Вопрос из зала: Не очень понятно ваше утверждение, что французские философы стали барьером против любых новых идеологий и социальных концепций. Уверен, их читали полторы калеки, а поняли еще меньше.

Это правда: широкая публика не только не читает Фуко, Деррида, Лиотара и Бодрийяра, но даже имён таких не слыхала. Но при этом их идеи не просто приобрели планетарное влияние, а стали повседневным рефлексом практически каждого человека. В очень упрощённом и вульгаризованном виде, конечно, но тем не менее. И произошло это не через их книги, а через вживление идей в саму ткань культуры, языка и медиа. Давайте разберёмся, что это за "мушкетёры постмодерна" и как они защищают всех нас от очередного "светлого будущего".

Профессора-партизаны и поп-культура

Идеи не попадают в головы масс напрямую из умных книг. Они сначала усваиваются интеллектуальной элитой, а уже затем транслируются в упрощённом виде широкой аудитории. Фуко, Деррида, Лиотар, Бодрийяр были университетскими профессорами во времена студенческой революции во Франции, Вудстока, хиппи, ЛСД и Вьетнамской войны. Это время, когда молодёжь по обе стороны Атлантики начала беспрецедентно радикально и массово отрицать "систему" и её правила.

Работы французских философов, вскрывающие природу знания, власти, текста, реальности, медиа, были опубликованы между 1966 и 1981, стали преподаваться студентам по всему миру, особенно в США и Европе, и вызвали у них колоссальный отклик. Впоследствии эти студенты — бунтарское поколение — стали журналистами и писателями, режиссёрами и сценаристами, рекламщиками, издателями, бизнесменами, политиками. Они и сыграли роль распространителей вируса, автоматически воспроизводя в своей работе принципы постмодернистской деконструкции.

Начиная с 70-х идеи и методы постмодернизма начали активно проникать в массовую культуру: кино, рекламу, новости, публицистику, литературу, живопись, дизайн и даже политическую полемику. Именно так массовая аудитория познакомилась с цитатностью, коллажностью, смешением жанров, высмеиванием "святынь" и разрушением "великих нарративов". Когда в фильме или романе нет однозначного героя и морали, любой ракурс может через секунду стать своей противоположностью, а смысл распадается на множество осколков — это и есть продукт той самой "профессорской диверсии".

Помните фильм "Хвост виляет собакой"? Это экранизация книги, написанной по мотивам "Войны в Заливе не было" Бодрийяра. А Вачовски перед съёмками "Матрицы" вообще заставили актёров читать его "Симулякры". Каждый раз, когда вы смотрите фильмы Тарантино, Гая Ричи, Уэса Андерсона, Ларса фон Триера и даже Марка Захарова, вы по самую макушку погружаетесь в язык постмодерна и потом говорите цитатами на этом языке. Впитываете его, читая Умберто Эко, Пелевина, Дэна Брауна, Паланика, Мураками. Pink Floyd, Nirvana, 9 Inch Nails, Rammstein, Кино заливают вам постмодерн в уши. Вы потребляете его с любой стёбной рекламой и распространяете, репостнув ржачный "демотиватор".

Всеобщий параноидальный рефлекс

В результате поп-культурной адаптации постмодернистская философия дала людям не умозрительные теории, а мощное оружие, которое оказалось невероятно полезным в эпоху информационного взрыва и промывки мозгов 24/7. Это оружие — тотальное подозрение, ирония и цинизм.

"Кто на этом наварится?": Идея Фуко о том, что любое знание (религия, наука, мораль) всегда является инструментом власти, превратилась в автоматический рефлекс. Сегодня любой человек, услышав любую новость, публичную идею или высказывание, инстинктивно спрашивает: "Кто заказчик?", "В чём его интерес?", "Чью власть это усилит?", "Как это ударит по мне?". Это стало базовым алгоритмом выживания в мире тотальной пропаганды, манипуляции и скрытого маркетинга.

"А не враньё ли это всё?": Отказ от "больших нарративов" Лиотара (национальные идеи, прогресс, наука, религия) стал основой современного цинизма. Любая концепция, претендующая на "правильное" устройство мира, встречается в штыки: "Опять нас хотят надуть и запрячь", "Мы это всё уже проходили с фашизмом / коммунизмом / либерализмом", "Да когда вы уже нажрётесь, уроды? Идите в ж...!". Именно этот рефлекс убивает любые попытки создать новую идеологию или социальный конструкт, в который поверят массы.

"Сам-то понял, чё сказал?": Деконструкция Деррида, метод поиска внутренних противоречий в любом тексте, стал главным приёмом интернет-споров и политической полемики. Любой пост, любую речь или доктрину теперь можно разобрать на цитаты, найти в ней скрытые смыслы и показать, что автор сам себе противоречит. Это превратило публичную дискуссию в бесконечную детективную игру, где основная задача — не вникнуть в суть, а найти максимум изъянов в логике оппонента.

"Где пруфы, чувак?": Этот рефлекс стал тотальным, когда интернет превратил весь мир в бесконечный поток картинок, видео и текстов сомнительного происхождения. Видя новость о "массовой поножовщине", "героическом поступке" или "принятых мерах", современный человек автоматически реагирует по Бодрийяру: "А это точно было так?", "А это вообще было на самом деле?", "Может это постановка?", "Где оригинал?", "Докажи, что это правда". При этом любая попытка доказательства только увеличивает подозрения.

Французских философов мало кто читал, но примерно каждый первый журналист, блогер и комментатор сегодня — их невольный ученик. Откройте обсуждение к любой резонансной новости или общественно-политической статье и вы своими глазами увидите, что 80-90% высказываний комментаторов укладывается в эти шаблоны. Не верить никому и ничему — это главное правило выживания в современном мире, которому нас всех научили четыре "мушкетёра постмодерна".
...

Почему в самых равноправных странах гендерное неравенство всё равно кажется огромным?

В данной работе предлагается объяснение парадокса: именно в странах с высоким уровнем объективного гендерного равенства дискуссии о неравенстве остаются такими острыми, эмоциональными и поляризованными.

Авторы взяли Германию — страну, которая занимает высокие позиции в международных индексах гендерного равенства, но где субъективное ощущение сохраняющегося неравенства всё равно остаётся сильным. В исследовании участвовали 735 взрослых немцев: 450 женщин и 285 мужчин. Их спрашивали не только о том, насколько справедливо, по их мнению, в Германии относятся к женщинам и мужчинам, но и о том, что, как им кажется, думают об этом «средние женщины» и «средние мужчины».

Результаты очень показательны

Во-первых, и женщины, и мужчины в среднем считали, что женщины в Германии всё ещё получают менее справедливое отношение, чем мужчины. То есть речь не о том, что мужчины «не видят проблемы». Они её видят.

Во-вторых, женщины демонстрировали классический эффект, известный в социальной психологии как «расхождение между восприятием группы и личного опыта» (person–group discrepancy): они оценивали положение женщин в обществе в целом как более неблагоприятное, чем собственный личный опыт. Иными словами: «в обществе женщины сталкиваются с сильным неравенством, но лично я — в меньшей степени».

Сам по себе этот эффект давно известен. Люди часто считают, что их группа страдает сильнее, чем они сами. Женщина может считать, что женщины как группа подвергаются дискриминации, даже если лично она не чувствует её в такой же мере. Это не обязательно ложь или лицемерие. Личный опыт и обобщённая картина психологически не всегда совпадают.

В статье же показано, что участники не просто различали «свою ситуацию» и «ситуацию группы». Они ещё и приписывали это различие другим. Женщины считали, что «средняя женщина» тоже воспринимает общественное неравенство как более сильное, чем собственный личный опыт. Мужчины, оценивая женщин, думали примерно так же.

И вот здесь возникает то, что авторы называют плюралистической иллюзией. Каждый отдельный человек может думать, что общество в целом устроено несправедливее, чем его собственная жизнь. Но если почти все думают, что «у других» личный опыт хуже, чем у них самих, возникает коллективно несогласованная картина. Все как будто смотрят на воображаемую группу, которая страдает сильнее, чем реальные участники этой группы сообщают о себе.

Это не просто «плюралистическое невежество», когда люди ошибаются относительно мнения большинства. Это более сложная конструкция: люди верят, что большинство других людей видят больший разрыв между общественным неравенством и личным опытом, чем фактически следует из индивидуальных ответов.

Третий важный результат касается мужчин. И женщины, и мужчины сильно недооценивали поддержку гендерного равенства со стороны мужчин. Участники думали, что «средний мужчина» скорее не поддерживает меры по продвижению гендерного равенства. Но реальные мужчины в выборке, напротив, выражали довольно сильную поддержку таких мер.

То есть в общественном воображении мужчина оказывается более равнодушным или враждебным к равенству, чем он является в ответах самих мужчин. Авторы даже предлагают говорить здесь о своеобразном эффекте «мужчины ужасные» — зеркальном искажении по отношению к известному эффекту «женщины чудесные».

Это важно для понимания поляризации. Если женщины убеждены, что мужчины в целом не поддерживают равенство, а мужчины при этом на самом деле его поддерживают, возникает ложная социальная дистанция. Каждая сторона начинает взаимодействовать не столько с реальными установками другой группы, сколько с её искажённой моделью.

Статья является свидетельством в пользу того, что иногда общество поляризуется не потому, что все радикально расходятся во взглядах, а потому, что все сильно ошибаются относительно взглядов друг друга.

Я выступала на прошлой неделе в дискуссии, которую организовала Счётная палата на форуме в Казани. Меня пригласила туда главный аудитор Счётной палаты Светлана Юрьевна Орлова, очень вдумчивая и серьёзная женщина. Я всегда с удовольствием принимаю её приглашения, потому что она их проводит не для галочки, а пытается разобраться в проблематике. Конечно, настолько, насколько позволяет формат.

В данном случае международный формат форума подразумевал участие представителей иностранных государств. В дискуссии участвовали главы Счётных Судов или Палат (где как называется этот орган) Турции, Азербайджана, Катара, Нигерии и Марокко. Это, конечно, вносило излишнюю официальность, так как иностранные докладчики в основном читали по бумаге.

Тема секции — «Государственный аудит, как стратегический партнер в управлении эффективностью госресурсов в интересах устойчивого экономического роста». Звучит скучно, но предполагалось, что будут затронуты темы ИИ и цифровизации государственного аудита.

Первый же выступающий — председатель Счетного суда Турции г-н Метин Йенер рассказал, как активно Турция использует цифровизацию для того, чтобы контролировать бизнес. А также как внедряется в работу аудиторов генеративный искусственный интеллект (куда ж без него!). Йенер, правда, предупредил об опасности безоглядного доверия к ИИ.

Другие докладчики продолжали в том же духе. Я обычно считаю своим долгом предупреждать о рисках, поэтому сказала примерно следующее:

Цифровизация, включая и искусственный интеллект, даёт беспрецедентные возможности в области контроля.

Она позволяет делать то, что не было возможно никогда ранее, а именно:

✔️ Собирать все транзакции со всех бизнесов, предприятий и даже граждан.
✔️ Анализировать и проводить сверки этих транзакций (госорган А заплатил компании Б за работу. Тот передал работу С, заплатив ему втрое меньше – значит, вероятно, Б пытается нажиться на госоргане А).
✔️ Проводить анализ по огромному массиву данных. Поэтому, например, налоговая работает гораздо эффективнее, отыскивая в наших закромах всё, что можно обложить налогом.
✔️ В пределе цифровизация должна обеспечить практически полную прозрачность всех действий и транзакций.

Но, как у любого явления, у цифрового контроля есть и оборотная сторона, свои ловушки и риски:

👉 Возможности по сбору данных создают желание поставить как можно больше контролей.  
👉 Чем больше контрольных точек, тем выше давление на бизнес.
👉 Чем выше давление, тем больше сопротивление (мы уже как-то обсуждали этот закон физики.)
👉 Тем больше усилий предпримут контролируемые, чтобы обмануть контроли.
👉 Тем больше надо ставить контролей.

В пределе контролирующие цифровые системы становятся: а) слишком сложными, б) слишком дорогими в использовании, в) слишком неэффективными и г) вызывающими сильное неприятие.

В качестве обоснования своих тезисов я привела статистику собираемости налогов с бизнеса за первый квартал 2026 года в РФ. Налоги повысили, контроли везде расставили — казалось бы, налогов должно было бы быть собрано больше. Но нет. Число налоговых поступлений в госбюджет за первый квартал 2026 года от малого бизнеса и самозанятых снизилось на 22% по сравнению с первым кварталом 2025. А налоги от участников специальных налоговых режимов (УСН, СХСН и др.) снизились на 16% — в бюджет поступило 537 млрд рублей по сравнению с 640 миллиардами годом ранее.

Есть известный из курса макроэкономики график поведения собираемости налогов в зависимости от налоговой ставки (смотрите график внизу поста)

Можно предположить, что собираемость зависит от уровня давления похожим образом: до определённого уровня она растёт, а потом начинает падать — люди уходят в серые зоны, наличный оборот, крипту, избавляясь от пресса. И дальнейшее ужесточение, повышение детальности, микроменеджмента контроля — не поможет. То есть некий предел цифровой слежки и фискального давления.

Кстати, я посмотрела объем денежных средств, потраченных на контроль, то есть на цифровизацию надзорных органов. Так, общий бюджет на цифровизацию только одной ФНС за 3 года 2024-2026 составил 114,5 млрд рублей.

После меня выступала Елена Дыбова, вице-президент Торгово-промышленной палаты. Мы не сговаривались, но она прямо с цифрами подтвердила мои соображения на примере контрольно-надзорного давления на средний и малый бизнес (СМБ). ТПП провела опрос предпринимателей СМБ по поводу цифровизации. Ответы интересные.

Вопрос. Как, на ваш взгляд, цифровизация повлияла на взаимоотношение государства и бизнеса?

· 65% ответили, что коммуникация стала сложнее
· 33% сочли, что коммуникация стала проще,
· 2% не заметили разницы.

Вопрос. Как часто ваша компания общается с надзорными органами?

· 44% - часто (1 раз в квартал и чаще)
· 37% - очень часто (чаще 1 раза в месяц)
· 19% - редко или никогда (реже 1 раза в квартал).

ТПП подсчитала, что существует более 150 типов контрольных категорий. А общее число регуляторных требований для всех отраслей и категорий бизнеса в России достигает 540 тысяч. Их выполнение контролирует более 4000 государственных информационных систем (из них 1100 федеральные, остальные – региональные).

Елена Николаевна предостерегла: «Излишняя прозрачность вредна. Предприниматель имеет право иметь свои секреты. Иначе его бизнес не будет конкурентным. А необходимость соответствовать множеству контролей удорожает содержание бизнеса до нерезонно высокого».

Я порадовалась, что мы с ТПП пришли к одинаковым выводам. Но что же делать?

Цифровизация является хорошим инструментом для анализа и аудита любого вида, но использовать её надо правильно, на благо экономики.

Цифровизация в первую очередь полезна для:

1) Выявления макро-тенденций и подготовки данных для стратегического планирования.
2) Выявления крупных перекосов в экономике и региональном развитии.
3) Выявления зон, требующих реагирования и адресной помощи государства.
4) Выявления опасностей и рисков, требующих экстренных мер.

Чрезмерный, атомарный, параноидальный контроль —  ухудшает, а не улучшает экономику. Контроль должен быть не тотальным, а достаточным. И тогда не придётся бизнесу убегать в серые зоны, в наличку, в крипту, а экономика будет получать дополнительные сведения и рычаги, позволяющие ей расти. И средства, потраченные на информационные системы контроля, окупятся с лихвой.