Тридцать и один день октября (джен)

1 октября, 2018 г.

Прежде Уэнсдей ничего не боялась. Поэтому она не сразу поняла, что тиски, сковывающие её нутро уже несколько недель, были порождением страха, а не порчи.

До поступления в среднюю школу Уэнсдей казалось, что мир ей абсолютно понятен и нечего его бояться. Как-то раз её учительница в третьем классе, мисс Хейл, рассадила всех на ковре позади парт и предложила поделиться своими страхами. Так, по её мнению, девятилетки должны были получить урок поддержки и понимания ближнего. Уэнсдей, в свою очередь, нашла задание занимательным по другой причине: оно предоставило уйму полезной информации о её одноклассниках. Оказывается, оборотни, вампиры, щупальца из-под кровати, тянущиеся в ночи, и мексиканские легенды о призраках далеко не всех приводят в восторг.

Очередь делиться сокровенным дошла и до неё:

— Меня пугает Патрик.

— Не может быть! — воскликнул Патрик, не скрывая ни ужаса, ни удовольствия.

— Ты до сих не запомнил, что моё имя пишется с буквой "d", про маленькую "w" и говорить не стану.

Все засмеялись — кроме Уэнсдей — даже мисс Хейл улыбнулась и мягко заметила:

— Надеюсь, ты не станешь возражать, если образованием Патрика займусь я. Но Уэнсдей, мы все ценим тебя за прямоту и откровенность, был ли твой ответ искренним на этот раз?

Уэнсдей натянула пониже клетчатую юбку на коленки.

— Боюсь, что Франкенштейна случайно раздавят и тогда в этой школе совсем не с кем будет поговорить.

Все вновь рассмеялись. Уэнсдей первой принялась здороваться с пауком под лестницей по дороге на ланч, но одноклассникам её идея понравилась, и Франкенштейн не смел жаловаться на недостаток компании.

Мисс Хейл вздохнула и позволила продолжить Патрику:

— Я боюсь, что мама уедет в командировку и не вернётся. А ещё — что мир захватят зомби. А ещё — что папа перестанет мне тайком давать играть в айпад.

Уэнсдей продолжала мотать на ус, а когда круг завершился, мисс Хейл подытожила:

— Страх обязательно станет меньше, если вы найдете в себе смелость с кем-нибудь его разделить.

Тогда Уэнсдей делить было нечего, хотя жадной она себя не считала. Каждый день она отдавала часть своего ланча облезлой крысе, что скрывалась за контейнером для отходов. А после урока "принеси и расскажи" позволила каждому желающему подержать именной кинжал, подаренный дядюшкой Фестером.

Уэнсдей приходилось по душе, что все в школе её знали и, как правило, сторонились. Но порой были не против вовлечь в игру: тогда любая забава становилась стократ интереснее, пусть им и влетало за её смелые идеи. Немало времени она проводила в одиночестве, но не забывала навещать Уэлса, старого мастера, который позволял ей понаблюдать за ремонтом проводки.

Сама учёба редко выдавалась интересной: ну что может пытливый юный ум почерпнуть от плаката с таблицей умножения или карты Штатов с примитивными картинками?

Но здесь Уэнсдей знала каждый пыльный угол, каждый скол на ступеньках, ведущих от кухни, все способы залезть на крышу или пробраться в подвал. Поэтому жизнь до шестого класса ей казалась не такой уж и плохой.

Поступив в среднюю школу, Уэнсдей не сомневалась, что сумеет это место так же легко подчинить своей воле, но с первого дня всё пошло наперекосяк: когда на тебя взирает сверху-вниз амбал-восьмиклассник, возвышаясь на две головы, прежние методы запугивания дают сбой. На третий день учёбы, спускаясь по лестнице, она отказалась отойти в сторону перед подобной особью. Парень задрал дурно пахнущий кроссовок и хотел отпихнуть её с пути. Уэнсдей, резко увернувшись, стянула кроссовок, зашвырнула в открытое окно и испарилась с места преступления прежде, чем кто-либо возмутился или поднял на неё не только ногу, но и руку.

В тот момент она поняла, что имел в виду их классный руководитель, произнося в приветственной речи: шестой класс — почти взрослая жизнь, совсем не та, что прежде.

Сперва Уэнсдей не могла разобраться, что изменилось: такое же здание с неприглядной облицовкой. Те же парты, пусть немного выше, пусть пестрили похабными надписями. Но это место ощущалось неправильным, будто оно само себя пыталось обмануть.

Ученики были не дураками покурить за углом, делали вид, что готовы к половым непотребствам, кичились ненужными атрибутами надуманного статуса, отчаянно старались влиться в компании и вместе с тем оставались замкнутыми и отстранёнными.

Учителям доставалось меньше хлопот, но они демонстрировали большее недовольство жизнью, будто все вокруг виноваты в их неудачах.

В занятиях также не нашлось отдушины. Прежде Уэнсдей прощала программе упрощённость, но и теперь уроки не стали серьёзнее. И если бы дело было только в этом…

— Четыре с минусом?! За что?

Усы мистера Гоуфера зашевелились: Уэнсдей уже знала, что так он скрывает улыбку — чересчур омерзительную, чтобы являть её свету.

— Попрошу мисс придержать этот тон, — его высокий голос резко контрастировал с грузным телом и обвисшим брюшком. — Оценка объективно отображает то, что вы совершенно не поняли идею Голдинга.

— Разве эссе должно содержать его идеи? Я-то наивно решила, что мои.

Класс не сумел подавить тухлый смешок, который эхом отразился от слишком высокого потолка. Мистер Гоуфер, напротив, скривился, и усы расплылись на его пористой коже. Уэнсдей разглядела крошки от сырных крекеров, которые он понемногу уминал прямо во время урока.

— Мисс?..

— Аддамс.

Этот эрудит преподавал ей уже месяц.

— Смысл произведения заключается в том, что подростки начинают проявлять свой истинный характер, попадая в экстремальные обстоятельства. А вовсе не обличает, как вы выразились, всё современное общество в его естественных проявлениях. Постарайтесь в следующий раз внимательнее слушать меня на уроках.

Мистер Гоуфер уже было развернулся, но Уэнсдей не сдержалась:

— Все те, кто внимательно слушали вас и ещё более внимательно смотрели презентацию, теперь будут уверены, что Голдинг родился в 1910 году и является автором романа "Свободное парение"⁽¹⁾.

Он выслушал её затылком и бросил через плечо:

— Останетесь сегодня после уроков. А я распечатаю персонально для вас материалы по "Повелителю мух", чтобы было чем заняться.

Даже в профиль Уэнсдей увидела, как его усы приподнялись, приоткрыв малиновую губу, напоминавшую жирного дождевого червя.

Гоуфер, несомненно, оставил её после уроков, потому что именно он в тот день надзирал за провинившимися учениками. Уэнсдей ловила на себе его масляный взгляд и старалась не замечать жирные пальцы, когда он тянулся за очередным крекером.

Ей действительно подсунули под нос аналитику произведения, и когда Гоуфер проходил мимо, он навис над ней, обратив внимание на карандашные пометки:

— Уже нашли, что почерпнуть?

Уэнсдей не подняла взгляд.

— Нашла с чем не согласиться.

— Ваша строптивость непременно приведёт к печальному исходу.

Он направился шаркающей походкой на своё место во главе наказуемых.

— Жду не дождусь.

— Никаких разговоров, если только я к вам не обращусь. Привыкайте к новым порядкам, вам придётся с ними считаться, если хотите хорошо устроиться в жизни.

Уэнсдей вновь ощутила, как тиски сдавили её грудь. Она исподлобья взглянула на Гоуфера. Мысли, зревшие последние недели, отдались в ушах отчаянным звоном: неужели так теперь будет выглядеть её жизнь? Неужели она будет состоять из бессмысленных порядков и переполнена столь никчёмными людьми? И отныне эти люди будут требовать от неё подчинения и игры по правилам, изначально обрекающим на провал?

Гоуфер поймал её взгляд и помахал пальцами, будто проверял, пребывает ли она в сознании. Уэнсдей уже не была в этом уверена и поспешно перевела взгляд на настенный календарь с безвкусной цветочной иллюстрацией, который слегка колыхался. Странно — сквозняка в помещении не было. Она ещё какое-то время вглядывалась в страницу с датами сентября в попытке понять, что с ней не так.

"Ну конечно, это совершенно неправильно, сегодня же первое октября".

Уэнсдей резко выпрямилась. В потоке школьного уныния она совсем забыла, что для её семьи настала важная пора.

Мысль о родных моментально придала сил. Она представила, что сказал бы отец, прознав о её страхе:

— Как, неужели мою отчаянную гарпию всё же можно испугать?! Но я-то знаю: ты опаснее их всех!

Уэнсдей живо представила, как поджала бы губы мама, услышав, какой тон Гоуфер позволил себе в сторону её дочери, и испепелила бы его одним ледяным взглядом. Дядюшка Фестер сразу бы принялся разрабатывать плутовские схемы, чтобы поставить обидчика на место. Вещь сочувственно похлопал бы её по руке и предложил развлечение, способное разогнать гнетущие мысли. Пагзли бы ужаснулся тому, что его тоже ожидает этот кошмар.

— Но ты справишься, ты со всем всегда справляешься, — сказал бы он, — значит, и я постараюсь.

Уэнсдей расправила плечи, и тут же рядом с ней раздалось лёгкое постукивание. В первое мгновение она не поверила своим ушам, а затем вскочила и резкими шагами направилась к дребезжащей оконной раме, бросив в сторону хриплым голосом:

— Здесь не хватает воздуха.

Все лениво повернули головы, когда рама со скрежетом легко взлетела наверх, словно ждала прикосновения. Внутрь ворвался густой ветер, разнося едва слышимое довольное клокотание.

— Мисс, закройте окно и пройдите на своё место, а не то для вас всё закончится не только лишь задержкой после уроков.

Уэнсдей обернулась и заметила, как усы Гоуфера раздуваются от прибывающей злости. Он казался жалким и никчёмным, но в то же время, как ни досадно, имел над ней власть. Все присутствующие по-прежнему взирали на неё пустыми глазами.

— Садись, живо!

Она заметила, как брызнула его слюна, когда он сделал шаг вперёд. Даже сойдя с подиума, где располагался учительский стол, он казался слишком высоким и грузным.

Уэнсдей развернулась к своему месту, но в тот же момент её схватили за запястья и с силой их сдавили, хотя рядом с ней никого не было. Гоуфер сделал ещё шаг вперед.

— Как мне надоели отпрыски из семей ауткастов, с вами невозможно разговаривать по-человечески.

Уэнсдей почувствовала, что её правая кисть налилась свинцом.

"Действуй! Дотянешься, не сомневайся!.." — прошептал над ухом развесёлый голос.

Она вытянула руку вперёд на несколько дюймов и резко сомкнула кисть.

— Оу!!!

Гоуфер завопил раненой цаплей, хлопнув ладонями по губам, и головы разом повернулись к нему. Уэнсдей почувствовала в своих онемевших пальцах скользкие пряди, поспешила спрятать добычу в карман и вернулась за стол.

— Вы в порядке, сэр? — без интереса произнёс парень с последней парты.

Гоуфер отнял руки ото рта и всем стала видна широкая плешь над верхней губой. Его глаза, наполненные слезами и налитые кровью, обратились к Уэнсдей. Он ничего не сказал, она всё прочитала во взгляде: "Чёртова маленькая ведьма, я до тебя доберусь".

— Как прошёл твой день, моя чернильная жемчужинка?

Уэнсдей обогнула отца, забралась в машину и забилась в угол, прислонив разгорячённый от злости лоб к прохладному стеклу. Гомес забрался следом, и Ларч резко тронулся с места.

— Когда позвонили из школы и сообщили, что тебя оставили после занятий, я решил самолично заехать после столь важного события. Не хочешь в честь него совершить крюк и побродить по болотам до тех пор, пока не стемнеет?

Предложение звучало заманчиво, но Уэнсдей лишь вздохнула.

— Едем домой, папа.

— Как скажешь, моя кобра.

— Мне нужно кое-что сказать.

— Я весь внимание.

— Не тебе. Сегодня первое октября.

Уэнсдей многозначительно посмотрела на отца. Гомес просиял:

— О, дорогая! Впервые! В первый же день! Неужели послание этого года в твоих руках? Прекрасная новость! В какой момент до тебя добрались?

— В такой, когда я поняла, что за пределами нашего мрачного круга ничего приятного от мира ждать не следует.

— Ну, не стоит так категорично отвергать весь мир разом. Вспомни о тех же болотах: всего час на автомобиле — и ты в раю.

Ещё по дороге Уэнсдей попросила отца не сообщать никому о выпавшей ей чести раньше времени: очень уж не хотелось пасть в глазах Пагзли и матери, если ничего не выйдет. Поэтому они прокрались, как отпетые воришки, в особняк Аддамсов через тайный проход позади оранжереи. Несколько тяжёлых скрипучих дверей, винтовая лестница, на которой не менее дюжины нерадивых сломали шею, потайной ход за гобеленом — и вот они в сыром подземелье перед широкой плитой из оникса. Резные буквы латинского алфавита было непросто разглядеть в тусклом свете, но Уэнсдей знала, что её лёгкая рука найдёт нужный путь.

— Уже знаешь, что передашь им?

Шершавая и тёплая ладонь Гомеса легла на её плечо. Уэнсдей кивнула. Они сели друг напротив друга и взялись за легко скользящий по поверхности треугольник с круглой прорезью внутри. Через минуту плита словно пробудилась и подключилась к неведомому источнику электричества.

Уэнсдей глубоко вздохнула и, стараясь сдержать дрожь в руках, принялась аккуратно водить по буквам: м-у-х-и.

Они выждали несколько мгновений — и ничего.

Уэнсдей резко одёрнула ладони и больно стукнулась лопатками о спинку гранитной скамьи. Сдержать разочарование было непросто: Пагзли на два года младше, а уже дважды отправлял послание. Ей ещё ни разу не выпадала эта честь.

— Почему это слово? — мягко спросил Гомес.

— Потому что все они просто мухи, не стоящие моего внимания и уж тем более беспокойства.

Он мягко кашлянул, явно скрывая смешок.

— Что?

— Поскольку ты отправляешь послание впервые, не пренебрегай советом: важно не то, чем ты могла бы задавить свой страх, а то, что ты в нём сумела рассмотреть.

— Лишь то, что видеть не желаю.

— Помни, послание означает, что ты способна услышать зов духов даже в момент, когда тебя поглощает ужас. Как тебе это сегодня удалось?

Уэнсдей нехотя вернулась мыслями в аудиторию для наказуемых.

— Календарь — его забыли перевернуть. Я вспомнила, что в октябре Аддамсы держат нос по ветру. Вспомнила о нас и о том, на что мы способны.

Гомес улыбнулся, и его лощёные усики разъехались в стороны.

— Тебя никогда не оставят одну среди стервятников, пока ты помнишь о своих, которые чёрными грифами рыщут неподалеку.

Они посидели некоторое время в тишине, только от плиты исходил негромкий гул.

Уэнсдей вернула пальцы на треугольник, Гомес последовал за ней.

К-л-о-ч-ь-я.

Плита отдалась глухим ударом, от неё во все стороны обжигающим холодом разошлись волны покоя и потусторонних сил.

Уэнсдей мягко сложила руки на коленях — дело было сделано.

— В этой жизни меня может поджидать сколько угодно ограниченных идиотов, но я Аддамс — значит любому недалёкому усачу дам отпор.

Гомес развёл руками в жесте безграничного обожания:

— Или не я твой отец, моя прелестная анаконда.

1) У. Голдинг родился в 1911 году. Является автором романа "Свободное падение".

Вернуться к тексту