Выбор (джен)

Рабастан Лестрейндж всегда любил квиддич. В школе он был прекрасным загонщиком — и сейчас, слушая свист ветра, заглушающего крики вокруг, вновь поймал то ощущение, которое когда-то так сильно любил. Вот только был он на сей раз не на школьном матче и отбивал не бладжеры, а заклятья, и вместо биты сжимал в руках палочку, то выставляя щиты, то нанося удары. И с каждой секундой его всё сильней охватывал тот самый азарт, который Рабастан считал одним из самых сильных и замечательных ощущений в жизни — то, что Поттеров неожиданно оказалось семь, ему даже нравилось. Плевать, сумеют ли они поймать нужного — но сама охота была хороша!

С одним из Поттеров у него завязалась дуэль. Маска ужасно мешала, скрадывая обзор по краям, и Рабастан с трудом удерживался от того, чтобы сорвать её и попросту выбросить: в конце концов, ни для кого не секрет, что он носит метку, так зачем терпеть неудобство? Увернувшись от очередного заклятья и резко вильнув на метле вправо и вниз, он увидел краем глаза Родольфуса и Беллатрикс, летевших совсем рядом и преследовавших ту пару, где с одним из Поттеров на метле сидела горячо ненавидимая его невесткой Нимфадора Тонкс. Рабастан почти отвернулся от них, когда на самой периферии суженного маской поля зрения заметил красный сполох и какое-то резкое движение. Он обернулся — и увидел, как Родольфус вдруг запрокинулся назад, метла дёрнулась и, потеряв управление, вошла в штопор, а затем ушла резко вниз.

Рабастан попытался было выставить щит, но промахнулся. Выругавшись, он вновь сотворил щитовые чары, прикрываясь от своих противников, и хотел было притянуть метлу вместе с братом манящими, но вовремя успел сообразить, что если Родольфус ранен, то при рывке может не удержать метлу и тогда наверняка разобьётся. Ничего не оставалось — он бросил своих противников и ринулся вниз. Вглядываясь в темноту, пытался разглядеть брата, но видел лишь быстро приближающуюся тёмную землю, вдалеке расцвеченную тёплыми огоньками. «Наверное, задели пустячно, — подумал Рабастан. — Должно быть, Родольфус сумел выправить метлу — или спокойно сидит внизу, или поднялся и продолжил бой.» Но сердце отчаянно колотилось, и недобрая тревога расползалась по жилам, заставляя судорожно стискивать в пальцах древко метлы и мешая нормально сглотнуть.

Заметив вблизи верхушки редких деревьев, Рабастан резко притормозил и, спустившись почти к самой земле, медленно двинулся вдоль неё, лихорадочно оглядываясь и почему-то не решаясь выкрикнуть имя брата.

И увидел его — почти сразу.

Сперва Рабастан замер, а потом, спрыгнув с метлы, побежал к лежащему в высокой и почему-то мокрой траве Родольфусу, упал рядом с ним на колени, застыл, глядя в его широко распахнутые и совершенно неподвижные глаза.

— Нет, — прошептал он, потянувшись к его лицу, но не найдя в себе сил до него дотронуться. — Нет, — повторил он, покачав головой. — Нет-нет-нет…

Так просто не могло быть. Его брат не мог умереть — он же говорил с ним всего час назад, он же только что его видел там, в небе! Он же только начал… он же так ничего и не смог ему рассказать, он же… Как же… Это не могло быть концом!

Он вдруг понял, что не может дышать, но ему это почему-то почти не мешает, только давит на горло изнутри и в груди до боли, и ещё совершенно онемевшие руки трясутся, словно с перепоя.

— Руди, — хрипло выговорил Рабастан, зачем-то приподнимая его за плечи. Это оказалось непросто — тело было тяжёлым… слишком тяжёлым.

И неживым: люди же не совы, и не могут так поворачивать голову.

— Нет, пожалуйста, — совершенно по-детски прошептал Рабастан, прижимая мёртвого брата к себе и очень осторожно, как если бы это имело теперь значение, укладывая на сгиб своей руки его голову — так, что теперь широко раскрытые глаза Родольфуса смотрели прямо на него. — Руди, нет… Ты же не мог меня бросить…

Бросить? Разве он когда-нибудь был по-настоящему с ним? Кем он всю жизнь считал Рабастана — капризным избалованным недорослем? Пустышкой? Терпел — да, потакал — да. Наверное, просто чтобы не связываться. Но быть вместе?

И ведь был прав…

А теперь ничего не поправить. Никогда Рабастану не убедить брата в том, что он вовсе не балованный глупый мальчишка, что он может быть и станет другим, и… и…

И теперь он остался один. И никакого Родольфуса рядом с ним больше не будет. И никого больше не будет — потому что один он не справится и не сможет выбраться оттуда, куда загнал себя сам. Почему, почему, почему он не сделал этого раньше? Почему мямлил что-то невнятное даже тогда, когда уже понял, что и хочет, и может до него донести? Почему…

— Руди, — хрипло пробормотал Рабастан, проводя дрожащими пальцами по его ещё тёплому лбу, а потом прикрывая ладонью глаза. Слёзы жгли и жгли горло — до боли, а когда наконец пролились, почему-то совсем не принесли облегчения. — Руди…

Рабастан шептал и шептал его имя, сидя в мокрой траве, содрогаясь от рыданий и позабыв и про бой, и про Поттера, и про самого Лорда.

Потому что его мир разрушился, и не было ничего в целом свете, что могло бы его возродить.