Прихожанин (джен)

Алеша Карамазов проснулся раньше будильника и долго лежал, вглядываясь в темный потолок своей комнаты. Сердце неспокойно билось, и отчего-то он чувствовал тревогу, расплывающуюся по телу. Все было как обычно: раннее утро воскресенья, тишина в квартире, легкая прохлада от полуоткрытого окна. Так почему же он так тревожился? Так и не разобравшись с самим собой, он поднялся, оделся и вышел из комнаты. В коридоре решил не включать свет, чтобы ненароком не разбудить Ивана, и прошел на кухню. Завтракать было нельзя — на воскресную службу нужно было приходить натощак, — но Алеша всегда выпивал горячий чай перед уходом, особенно зимой, когда и с кровати было трудно вставать, а уж из дома выходить и подавно было почти невозможно. И все же Алеша поднимался, выпивал кипятка и выходил из дома в глубокую рань, когда едва-едва часы пробивали семь утра. Первая воскресная служба начиналась в восемь, но до церкви, прихожанином которой был Алеша, нужно было еще доехать.

Храм Святой Екатерины, величественный и одновременно уютный, в стиле нарышкинского барокко, богато облепленный рюшками и завитками, стоял в самом центре города. Ходил туда Алеша вовсе не из-за красоты храма или его удачного местоположения — на самой красивой площади, где под Новый год разворачивалась рождественская ярмарка, — а из-за отца Зосимы, полюбившегося Алеше еще с подросткового возраста, когда он впервые попал на исповедь к старцу. Старцем тот был, конечно, по призванию, не по возрасту: ему было шестьдесят пять, и он был весьма бодр и весел. Отец Зосима покорил Алешу искренностью своих суждений, легкостью, с которой объяснял казавшиеся сложными вещи, твердостью убеждений. Когда всем в Алешином окружении Церковь казалась закостенелой, устаревшей и ненужной организацией, высшие чины которой думают лишь об удовлетворении своих низменных потребностей, а низшие не нашли более никакого места в жизни и от отчаяния прозябают в храмах на пожертвования прихожан, сам Алеша нашел утешение в речах отца Зосимы, истово и от всего сердца верившего в Бога, а главное, умевшего говорить о Нем так, что у слушавшего его не оставалось никаких сомнений.

Алеше было шестнадцать, когда в психиатрической больнице умерла его мать. Она мучилась шизофренией, и болезнь в конце концов пожрала ее всю. Последние несколько лет, когда мать уже лежала в лечебнице, Алеша жил с отцом, взбалмошным и до бесконечности себялюбивым Федором Павловичем Карамазовым. От несчастий, свалившихся на голову еще совсем незрелому подростку, Алеше хотелось сбежать. Смотреть на отца, водившего к себе в дом разных девиц младше его лет на двадцать, да думать о матери, навсегда закрытой в психушке, было невыносимо. И Алеша сбегал. Он увлекся религией; «увлекся» — это со слов Ивана. На самом деле ничем Алеша не увлекался; однажды он был озарен осознанием, и истина открылась ему; он был поглощен своей верой, он полюбил ее сильнее, чем его сверстники могли полюбить женщину. И старец Зосима повстречался ему в самый темный период его жизни, когда Алеша, мучаясь от отчаяния и одновременно ощущая присутствие Бога в каждом мгновении своей жизни, хотел уйти в монастырь. Зосима не стал его останавливать, лишь посоветовал подумать, не спешить.

Тогда этот совет спас Алешу. Он повременил со вступлением в послушничество, и как раз вовремя: сначала умерла мать, потом был убит отец, затем слег с нервным срывом Иван… Алеша не смог уйти в монастырь, но любовь к Нему стала лишь сильнее, хотя и спокойнее, тверже, увереннее. Алеша знал, что однажды станет послушником; до того, однако, ему нужно было прожить жизнь здесь, в миру. Это был его крест, его обязанность, его предназначение. Он нужен был здесь.

Он ходил в церковь так часто, как мог. И воскресные утра неизменно проходили там, в окружении свечей и ароматов, крестящихся людей, икон, с которых смотрели на Алешу святые, звучного голоса батюшки, вина, вязнущего на губах, звуков хора, услаждающих слух. После службы одухотворенный, с легким сердцем Алеша недолго беседовал с Зосимой. Более долгие беседы они проводили в другие дни, а по воскресеньям старец бывал слишком занят, но неизменно уделял Алеше хотя бы пару минут. Затем Алеша шел в воскресную школу, обедал вместе с детьми — как приятно было вкушать пищу после долгой службы! — и проводил у них урок богословия. Дети Алеше очень нравились: их чистые, светлые души, их веселый смех — он вспоминал это всю неделю и всегда улыбался при этих воспоминаниях.

После урока он возвращался домой. Добирался на трамвае; дорога была дольше, но ему нравилось любоваться городом, наслаждаясь одиночеством и спокойствием. Он не думал о плохом в такие моменты, не переживал, не тревожился; дышал спокойно, чувствовал радость и благодать.

В это воскресенье все было так же, как и всегда: горячий чай перед выходом, служба, разговор со старцем, обед и урок с детьми. Вот только тревога в груди Алеши, появившаяся с самого утра, никак не желала успокаиваться; и Алеша каждое мгновение заставлял себя выравнивать дыхание, не поддаваясь нервному напряжению. Что-то было не так, он чувствовал это и оттого только сильнее хотел вернуться домой; голову не покидали дурные мысли — что-то могло случиться с Иваном? Только о брате Алеша мог так сильно переживать, и после всего, что они пережили, на то у Алеши были самые серьезные основания. Так что на трамвае Алеша не поехал, сел на автобус и как можно скорее направился домой.

Опасения его были не напрасны: уже открывая дверь, он услышал крики — Иван с кем-то ругался на кухне.

* * *

Иван проснулся от того, что Алеша закрыл за собой дверь. И сразу посчитал: значит, было около семи утра, обычно в это время брат уходил в церковь. Любовь Алеши к религии Иван не понимал, но самого Алешу любил и простил бы ему вещи куда страшнее, чем походы в храм. Тем более, что никакого вреда эти походы не приносили, деньги и вещи Алеша туда не тащил (Иван слышал, что и такое бывало у других людей!), самого Ивана в церковь не звал (знал, что бесполезно), и характер его, та доброта и кротость, которую обожал в нем Иван, совершенно не изменились, когда брат стал воцерковленным. Так что чем бы дитя ни тешилось…

По утрам Иван вставал с трудом. Обычно мучаясь бессонницей до глубокой ночи, он спал прерывисто, беспокойно. И просыпался под утро разбитым. Поднимался с постели, заваривал себе кофе, потом сидел на балконе и курил. Вредную привычку эту Алеша, конечно, не одобрял, и все же оба они знали, что лучше пусть Иван курит, чем вредит себе по-другому. От недосыпа Иван ни о чем не мог думать; сидел, глядел на улицу, курил, пил кофе и ничего не чувствовал. Медитативные, привычные действия успокаивали его мечущуюся душу.

Заболел Иван после смерти отца. Смерть матери почти не тронула его — Алеша страдал намного больше. Тогда Иван учился в другом городе и, хоть и приехал на похороны, почти сразу уехал обратно. Там была его жизнь, его университет и его друзья, его книги и статьи, над которыми он корпел, его идеи, едва умещающиеся в буйной голове. Так что он почти не думал об отце, о чем не жалел, и об Алеше, о чем жалел постоянно.

В родной город он вернулся только спустя год, когда закончил учебу. Тогда же вернулся из армии Митя, и все три брата собрались в отцовском доме. На самом деле даже четыре… сводный братец Пашка, черт бы его побрал, тоже приехал. То был тяжелый месяц; жили они все впятером в отцовской квартире и лютой ненавистью ненавидели отца. Все ненавидели, кроме Алеши, конечно. В тот месяц Иван любил и ненавидел; в тот месяц он узнал, узнал по-настоящему своего брата Алешу и полюбил его; в тот месяц он впервые полюбил женщину, Катерину. Но в тот же месяц его отец был убит, его брат оказался убийцей, а другой его брат сбежал на другой конец света, а вместе с ним уехала и Катерина… Иван был разбит.

Он все думал о том месяце, пытался понять, когда все пошло наперекосяк? И приходил к одному ответу — дело было в деньгах.

Проклятые деньги!

Три тысячи долларов. Смешно, банально, глупо, отвратительно! Три тысячи — и смерти, боль, страдания!

На самом деле дело было не в деньгах. Они всего лишь воплотили в себе все, что копилось в их семье десятилетиями… Столько обид, столько ненависти! И одновременно — столько безразличия!

Митя — старший сын от первой жены отца — был взбалмошным разгильдяем, похожим на отца, пусть и улучшенной его версией. Но везде, где появлялся Митя, он приносил с собой хаос. А Иван ненавидел хаос. Даже Пашка — припадочный, ненормальный Пашка — нравился ему больше Мити. Сейчас, год спустя, Иван мог признаться себе: Мите он завидовал, поэтому и не любил. Митя — сильный, веселый, нравится девушкам, женщинам и старушкам; Митя свободный. В нем нет тревоги, нет душевных метаний, нет постоянной напряженности ума. Он умеет жить. В Мите было то, чего никогда не было у Ивана, и Иван его за это не любил.

Когда отца убили, а Митю обвинили в его убийстве, Иван поверил. Может, не поверил по-настоящему, но хотел! Хотел поверить. Знал, что со зла Митя бы так не сделал, но в порыве гнева, в порыве страстного желания добиться своего, в порыве ссоры… О, он был способен на это! Так думалось Ивану. Отца ему было не жаль, а Митю — было. Он Митю все-таки любил.

Но когда убийцей оказался Паша, когда он признался во всем Ивану, а потом повесился; когда сказал, что это Иван виноват, что это Иван подтолкнул его, что Иван говорил про отца нехорошее, что сказал: все позволено!

Все позволено!

Какая глупость. Не так сказал Иван, не так! Они спорили про Бога. Все позволено! Иван тогда лишь пробовал разные идеи, пытался понять, что истинно, а что ложно. Предавал все размышлению, критике, дисциплинировал свой ум, чтобы во всем разобраться. Хотел найти правду и нигде ее не находил. Блуждал во тьме. И говорил разное, обо всем говорил с припадочным Пашкой. Он не думал… В самом деле не думал!

Митю оправдали. Катерина наняла лучших адвокатов, и его оправдали. Потом они вдвоем уехали в Америку. С ними поехала и Груша, влюбленная в Митю, как и Катя, они оба любили его. И Иван не смог ему простить. Не отца и не Катю; он не мог ему простить только одно — что тот уехал, бросил их с Алешей.

Потом, когда Иван слег в нервной горячке, он не думал ни об отце, ни о Пашке, ни даже о Кате. Он думал только об Алеше, о том, как сильно подвел его; Алеше было всего семнадцать, и он остался один: без родителей, с повесившимся братом, со сбежавшим братом, с братом в психушке… И все же Алеша оказался самым сильным из них. Он справился. Он справился сам и выходил Ивана. Иван знал, что Алеша до смерти боялся, что с Иваном случится то же, что и с их матерью (болезнь ее как раз развилась после нервного потрясения), и ходил к нему каждый день, пытался разговаривать с ним, пытался привести в чувство, пытался его спасти. Иван плохо помнил те дни; у него случались галлюцинации и прогрессировало тревожное расстройство; его накачивали таблетками и кололи успокоительные. Ему виделся черт; черт разговаривал с ним, заговаривал ему зубы, заколдовывал его, мучил его, сводил с ума. Во снах приходил отец, винил его в своей смерти. «Все позволено!» — кричал. И так же кричал Пашка; Пашка, синючий, припадочный, бешеный, тоже приходил к нему. Сидел часами рядом с постелью, говорил длинными непонятными фразами, которые сводили Ивана с ума сильнее, чем черт и отец: все слова в этих фразах были понятными, но смысл все ускользал и ускользал от него.

И только Алешин голос, Алешин заботливый голос и Алешин кроткий взгляд помогали, вытаскивали Ивана из этой тьмы. «Все будет хорошо, — говорил брат. — Ты поправишься. Я буду рядом».

Буду рядом. Не брошу тебя.

Ивану стало лучше. Он стал яснее видеть, осознавать происходящее. Видения и кошмары все меньше мучили его, хотя он так и не избавился от них до конца. И спустя три месяца после его срыва он вернулся домой. Жить в квартире отца он не мог и не хотел; продать ее они с Алешей не могли, ведь Митя был одним из трех наследников, а от него не было ни слуху ни духу. Так что вдвоем они стали ее сдавать, а на вырученные деньги арендовали другую. Вырученных денег от сдачи четырехкомнатной квартиры хватало и на их небольшую двушку, и на пропитание. Алеша поступил в богословский институт; Иван хотел устроиться на постоянную работу, но его здоровье было слишком подорвано, и он стал писать тексты на заказ, занимался редактурой и переводами, подрабатывал репетиторством. Жили они скромно, и на жизнь им хватало.

Их дни проходили размеренно: на неделе Алеша учился, а Иван занимался подработками; субботу они проводили вместе — ходили вдвоем гулять или сидели дома, смотрели фильмы, читали. По воскресеньям же Алеша ходил в церковь, а Иван — в марксистский кружок.

Марксизмом Иван увлекся, когда оправился от болезни. «Увлекся» — это Алешины слова. Сам Иван знал, что болезнь позволила ему познать истину. Бога нет. Это он решил твердо. Но «дозволено все», когда Бога нет? Нет, исключено! Не Бог делает людей добрыми, не Бог отвращает людей от убийства; не бессмертие души порождает отвращение к насилию. Не карающая длань господа, но внутренний стержень и общественная мораль должны останавливать человека от причинения насилия другим. Чем больше Иван читал о марксизме, тем больше видел, насколько точно, насколько верно описывает эта теория ту реальность, в которой он жил и в которой жили все люди до него… И пока Алеша верил в царство равенства и благоденствия в мире после смерти, Иван знал: оно возможно и в мире земном.

По воскресеньям, после того, как Алеша уходил в церковь, Иван уходил в марксистский кружок. Там собирались единомышленники и обсуждали книги классиков, спорили о политике и философии, изучали экономику, логику. Много спорили. Иван изучал теорию, читал сложные книги, говорил с умными людьми. И верил, нет, знал, что делает все не зря. Алеша обо всем знал и не возражал, хотя марксизм был для него неприемлем. Алеша не мог простить марксизму ненависть к Церкви, религии; не понимал, как Иван может поддерживать это. Но все же Ивану становилось лучше, и если его политические взгляды помогали ему сохранять спокойствие… Что ж, это было к лучшему.

В то воскресенье Иван вернулся из кружка раньше, чем Алеша из церкви. Он как раз успел заварить себе чай, как раздался звонок в дверь. «Наверное, забыл ключи», — подумалось Ивану, и он пошел открывать дверь.

Но на пороге стоял не Алеша. Это был Митя.

* * *

Митя с самого детства был сам по себе. Его мама умерла, когда он был совсем маленьким, и отец быстро женился на другой. В детстве и потом, уже подростком, Митя был предоставлен сам себе. Улица была его школой. Конечно, он учился и поступил в техникум после девятого класса, но воспитали его не родители и не школа; он вырос в другом мире. После техникума поработал немного там и сям, потом пошел в армию. Думал стать офицером, но понял, что не создан для этого. Жизнь по уставу, приказы, низкие зарплаты, казармы или казенные квартиры, мало женщин вокруг… Нет, это было не его.

После армии, на время, пока думал, что делать дальше, Митя вернулся в отчий дом. Туда же приехал и Иван, закончивший учебу, и припадочный Пашка. Пашку — нагулянного отцом сводного брата — Митя презирал. Не от того, конечно, что Пашка был рожден вне брака, эти глупости Митю не волновали, но от того, что тот был странный. Не такой странный, как Алеша и Иван (этих двоих, признаться, Митя редко понимал), а по-плохому странный. Что-то с ним было не так. Человека с гнильцой Митя умел почувствовать еще с детства. Но он и предположить не мог, на что окажется способен припадочный.

В тот месяц, который Митя провел дома, он делал две вещи, и обе с неизменной страстью: любил Грушеньку и ненавидел отца. И чем сильнее он любил ее, тем сильнее ненавидел его.

Грушенька была самым светлым и одновременно самым болезненным воспоминанием того времени. Она сводила его с ума; он никогда не знал, чего она хочет на самом деле. Ни разу не поверил ей, когда она говорила, что примет деньги его отца; и все же боялся до чертиков, что именно так она и поступит. Назло ему, вопреки всем своим интересам, и все же поступит! Только чтобы позлить его, причинить ему боль. Он жаждал ее, он любил ее, он готов был пойти на что угодно ради нее… И только один человек, казалось, мешал их счастью: его проклятый отец.

В тот месяц он встретил и Катерину. Катерина была влюблена в него еще в школе, это он знал; знал также и то, что брат его, Иван, был влюблен в нее. Мите не нужна была ни любовь Катерины, ни боль брата, и он не давал ей никаких надежд. Только однажды поцеловал в щеку, когда просил денег. Три тысячи долларов. Он обещал все вернуть. Она сказала: не нужно. Но как он мог не вернуть ей те деньги!

С Грушенькой они их прогуляли. В одну ночь, разом, все. О, какой была та ночь! Он помнил только жар ее тела и ее слезы (и отчего она плакала?), больше ничего не помнил.

На следующее утро за ним явилась полиция. Его обвинили в убийстве отца; он даже не сразу понял, что происходит. Оказывается, они узнали об их ссоре из-за женщины и денег; узнали, что пропали три тысячи долларов, которые в квартире хранил отец. Митя едва понимал, что происходит; понял только, что отец умер. И в нем сразу исчезла вся ненависть к нему… А вместе с ненавистью к отцу исчезла и любовь к Грушеньке.

Митя едва помнил недели, проведенные в СИЗО в ожидании суда, не помнил, как к нему приходила рыдающая Грушенька; как приходила собранная и решительная Катерина, нанявшая лучших адвокатов. Не помнил грустные увещевания Алеши, переживавшего за него. Но помнил, как случился припадок с Иваном, когда тот кричал следователю, что Митя не виновен! Что это все Иван… Это все его вина! Это он убил отца! Так и кричал — «я убийца!», «я виноват!»

Потом Митя корил себя — как он мог поверить? Видел же: брат болен; брат в нервном истощении, брат сам себя не понимает. И все же поверил. Иван всегда был себе на уме; он не убил бы отца из-за денег или в приступе гнева; нет, он мог бы убить его из одной только идеи, из одного только чувства презрения и отвращения.

Потом, конечно, все встало на свои места. Ивана было жаль. Было жаль даже отца. Не было жаль только Пашку.

Когда Митю оправдали, он хотел только одного: убраться отсюда к черту. В Америку они решили поехать с Грушенькой; но та не работала, а сам Митя перебивался случайными заработками, так что с визой помогла Катерина — у нее были связи. Они уехали все втроем; Катерина говорила, что не будет мешать их счастью. Митя же был так благодарен ей за все, что она сделала, что не посмел бы отказать.

В Америке все оказалось не так, как он ожидал. Это был новый мир, совершенно не то, к чему они трое привыкли. И Митя, приехавший сюда с двумя женщинами, влюбленными в него без памяти, совсем скоро остался один. Сначала ушла Катерина; ее Митя не винил. Она наконец-то поняла, насколько много в мире мужчин лучше, чем Дмитрий Карамазов. А Грушенька уходила со скандалами. Но скандалы эти так измотали Митю, что он почувствовал облегчение, когда она, наконец, от него сбежала.

Одному ему нечего было делать в Америке, и деньги заканчивались. Он решил вернуться домой. И только когда приехал в родной город, пришел к знакомой квартире, и оказалось, что братья там уже не живут… Тогда он понял, что не о том, совсем не о том переживал все это время.

То воскресное утро Митя провел в парке. Сидел на скамейке, курил, вспоминал детство, все, что случилось за тот месяц в отцовском доме… И корил себя, что уехал. Думал только о себе и двух женщинах, которых, кажется, так и не любил по-настоящему. И совсем не подумал о том, что оставляет позади: братьев, потерявших родителей. Алешу, совсем еще молодого, одного, с больным Иваном на руках. Теперь, освободившись от страсти, одурявшей голову, он все видел яснее. Теперь ему нужно было вернуться домой во что бы то ни стало. Не в квартиру, которую никогда не считал своим домом, а к людям, единственным родным людям, которые у него остались.

* * *

Около двух часов дня Митя позвонил в дверь съемной квартиры, в которой жили его братья. Дверь открыл Иван, и уже по выражению его лица Митя понял, что разговор будет непростым.

— Зачем ты пришел? — Иван и не пытался скрыть раздражение в своем голосе.

За год, проведенный в Америке, Митя изменился: загорел, постриг виски по-модному, стал лучше одеваться. И казался бесконечно чужим…

Иван не мог простить Мите, что тот сбежал. Не за себя не мог простить, но за Алешу. Алеша ничем не заслужил столько страданий. Он не должен был справляться с этим в одиночку.

— Я не должен был уезжать.

— Не должен был.

Митя выглядел так, словно вот-вот попросит прощения. Но он не просил, а Иван не собирался ему помогать. Митя был не просто братом; он был напоминанием об отце; он был похож на отца и был связан с его смертью, и один только вид брата возвращал Ивана в то время, когда Федор Павлович Карамазов был убит.

— Я… — попытался сказать Митя. — Мне жаль, что я уехал. Я… оставил вас.

— Ты бросил нас. Нет, ты бросил Алешу. Ты любил его! И ты бросил его одного.

— Мне жаль, — повторил Митя. — Но теперь я здесь. Я вернулся.

— И нам это уже не нужно! — Иван не смог сдержаться и перешел на крик. — Мы справились и без тебя!

Обида захлестнула его. Да, за Алешу, потому что Митя оставил его одного в трудной ситуации; но и за себя тоже. За то, что не справлялся, что стал обузой, что был виновен в смерти отца… Что никогда не был братом для Мити. Алешу Митя любил, а Ивана терпел и не понимал, никогда не понимал.

Не было у Ивана старшего брата.

Он хотел крикнуть ему это в лицо. «У меня нет старшего брата!»

Но не крикнул — они услышали, как открылась входная дверь, и через мгновение увидели Алешу.

— Митя!

Он широко улыбнулся, потом шагнул вперед и крепко обнял старшего брата.

Алеша, Алеша! Какое доброе, нежное у тебя сердце! Как многое ты готов простить! Как готов любить сильно, безответно!

Иван смотрел, как обнимаются братья, и что-то нехорошее поднималось в его груди. Алеша был словно святой, всех прощал и всех жалел; Митя был не такой, яростный, страстный, отчаянный и при этом живой, искренний; любил и прощал быстро, не умел таить в себе злобу. Иван же был другой: слишком много мыслей, слишком много тревог; сводящие с ума кошмары; постоянные сомнения, сомнения, сомнения… Он не знал, как справляться с собой. Один разговор с Митей, и месяцы выздоровления превращаются в ничто.

Алеша предложил Мите чай. Они говорили об Америке, о путешествии Мити и учебе Алеши. Митя ничего не сказал про Катерину и Грушеньку, а Алеша не спрашивал. Иван сидел рядом, безучастный, даже не пытался их слушать; только думал о том, что теперь все изменится, не будет субботних вечером вдвоем, не будет спокойствия их квартиры, не будет у него брата, друга… Простить Митю он не мог, не сейчас, и не понимал, как Алеша сидит здесь, улыбается, глядя на него, как может простить вот так легко! Как он может совсем не расстраиваться… И почему Иван не такой? Почему не может просто принять старшего брата, простить, забыть все? Почему же не утихает в груди тревога, и сердце рвется, рвется подальше отсюда?

Прошло около часа, когда Алеша вдруг поднялся и сказал:

— Мы собирались погулять сегодня вечером, так что увидимся в другой раз? Напиши, как будешь свободен.

Иван с Митей удивленно посмотрели на него.

— Я думал, что останусь с вами, здесь, — сказал Митя. — Все ведь в порядке?

— Нет, — покачал головой Алеша. — Ты не можешь остаться. И я не думаю… Не думаю, что все в порядке, Митя.

Что-то в голосе Алеши тронуло Ивана; его серьезность и даже суровость, с которой он это сказал. Без гнева, спокойно, но так, что его нельзя было не услышать.

— И что же мне делать? Что мне делать, чтобы вы простили меня?

«Для начала извиниться», — подумал Иван, но вслух не сказал. На самом деле он и слова вымолвить не мог.

— Митя, — сказал Алеша. — Нам всем нужно время. Нам нужно разобраться в нас самих и в том, что происходит. И тебе, думаю, тоже. Мы можем видеться и общаться, но я пока не знаю… Не знаю, когда мы сможем снова стать… близкими людьми.

Глядя на Митю, Иван почти начал жалеть его. Таким несчастным выглядел брат. Алеша никогда не злился и не кричал, но его тихое разочарование, его спокойная вежливость могли пугать сильнее, чем приступы гнева других. И Митя, в глазах которого мелькнула боль, чувствовал это.

Когда Митя ушел, Алеша повернулся к Ивану и спросил:

— Ты как?

«Я в порядке», — чуть не ответил Иван. Но он не хотел, не мог врать Алеше даже в мелочах.

— Нет, — тихо ответил он и продолжил искренне: — Я словно вернулся назад.

Назад — это к больнице, к кошмарам, к тревогам, к беспокойным ночам, к срывам…

Алеша мягко улыбнулся, как умел только он.

— Мы справимся, — сказал и положил Ивану руку на плечо. — Мы всегда справляемся.

Они вернулись на кухню, и Алеша заварил им еще чай. Они сидели рядом и оба чувствовали, как тревога понемногу отступает. И чем легче становилось дышать, тем больше Иван думал о том, что сможет простить Митю. Не сразу, но сможет. Мите тоже было больно, поэтому он и сбежал. Иван все думал о том, что он тоже сбежал; не так, как Митя, но сбежал; сбежал от самого себя, от Алеши… не физически, но душевно. Закрылся в кошмарах, которые приходили во снах, чтобы не видеть кошмары, которые происходили в жизни. Спрятался от самого себя. И тоже бросил Алешу… Его болезнь была виновата в этом, но он все равно чувствовал, что уже не так осуждает Митю, как раньше. И вдруг понял, что у них все может наладиться, все и правда будет хорошо, и они справятся, как и сказал Алеша.

— Пойдем гулять? — предложил Алеша.

— Пойдем, — согласился Иван.

В конце концов, это был вечер воскресенья, и они собирались провести его вместе.