта?
Во второй истории Дровосек не позволяет себе раздумывать, потому что знает: иначе не сделает.

В первой истории Дровосек идет по дороге из желтого кирпича, входит в родную деревню, видит знакомые дома, и шелковое сердце взволнованно стучит в его груди.
Во второй истории происходит то же самое.
Но в первой его ведет страх, во второй - надежда.

Наверное, это тоже мне нравится в этой сказке: две истории, в которых Дровосек повел себя по-разному и в итоге получил совсем разное, при этом будто бы запараллелены, будто рассказывают одно и то же - но в разной тональности.
И то, от чего в первой истории было горько и больно, во второй звучит светло и радостно.

Что еще я могу сказать...
Эта история чудесна по своей композиции - за счет той самой перемычки и абзаца, в котором Дровосек остается ждать Элли, которая никогда не придет.
Автор пишет:
Иногда, может быть, раз в месяц, Дровосека настигали странные, пугающие видения-воспоминания, где прошлое менялось так, что… пробуждение становилось настоящим подарком.

Это предложение вместе с перемычкой создает некую неопределенность, причем при выборе любого варианта все логично:
Либо это и правда лишь сон, либо...
Либо я-читатель все-таки слишком отчаянно не хотела принимать настоящий исход и заставила Элли прилететь, найти Дровосека и снова отправиться с ним к Гудвину.
Я верю именно в эту странную временную петлю.
Ведь какому читателю не захочется исправить такое страшное горе?

Спасибо большое, дорогой автор!
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 4 комментария
#забег_орга_забега #обзор

Напоминаю, что уже сегодня открывается третий круг забега волонтера для конкурса "Самайнская жуть". И каждый, кто участвует в забеге, получает от меня приз - мой отзыв (что есть, то предлагаю, не обессудьте!).
Поэтому даже если вы не добрые самаритяне, готовые бегать за "спасибо", то вы все еще можете найти что-то интересное в нашем забеге!

А я начинаю свой "призовой забег".

Яросса. Жизнь на излете. История о жизни в ссылке Ивана Степановича Лопухина, участника заговора Лопухиных против императрицы Елизаветы Петровны (1743 год) и главного виновника его раскрытия. Охотский острог

"Жизнь на излете". В названии - и горечь, и тоска, и какая-то отчаянная лихость. Мы все живем как в последний раз...
Уже больше двух лет прошло с тех пор, как я прочитала эту историю.
Проверила: "Прочитано 28.08.2021".
И я все еще не могу подобрать тех самых слов. Поэтому уж будь как будет.
Спасибо вам.
Я могла бы сказать, что влюбилась в эту историю за то, что она стирает различия между людьми разных культур, разных вероисповеданий, разного происхождения. Что поэтому она - просто о людях.
Я могла бы сказать, что влюбилась в эту историю за то, как правдиво, иногда даже грубо, не размывая линии, она изображает тяжелую болезнь - изображает точно, я могу симптомы сопоставить. Серую зиму. И даже смерть. Без приукрашивания, без ложной надежды - как есть. Реалистично.
Я могла бы сказать, что влюбилась в эту историю за то, какая она горькая.
Но я влюбилась в эту историю за то, что я не могу выразить словами.
Вот мои любимые цитаты. Я просто их приведу, ничего не скажу - вы сами за меня говорите.
Еще хуже то, что Иван совершенно отчетливо понимал: начнись все сначала, и он снова ничего не сможет противопоставить неудержимому напору следователей, снова будет унижаться, оправдываться, умолять. Как бы мерзко не было. Страх сильнее. Здесь, на другом краю страны, узник еще борется со своим ужасом-наваждением, скрывает его. Чтобы, хоть другим казалось — у него есть остатки чести. Там отнимут и это.
Но разве простил себя сам Иуда? Может ли предатель простить себя? Где взять на то разрешение? Вопросы без ответов.
Жизнь на излете. На отшибе. Ни близких, ни друзей. Только собственные страхи.
Ваша история... стылая. Серая. Хрипящая. Хрупкая, как первый лед и как человеческая жизнь.
Она вся будто бы и пронизана христианскими мотивами - да только она приземленная... и при этом летит высоко над миром.
И она будто бы о самом страшном несчастье - и при этом о том, что такое счастье.
И она будто бы о смерти, пусть не сразу настоящей - и при этом все-таки о самой смелой жизни.
1740-е - страшное время, одно из страшных. Когда люди либо быстро учились не верить другим, либо жестоко за доверие платили.
Судьба Ивана Лопухина страшна. Одно неосторожно брошенное слово - и впереди только звенящее ничто.
Мы можем назвать это по-разному. Божественное наказание, карма, насланный на нас карающий злой дух - или человеческая совесть. Сточила бы Ивана так быстро болезнь, если бы в теле не мучался испуганный виноватый дух?
Грустный парадокс... Я восхищаюсь людьми, способными не сломаться под пытками или хотя бы перед угрозой пыток. Но никогда бы не смогла осудить того, кто не смог, не справился, испугался. Только кто бы их ни простил - они могут осудить себя сами.
Звеняще-больно, спокойно-обреченно переданы метания несчастной души.
И какой странный у вас Иуда... Вроде бы и не Иуда совсем. Предательство ведь не намеренное, не корыстное - нечаянное, по слабости.
И вроде бы Иуда. Жадность ли, страх ли - все человеческая слабость.
И страшная обреченность: предал, ешь себя поедом за это - и знаешь, знаешь, что предашь и во второй раз, и в третий.
И боязнь и раскаяние действительно неизбывные, потому что одно влечет за собой другое.
И... Мы сегодня за ужином как раз заговорили о том, что человеку нужно, чтобы быть счастливым. Решили, что два показателя объективного благополучия - здоровье и богатство, потому что, имея их, можно получить почти все остальное.
А я молча пришла к выводу, что для меня даже выше стоит мир с миром и в первую очередь - с собой.
И поэтому сегодня ваша история снова по-особенному во мне откликнулась.
У Ивана Лопухина уже нет никакого богатства, он не знатный молодой человек, не гвардии подполковник, он просто еще один узник Охотского острога.
Здоровье подорвано пытками, застарелой простудой и страшными внутренними терзаниями.
Уже в свой первый день в Охотске, когда он обреченно оглядывает окрестности - он умирающий. И глубоко, неизбывно несчастный. А несчастный человек - не живет.
Но как только несчастье отходит на второй план - все меняется.
Удивительный образ смерти.
Знаю тех, кого известие о близкой смерти выбивало из колеи и заставляло опустить руки. Знаю тех, кто после него наоборот преисполнялся дикой энергии и начинал жить так, будто никогда раньше не жил.
А здесь смерть спасает... от несчастья.
Иван у вас принимает весть о скорой кончине за вспышку цвета в серости острога. Она и правда вырывает его из этого страшного круга, потому что когда времени слишком мало, чтобы жить, его совсем не остается на сожаления. И если за вину расплачиваешься страданиями, не является ли смерть высшим страданием?
Страх и раскаяние не исчезают, конечно, но приглушаются. И серая дымка вдруг начинает проявлять цвета. В молчаливый мир проникают летние краски, дыхание ветра, запах костра в чужих волосах...
И неяркое, но будто бы полное цветов северное лето, короткие встречи с Нукой, игры с Дуннэ. Застывшая было жизнь помчалась стрелой - за несколько отведенных лет надо прожить ее всю.
И вроде бы не о том песня, но в голове упорно крутились только "Кони привередливые" Высоцкого:

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…
Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю…
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!
<...>
Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые…
Коль дожить не успел, так хотя бы — допеть!

Я коней напою, я куплет допою, —
Хоть мгновенье ещё постою на краю…


Надвигающаяся смерть заставляет жить. И при этом смерть все еще не дорогая гостья. И снова перед смертью не надышишься...
И рука об руку идут робкое счастье и горечь. Счастье, что есть женщина, которую любишь и которая зовет тебя мужем. Что есть девочка, для которой ты - пусть ты об этом и не смел просить - отец. И обыденная возможность даже не быть любимым - любить, чтобы сердце было "готово выпрыгнуть и сгореть дотла, лишь для того, чтобы подарить ей немного тепла и света", - драгоценное чудо, которое нечаянно выпало тебе, Ивану Лопухину. Сожаление, что не умеешь и уже никогда не выучишься ни вырезать, ни шить, ни плести - не порадуешь подарком дочь. Что тебе отпущено слишком мало дней рядом с любимыми людьми. И чтобы горечь не отравила насмерть...
Нука - удивительная. Но этот новый, непривычный - языческий - взгляд на мир нужен Ивану больше всего, потому что он наконец - когда Иван хотя бы немного примирился с собой - примиряет его с миром.
Такое крохотное, почти неприметное столкновение культур - когда Ивана кольнуло обидой, что Нука вовсе не выглядит расстроенной вестью о его предстоящей смерти.
И как по-разному у них звучит "Ни к чему жалеть о прошлом. Что было - ушло. Важно то, что сейчас".
Иван может грустно смеяться над ее убежденностью. над поверьями ее народа.
Ивану необязательно ей верить, но ему достаточно просто видеть, как другой человек верит, тихо и спокойно - что смерть никогда не будет концом пути, что после нее ждет такая же жизнь, только плохое становится хорошим, болезнь излечивается, страдание проходит. Жизнь, в которой нет места пустым травящим душу условностям, зачем-то придуманным слишком уж любящими страдать людьми.
Рай - он совсем не такой, как Буни. Он сложный и призрачный. И, как ни странно, может, в него легче поверить, если сначала представить себе Буни, где все близко. Знакомо. Тепло...
И для меня верх примирения с миром в этой истории - обмен талисманами. Фигурка языческого духа и крест - чтобы уберечь друг друга.
И две молитвы. Несколько чарок, опрокинутых христианами - такими же узниками, которые в Охотском остроге, может, все-таки сойдут и за друзей - за упокой усопшего. И - спустя год - обряд проводов его духа в Буни, проведенный языческим шаманом.
Я атеист, неверующая. Я не верую. Но я верю - во что-то или в кого-то, чем-то или кому-то... Нет тех, в ком нет веры.
И поэтому история Ивана Лопухина -
Иван никогда не был верующим. Не был он и атеистом, так сказать, по убеждению. Формально был православным. Таковым себя и считал.
- для меня, может быть, о самой настоящей вере. Которая - христианская она или нет - истинно высокая. Потому что стоит выше религиозных различий. Выше любых несовместимостей.
Буни или Рай, перерождения или вечная жизнь, дети-птицы или белокрылые ангелы - да так ли важно, что там будет?
Может быть, где нибудь за гранью мира течет река Энгдекит, на берегу которой поселятся рядом язычники, христиане, мусульмане, буддисты, евреи... Все, кто во что-нибудь верит.
Разве может быть иначе? Странные белокожие люди...
И поэтому эта история летит высоко над миром.
Но она и стелется по земле, как первый иней.
В Ивановом недуге для меня самое страшное - бред. Спутанность мыслей, неясность мира...
И чем ближе был конец, тем больше я боялась того, что смерть придет сама, а Иван даже не вынырнет из беспамятства. Что эта короткая вспыхнувшая жизнь оборвется все в той же серой тишине, в которой загорелась. Что к концу не останется ничего, кроме размытых воспоминаний.
И поэтому этот звенящей красоты финал...
В Охотском остроге сыро, серо - и вечная зима.
Но Иван дожил до весны. До розовой зари. И вот эта предсмертная ясность, прощальная улыбка мира, хрупкий морозный воздух...
Все началось со страха, и им же все заканчивается. Почему-то это казалось очень важным - чтобы Иван сам в последние часы поднялся с лежанки и вышел встретить смерть. Потому что умирать все еще страшно и отчаянно не хочется, но такова последняя милость: наконец-то нет смысла бояться, потому что никакие мольбы не спасут.
И наконец-то - спокойствие и мир с собой. Алый диск солнца.
И разрешение. То самое - единственное жизненно важное - разрешение: простить себя.
Эта история - о земном. О земном горе, о земном счастье и о земной жизни. Короткой, всегда грустной и всегда невыносимо прекрасной - здесь и сейчас.
Он с обреченным спокойствием осматривал место, где ему выпало доживать жизнь.
"Жизнь на излете"... Разве так может называться история человека, которому нет еще и двадцати пяти?
А как еще назвать историю человека, которому отмерены еще лишь три года?
Но Иван Лопухин свою жизнь - не доживает. Он живет ее заново.
Если бы все сложилось по-другому, может, он жил бы долго. Может, не узнал бы таких страданий. Но, может, не узнал бы и счастья. Может, не полюбил бы. А ему повезло так, как везет не всем, - умереть счастливым.
Красивый образ. Новая - сверхновая - жизнь...
Ему дали зацвести дважды - весной и глубокой осенью. И пусть оба цветения были горько-коротки, пусть его чудом загоревшийся вновь костер отгорел совсем быстро - это была жизнь.
Красивая, земная жизнь.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать 13 комментариев

ПОИСК
ФАНФИКОВ













Закрыть
Закрыть
Закрыть