Теперь уже спасение мыслится как распад всего преходящего. Зажатый в тиски индивидуальности, он страдает из-за отлучения от высшего порядка, который не совпадает с действительностью и уже никогда не сможет совпасть с нею. Только это сознание превращает его в отчаявшегося разрушителя. Он весь охвачен болью конечности мира, муками ограниченности. Отсюда убеждение, что этот мир не должен быть, и отсюда горячее желание увидеть его гибель. Из этой бездны страдания бьет первоисточник апокалипсической ненависти к жизни, которая живет в его душе одновременно с глубокой любовью к земле... то, что он всё ещё жив, порождает в нём неизбывное чувство вины, жажду страданий как искупления того, что он всё ещё продолжает существовать в этом мире. Смерть он встречает с радостью, как ибавление