Подменыш (джен)

— Слизерин!

На мгновение мир будто схлопывается — так гулко вердикт Распределяющей шляпы разносится под сводами Большого зала. Даже плотная ткань, сползшая Джинни на самые уши, не может заглушить звук четырех потрясенных вздохов. Каждый из них знаком ей настолько, что она узнаёт братьев по одному лишь движению воздуха.

«Это ошибка», — проносится в голове первая, оглушительная мысль. А следом вспыхивает ярость, словно Джинни пытается силой мысли заставить шляпу забрать слова назад.

Но шляпа не удостаивает её ответом. Профессор МакГонагалл — теперь уже не её декан — решительным жестом сдергивает её с головы. Джинни замирает на краю табурета, не в силах пошевелиться, а серо-стальные глаза профессора уже находят следующего испуганного первокурсника.

— Мисс Уизли, — чеканит она. — Ваш стол — крайний справа.

Джинни бросает взгляд на море зелени и серебра в другом конце зала. Весь этот стол кажется втиснутым в густые тени у самой стены. Нет. Не может быть. Это просто какая-то нелепость.

Она оборачивается к гриффиндорцам, встречая полные ужаса взгляды братьев. Джинни до последнего ждет, что Джордж вот-вот вскочит и прокричит на весь зал, что это была лишь шутка. Разве не потрясающе у него вышло? Он ведь всё лето потратил, чтобы смастерить фальшивую шляпу!

Но Джордж лишь переглядывается с Фредом. Их лица идентичны во всём, вплоть до мертвенной бледности, проступившей на щеках.

— Мисс Уизли, — повторяет МакГонагалл, и на этот раз в её голосе больше нет привычной резкости.

В зале нарастает гул. Сотни глаз впиваются в Джинни, пока она упорно отказывается покидать свое место.

«Двигайся, — приказывает она онемевшим ногам. — Ну же, просто встань и иди».

Она поднимается и, высоко вскинув подбородок, преодолевает бесконечное расстояние до дальнего стола. Лица, ожидающие её там, закрыты и враждебны. Стоит ей подойти ближе, как слизеринцы начинают перешептываться, прикрывая рты ладонями.

Она опускается на самый край скамьи, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. Почти получается.

Все, что происходит на пиру после этого, она помнит смутно.

Позже, когда она обустраивается в спальне в самых глубоких, потайных недрах замка (никакой башни, никакого уютного треска камина и Полной Дамы у входа), она мысленно встряхивается. «Это всего лишь факультет», — напоминает она себе. И повторяет это снова, когда девочка на соседней кровати воротит нос от её поношенных вещей, а остальные следуют её примеру.

Всего лишь факультет.

Но это не объясняет, почему здесь, в подземельях, пронизанных зеленоватым светом, её мутит. Всё кажется неправильным. Будто воды Черного озера над головой давят всей своей массой ей на плечи. Джинни плотно задергивает полог, стараясь не слышать голоса остальных.

В эту первую ночь она лежит в постели, не отрываясь глядя на изящную серебряную вышивку на каркасе кровати. Чудовища и драконы, кажется, извиваются и движутся, подкрадываясь к ней в темноте. Она подавляет воображение, до боли прикусив губу. Она никогда не боялась темноты и не собирается начинать сейчас.

Когда остальные затихают и комнату наполняет их мерное дыхание, Джинни отбрасывает одеяло и открывает сундук. Сверху лежит красно-золотой шарф, связанный матерью. Джинни хватает его и заталкивает в самый дальний угол. Там, на самом дне, она находит незнакомую книгу.

Это тонкий чёрный дневник в гладком кожаном переплете. Должно быть, тайный подарок от мамы — такой же, как шарф, только куда более подходящий. Джинни смахивает слезы и открывает первую страницу.

«Джинни Уизли», — старательно выводит она. Замирает на мгновение, прежде чем снова взяться за перо.

«Джинни Уизли, — пишет она, — слизеринка».

Сердце бешено колотится. С пера, которое она неуверенно держит над страницей, срываются и падают кляксы чернил.

Нет.

Джинни яростно зачеркивает эти убийственные слова; перо так и летает по бумаге, уничтожая их.

«Забери это назад, забери назад, забери назад», — пишет она ниже, снова и снова.

Впервые за день хоть что-то идет так, как нужно. Чернила впитываются в страницу, оставляя после себя лишь спокойную кремовую пустоту, словно этих слов никогда и не существовало.

Она снова подносит перо к бумаге и задает единственный вопрос, который эхом отдавался в голове весь день: «Что я сделала не так?»

Слова медленно исчезают. На мгновение ей почти хочется, чтобы дневник мог ответить.

На следующее утро она просыпается, не имея ни великих ответов, ни простых решений. В коридорах Фред и Джордж обнимают её за плечи и твердят, что всё это ерунда, но она прожила с ними всю жизнь и знает, когда они лгут.

Это вовсе не ерунда.

Джинни еще не до конца осознает, насколько всё серьезно, — она просто знает, что это так. Даже Перси думает так же: он неловко похлопывает её по руке и торжественно качает головой, будто под звуки погребального марша. Никогда раньше она не замечала, какой же он зануда.

Она делится этой мыслью с дневником и задается вопросом: не злоба ли это в ней говорит? Не поэтому ли она здесь? Неужели шляпа разглядела в ней что-то подобное?

Она наблюдает, как чернила впитываются и исчезают. Кажется, от этого ей становится легче. Совсем чуть-чуть.

Когда Эррол из последних сил впервые влетает в Большой зал с письмом из дома, Джинни чудится, что тон матери в нем какой-то натянутый. Это всего лишь слова на бумаге, но она живо представляет себе замешательство мамы.

Панси Паркинсон (её голос поставлен так, чтобы его слышали все вокруг) замечает, что никогда в жизни не видела более дряхлой и жалкой совы. Может, она чем-то больна?

Джинни опускает голову и запихивает в рот сухой тост.

Днем всё время занимают уроки. Ей не с кем сидеть, кроме молчаливой Смиты — соседки по комнате, которой не повезло оказаться в паре с Уизли. Они не разговаривают, если только Смите не нужно, чтобы Джинни передала ей глаз тритона; сама Джинни даже не пытается завязать беседу.

Вместо общения она учится концентрироваться на ощущении палочки в своих пальцах — вещи, созданной для неё и только для неё. Если постараться, то хотя бы здесь мир подчиняется её воле и всё идет именно так, как она ожидает. Магия логична.

Она преуспевает. Пока Фред, Джордж и Рон наслаждаются беззаботным смехом в окружении друзей, позволяя себе роскошь учиться кое-как, она получает оценки, на которые мать уже и не надеялась в отношении младших детей. Это заставляет Джинни задуматься: от чего же на самом деле бежали Перси, Билл и Чарли, так неистово стремясь к своим высшим баллам?

По ночам она выплескивает всё разочарование и смятение в единственное доступное ей место — в дневник. Она доверяет бумаге каждое слово, которое думает, но не смеет произнести днем. Каждое сомнение, каждое мрачное чувство — порой ей кажется, что перо движется само по себе, а не её рука.

В один из дней дневник отвечает ей, и это кажется самым естественным на свете.

«Ты не одинока, Джинни».

Его зовут Том. И он — её единственный друг.

На следующее утро она встает с постели, чувствуя себя опустошенной, словно призрак, парящий в воздухе. Так проще.

В середине первого семестра ей присылает письмо Билл.

«Слизерин, значит?» — пишет он вместо приветствия, и она ценит это отсутствие лишних нежностей. Никаких нравоучений — сразу в лоб. «На четвертом курсе я ходил в кафе мадам Паддифут с одной девчонкой со Слизерина. Мы с ней знатно целовались».

Её пальцы сжимаются, бумага хрустит в руках. «Это вовсе не ерунда».

«Не то чтобы тебе стоило разгуливать вокруг и целоваться с никчемными гриффиндорцами. Уж точно не раньше, чем закончишь четвертый курс».

Джинни подавляет смешок — это чувство кажется чужим, забытым, а улыбка, кажется, готова расколоть лицо пополам, настолько мышцы отвыкли от этого движения. Мама любила на это жаловаться, но Билл всегда говорил с ней как со взрослой — как с человеком, от которого не нужно ничего скрывать.

«Я знаю, все твердят тебе, что это всего лишь факультет, но я думаю, тебе важнее помнить, что ты — Уизли. И именно это имеет значение».

Она осторожно складывает письмо и вкладывает его между страниц дневника.

Проблема в том, что, если не считать рыжих волос, она всё чаще сомневается, действительно ли она Уизли. В конце концов, их род учился в Гриффиндоре четыре поколения подряд, а Пруэтты — и того дольше. Джинни начинает гадать: может, мать заключила сделку с фейри, чтобы родить её, долгожданную единственную дочь, и теперь пришло время платить непредвиденную цену?

Может быть, она — подменыш.

В обеденный перерыв она читает об этом, забившись в самую глубь библиотеки, лишь бы не смотреть на стол, полный незнакомцев. Вот только книги твердят, что ребенок-подменыш должен обладать невиданной силой, а она её в себе не чувствует.

В конечном счете, лишь Том понимает её.

«Тебе больше никто не нужен».

Она ходит с пальцами, вечно перепачканными в чернилах; учится дышать в те мгновения, когда легким не хватает воздуха, и заставляет себя идти вперед, когда больше всего на свете хочется просто исчезнуть. Она могла бы сбежать домой, оставить всё это позади, но она не пасовала перед трудностями с четырех лет — с тех пор, как забралась в сундук Билла, чтобы тайком уехать в Хогвартс.

Быть здесь — её мечта. Просто она никогда не представляла её такой.

— Джинни? — позвала её как-то Смита на зельеварении. В её голосе прозвучало что-то похожее на вопрос, но когда Джинни обернулась, лицо девочки снова превратилось в маску из острых углов и неодобрения.

«Она считает, что ты недостойна. Но я считаю иначе».

Джинни чувствует, как сжимаются внутренности, и резко пододвигает миску с измельчёнными флобберчервями к Смите. Урок они заканчивают в полном молчании.

Когда начинаются провалы в памяти, она, к своему удивлению, чувствует странное облегчение. Проснуться с кровью на пальцах и ничего не помнить — кажется, это вполне в духе Слизерина. Разве нет?

Вот только потом начинают страдать люди.

«Что происходит? — пишет она в дневнике. — Что со мной происходит?»

У Тома всегда готов ответ: «Ты сильнее, чем сама думаешь, Джинни».

К тому времени, как она начинает что-то подозревать и пытаться распутать этот узел в затуманенном сознании, ей уже некому об этом рассказать.

Однажды она пытается подойти к Рону — брату, который больше не смотрит в её сторону, но замечает её лишь Гарри.

— Джинни? — спрашивает он, но его мимолетное внимание слишком быстро рассеивается. Он хмурится, глядя на группу хаффлпаффцев, которые нарочно переходят на другую сторону коридора, лишь бы не столкнуться с предполагаемым наследником Слизерина.

Если бы они только знали.

Она не понимает, чего ей хочется больше — рассмеяться в голос или чтобы её стошнило прямо здесь. В итоге она так ничего и не говорит, не в силах вынести возможного осуждения в глазах Гарри. Этого немого: «Я так и знал».

Слизеринка.

Джинни качает головой и уходит прочь, чувствуя, как дневник буквально обжигает бедро сквозь ткань мантии.

Когда Том уводит её в самые темные глубины Хогвартса, она думает, что, возможно, ей просто удастся исчезнуть — тело будто само вплавляется в холодный камень. Но осознание приходит слишком поздно: она здесь не для этого. И не для наказания. Она — приманка.

«Он придёт».

У Джинни на этот счет свои сомнения.

Она лежит — кажется, больше мертвая, чем живая, — и смотрит, как Том пытается переписать прошлоенастоящеебудущее. И не делает ровным счетом ничего, чтобы его остановить.

Возможно, будь она гриффиндоркой, она бы смогла.

Очнувшись, Джинни до последнего не верит, что видит перед собой Гарри. Было время, когда это значило бы для неё всё. Он ранен, он почти умер ради неё — и в то же время жизнь стремительно возвращается в её тело, отзываясь не легким покалыванием, а ударами ножей и молотов. Нет смысла сдерживать слезы — все те литры боли, что она копила в себе долгий год, наконец прорываются наружу.

— Всё в порядке, — говорит Гарри, неловко похлопывая её по плечу. Очевидно, что с василисками и темными магами он справляется куда лучше, чем с отчаявшимися девчонками. — Реддл исчез.

Но что это исправляет на самом деле? Она смотрит на истерзанный дневник, из которого на колени Гарри сочатся чернила. Её слова и секреты расплываются, вытекая грязной лужей на каменный пол.

Джинни качает головой, с силой прижимая колени к груди. Гарри не должен был спускаться сюда. Не ради неё.

— Джинни, — произносит он, и в его голосе слышится тяжесть недоумения и беспокойства.

— Я — слизеринка, — несчастно бормочет она в собственные колени. Совсем как Том. Совсем как Панси, Малфой и любой темный волшебник из тех, кто когда-либо пал.

Больше всего на свете ей хочется услышать от него: «Ну и что?». Услышать, что это не имеет значения. Но Гарри лишь смотрит на неё, и его лоб прорезает морщинка замешательства. Впервые он кажется ей не героем, а просто напуганным мальчишкой. И она не знает, как к этому относиться.

«Аномалия, — доносится умирающий шепот Тома; его шипы всё еще впиваются в неё, удерживая, хоть сам он уже должен был исчезнуть. — Ты не вписываешься в его аккуратные колонки, где добро отделено от Слизерина. И всё же именно его они все подозревали».

Джинни хочется стряхнуть этот голос, выцарапать его из черепа. Внутри неё кипит болезненная ярость из-за вещей, которые она еще слишком мала, чтобы осознать. Она знает лишь одно: сколько бы она ни влила в Тома, он влил в неё что-то в ответ.

Маленькие девочки не должны чувствовать ничего подобного.

Как бы она ни старалась, она уже никогда не сможет смотреть на Гарри Поттера прежними глазами. Может, он всё еще герой, но она-то уж точно никогда не будет принцессой. (Была ли шляпа права? Неужели это и есть её истинная суть?) Её глупая влюбленность не имеет ни единого шанса против тяжести всего произошедшего.

Она позволяет Гарри вывести себя из подземелий, позволяет спасти и оправдать её проступки перед семьей, но сама знает: в той Комнате она оставила что-то, что уже никогда не вернет. Невинная малышка Джинни Уизли так и не вышла на свет.

Величайшая ирония заключается в том, что именно её позор наконец делает её «настоящей» слизеринкой.

В гостиной факультета теперь каждый жаждет её внимания. Сокурсники подсаживаются к ней и выспрашивают: каково это — держать под контролем такое чудовище? Каково это — обладать силой, способной убивать и разрушать, силой, что могла бы очистить это место от грязнокровок, если бы только ты не попалась в собственную ловушку?

Грязнокровок.

Она думает о Гермионе Грейнджер и её копне непослушных волос; о том, как та по-доброму, но настороженно улыбается ей в коридорах. О том, что даже Гермиона, самая умная из всех, не до конца понимает, как относиться к Джинни вне контекста Гриффиндора.

— Как тебе удавалось скрывать это так долго? — допытываются слизеринцы.

Она не знает, что сказать. Не знает, как объяснить им всё про роль жертвы и отсутствие выбора; про то, как она выливала сокровенные тайны тому, кто их не заслуживал. Не знает, как заговорить, не выдав при этом свою слабость. Джинни еще мало что смыслит в жизни, но уже понимает, как опасна уязвимость. Ей нужно что-то ответить, найти идеальную ложь, но горло перехватывает, предавая её.

Вот только, каким-то образом, это молчание не становится приговором.

Так, неожиданно для самой себя, она познаёт силу тишины. Силу бездействия. Хотя всё её воспитание твердило лишь об одном: нужно слепо нестись вперед.

Когда сокурсники требуют подробностей, Джинни лишь плотно сжимает губы и смотрит на них искоса. Она позволяет им самим заполнять пустоту чем угодно — теми историями, которые они хотят услышать.

Это дает ей опору, позволяет пережить последние хаотичные дни семестра и не сломаться до того момента, когда наконец удается ускользнуть. Ей не хочется называть это бегством, но она всё равно благодарна за ту огромную дистанцию, которую дарит внезапная поездка семьи — подальше от Хогвартса и неумолимых воспоминаний.

Раскаленное солнце Египта впивается в кожу, а родные теснят со всех сторон. Быть может, этого хватит, чтобы образ Тома поблек, словно фотография, которую слишком долго держали под прямыми лучами.

Она очень на это надеется.

Там, среди песчаных дюн, Билл подходит к ней и с рассеянной нежностью взлохмачивает волосы. В нескольких футах от них близнецы пытаются затолкнуть Перси в гробницу. Всё это кажется настолько поразительно нормальным, будто последнего года и не было вовсе, что Джинни на мгновение становится трудно дышать.

Билл крепче сжимает её плечо.

— Первый год в Слизерине, а ты уже встретилась лицом к лицу с Сама-Знаешь-Кем и сорвала его планы, а?

Всё было не совсем так, но у Джинни не хватает духу его поправлять (а может, её губы просто слишком хорошо научились хранить секреты). Да и, наверное, это уже не важно. Единственный человек, знающий всю правду о том, что произошло там, внизу, — это Гарри, а он сейчас за тысячи миль отсюда и понимает всё ничуть не больше, чем она сама.

Билл наклоняется ближе, заговорщицки ухмыляясь.

— Каким же разочарованием ты стала бы для старика Салазара!

Она улыбается, потому что этого от неё ждут. Но еще и потому, что оказаться «плохой» слизеринкой — это ведь должно быть хорошо, верно?

Билл легонько дёргает её за косу.

— Уизли, — произносит он с ласковым укором.

Джинни сильнее прижимается к его боку, думая о том, что, возможно, она позволит себе в это поверить.

Хотя бы ненадолго.