Всё произошедшее дальше уложилось в три или четыре секунды – из тех, что в момент катастрофы разрастаются до душной, липкой вечности.
Шуршание листвы под колёсами прервалось, когда тормозная автоматика электроколяски судорожно намертво погасила ход. Катзутака, мягко скользивший полушагом чуть позади и справа, замер мгновенно. Его движение оборвалось без инерции, с той абсолютной, змеиной готовностью к броску, которая даётся только годами тренировок на татами да привычкой к операционному столу.
Он не успел – да и не собирался – остановить Скиннера, когда тот, сцапав с плитки полупрозрачную фигурку, вдруг застыл, скрючившись головой вниз.
Катзутака видел, как под выцветшей тканью ветровки метнулась и встала колом вся мускулатура упрямого шотландского хребта. Слышал, как со сдавленным, прерывистым хрипом вырвался из зажатых голосовых связок воздух – тот самый выдох, который должен был стать спасением, превратился в удавку. Скиннер не просто наклонился; он повис на широком страховочном ремне, как сбитая птица на силках, и левая его ладонь, сжавшая каменную змейку, побелела до желтизны костяшек. Жёлтые отражения ближайшего паркового фонаря полыхнули на стёклах очков Мураки – и погасли, когда доктор шагнул вперёд.
Никакой суеты, никаких панических «Что с вами?!». Движения Мураки оставались стерильно-точными, выверенными до миллиметра.
Оказавшись вплотную, Катзутака опустился на одно колено прямо на влажную от росы плитку аллеи. Его левая рука – прохладная, но невидимо-стальная – прошла под грудью Восьмого, принимая на себя всю тяжесть накренившегося корпуса и снимая разрушительное давление с зажатой поясницы. Правая ладонь без задержки и суеты легла на затылок Рэймонда, пальцами надежно фиксируя основание черепа и не давая шее заломиться. Чувствуя, как под пальцами буквально разрывается от отчаянного импульса живая ткань, Мураки не стал применять грубую силу. Он создал жёсткий, уверенный каркас.
– Выдохните, Рэймонд, – произнёс он над самым ухом Скиннера. Голос прозвучал без единой нотки испуга или спешки – ровно, суховато, с той же невозмутимой вкрадчивостью, с какой он отдавал команды ассистентам во время операции. – Не задерживайте. Отдайте.
Холодные пальцы хирурга чуть сильнее прижались к подзатылочным точкам, принуждая закостеневшие мышцы ослабить спазм, а рука на груди плавным, рассчитанным рычажным движением возвратила корпус Восьмого назад – без лишней встряски, мягко разгружая поясничный отдел и не позволяя скрученному позвоночнику дать повторное защемление.
Когда спина Скиннера снова коснулась короткой колясочной спинки, Катзутака не отнял рук сразу. Он остался стоять на колене, лицом к лицу с бывшим штурманом, сжимая его плечи и удерживая грудную клетку, пока не убедился, что тот снова дышит – пусть рвано, с перебоями и заглатывая прохладный воздух, но сам.
Ни слова упрёка за глупую, опасную выходку не слетело с губ доктора. Слишком хорошо он знал эту породу, чтобы читать нотации. Лишь серый, с игольными зрачком глаз за линзой очков смотрел на Скиннера с тем самым тёмным, немигающим вниманием, в котором фанатичный азарт исследователя неотделимо сплёлся с чем-то куда более сложным, опасным и неминуемым.
– Держу, – тихо, и просто произнёс Мураки, чуть сжав пальцы на плечах Восьмого, удерживая его над провалом. – Я вас держу, Рэймонд. Вы не упадёте.

— О, ты думаешь, это только ветвь Финарфина такая одаренная? Смотри выше по генеалогическому древу, Ваше Высочество. Рыба гниет с головы!
Саша с размаху чертит на доске контуры огромной черной цитадели и крошечного всадника перед ней.
— Вот тебе верховный король всех нолдор Белерианда. Финголфин. Мудрейший, храбрейший, отец нации. После того как фронт рухнул в огне Браголлах, что делает этот стратегический гений? Впадает в слепую, черную истерику, прыгает на коня, скачет через всю пылающую пустыню Анфауглит один — один, бляха-муха, верховный главнокомандующий! — подъезжает к воротам Ангбанда, дует в рог и орет: «Выходи, сука, подлый трус!»
Она тычет обломком мела в изображение цитадели:
— И ради чего? Ради великого подвига! Порубил местному Злому Злу стопу семь раз, ткнул его в пятку, оставил хромым на одну ногу — и закономерно лег под подошву великана в виде кровавого блина.
А теперь считаем последствия героического тычка в пятку:
Армия осталась без верховного лидера в разгар катастрофы.
Сыновья и союзники в шоке и деморализованы.
Моргот хромает, матерится, но живее всех живых и продолжает стирать эльфийские королевства в порошок.
Зато про Финголфина сложили охуенно пафосную песню! Спели её три калеки на руинах его сожженного Хитлума. Ты тоже хочешь, чтобы про твою раздавленную тушку красиво пели на руинах Сяньлэ, пока твой народ гонят в кандалах?!
Се Лянь вжимается в скамью, а Саша уже стирает Ангбанд и рисует отвесную скалу Тангородрима:
— А вот тебе его старший сынок, Фингон! «Отважный». Решил спасти кузена Маэдроса, которого Моргот подвесил за руку на скале. Идея спасения родни — дело благородное. Но как этот гений конспирации проводит спецоперацию в тылу врага?
Он пробирается к подножию цитадели, кишащей миллионом орков, достает... арфу.
И начинает звонко наяривать на струнах и петь песни в горах!
Понимаешь?! В стане врага! На скале Моргота! Музыкальная пауза! Видимо, чтобы все гарнизоны Ангбанда сбежались с криками: «О, бесплатный концерт, тащите луки!»
И ведь спаслись они только потому, что Манвэ сверху посмотрел на этот цирк с конями, приложил ладонь к лицу и отправил Орла спихнуть этих двух идиотов подальше, пока их обоих не сожрали. Но в итоге Маэдрос лишился кисти, крыша у него съехала окончательно, и закончилось всё резней в Дориате и Гаванях Сириона.
Саша бросает мел, садится прямо перед принцем на корточки, берет его за узкие плечи и тихо, весомо впечатывает каждое слово:
— Весь этот их хваленый Сильмариллион — это не летопись побед, золотой мой змееныш. Это пятитомная клиническая история болезни под названием «Как благородные дураки, ведомые гордыней и красивыми жестами, просрали цветущий континент».
Один песню спел, второй пятку проткнул, третий клятву на крови дал, четвертый красиво сгорел от безответной любви. А по итогу континент утонул нахрен в океане, оставив после себя только курганы и слезы.
Так что запоминай намертво, наследный принц:
Если у тебя зачешется спасти мир ценой одной красивой смерти — ты разворачиваешься на сто восемьдесят градусов и идешь рыть окопы, сушить сухари и учиться стрелять без предупреждения. Настоящий защитник не умирает за свой народ под аплодисменты. Настоящий защитник заставляет врагов сдохнуть за их идеи, а сам возвращается домой ужинать. Понял?