Дождь усиливается (гет)

1956 г., Алабама

Я поднимаюсь и бреду вперёд, а дождь хлещет меня по лицу. Тонны воды льются с небес, пытаясь побыстрее утопить всё то живописное безобразие, которое нарисовалось за считанные секунды. Половина разорванного автобуса с топливным баком, вспыхнувшая яркой кометой, освещает хаос из раскрытых чемоданов, разорванных тел и внутренностей салона второй половины. Я захожу в переход — здесь дождь достаёт не так сильно — и бреду дальше, спотыкаясь о чьи-то ноги и руки. Ноги и руки — сами по себе, без тел. По потолку бетонного тоннеля пляшут блики, и в этот момент я вдруг чётко вспоминаю дорогу по Зелёной миле.

Нет, под ногами не лежит линолеум цвета перезрелого лайма, но на секунду я будто возвращаюсь в блок Е с его широким коридором в шестьдесят шагов между камерами-одиночками.

«Я иду по Миле, я иду по Миле, я иду по Миле!..» — раздаётся тут же в голове голос старого пройдохи Ту-Ту.

В пальцах покалывает, будто меня только что снова взял за руку Джон Коффи в том ноябрьском дне тридцать второго, когда я присел на его койку перед казнью.

Под ногу попадает будильник, я спотыкаюсь и хватаюсь за стену у самого выхода из тоннеля.

«Я выхожу вперёд, я выхожу вперёд, я выхожу вперёд…» — бубнит голос у меня в голове.

Луна пробивается сквозь тучи, и в пелене дождя диск её похож на смазанный кругляш телефонного аппарата.

В «Холодной горе» чёрный телефон без рычажка и диска мог звонить лишь из одного места — из кабинета губернатора. За годы работы, за все семьдесят восемь случаев поджаривания приговоренных на «Старушке Замыкалке», телефон не зазвонил ни разу.

Сейчас я иррационально, исступленно желаю, чтобы где-то там наверху раздался звонок и казнь отменили. Я ищу Дженис и боюсь, что реальность стоит дороже, чем двадцать пять центов в кинотеатре, где можно посмотреть фильм со счастливым финалом.

Мы поехали на выпускной к нашей третьей внучке. Дженис ворчала, что её старый «Кодак» никуда не годится, а я хотел сказать, что в Грейхаунде у нас ещё будет куча времени, чтобы побродить по магазинам.

Не успел.

Теперь у нас нет кучи времени, а вокруг меня кучи чужих тел.

Я нахожу Дженис возле разбитой кабины грузовика с удобрениями, узнаю её по красному платью. Она ещё жива, но открытые глаза не видят меня.

«Я сажусь! Я сажусь! Я сажусь на колени «Старой Замыкалки»!» — слышу я глумливое паясничество Ту-Ту, и мне на самом деле кажется, что Дженис и я подключены к электрическому стулу.

Одна её туфля слетела, и я в отупении наблюдаю, как дрыгается её нога. Левый глаз стремительно заливает красным, а я чувствую, как по моим щекам бежит не только дождь. Я плачу. Мне не стыдно, ведь Дженис никогда не упрекала меня в том, что я иногда вёл себя не так, как подобает мужчине.

Моя Дженис, умница и красавица.

Это красное платье она выбирала специально для выпускного Тессы, как и ещё одно, в котором собиралась появиться на церемонии. Она никак не могла выбрать, в чём ей ехать — в костюме или платье, и призвала в эксперты меня.

Это было плохой идеей.

Она долго крутилась перед зеркалом, потом стянула платье, бросила на кровать и критически оглядела своё отражение.

Глядя на её плечи и ямки у ключиц, наблюдая, как её аппетитная попка поворачивается то в одну сторону, то в другую, я мигом почувствовал возбуждение. Дженис было пятьдесят девять, но выглядела она потрясающе. По крайней мере, для меня.

— Мне кажется, я потолстела, — сказала эта коварная соблазнительница, втянула живот и похлопала себя по бокам.

Больше сдерживаться я не мог и повалил Дженис на кровать.

— Пол, ты помнёшь платье! — она сопротивлялась скорее для порядка, подставляя шею для поцелуев.

— Вот и узнаем, хорошо ли оно поведёт себя в дороге, — мурлыкнул я ей в ухо, полностью растворяясь в её чарах.

Я был счастливейшим из созданий Божьих, потому что у меня была хорошая жена. Если у мужчины нет такой жены, его можно пожалеть и порадоваться за него только в том вопросе, что он искренне не знает, насколько он жалок.

Чёртово платье не помялось, оно было по-прежнему элегантным и стильным, только вот всё промокло от дождя, а ворот и лиф стали более насыщенного кровавого оттенка.

«Я встаю на колени! Я молюсь! Я молюсь!»

Я беспомощно оглядываюсь и зову на помощь.

— Кто-нибудь! Помогите!

Никто не идёт, никого нет. Дождь становится сильнее, и в его пелене я вижу смутный силуэт возле перехода, откуда я пришёл недавно.

— Джон? Джон Коффи! Парень, помоги мне!

«Я молюсь, я молюсь. Я молюсь…»

У старого Ту-Ту красная тележка вся была расписана библейскими надписями. Сейчас они вспышками бомбардируют моё сознание, и мне кажется, я на грани помешательства.

— Где ты, парень? Джон Коффи, помоги мне!

Я не понимаю, почему Джон тогда спас жену Хэла, но не может сейчас помочь моей Дженис. У меня нет объяснения, почему Господь допустил, чтобы семьдесят три пассажира автобуса попали в такую мясорубку. Что я сделал такого, что на моей Зелёной миле столько горя и несчастья?

«Я жарюсь, — кричит голос Ту-Ту у меня в голове. — Жарюсь! Горю-ю! Я жареный индюк!»

Я моргаю, и тень Джона Коффи исчезает. А может, её и не было, но мне хочется верить, что он действительно только что стоял на том самом месте.

Теперь в моей голове звучит его голос: «Я помог. Я устал, босс. И такое каждый день. По всему миру».

Покалывание в пальцах усиливается. Я вспоминаю, как в тот день, когда Джон случайно передал мне часть своей силы, я даже слышал мысли Брута, который терзался от правильности написания слова «получить».

— Ты все правильно пишешь, после «ч» пишется «и».

Исцеление зависит не от исцеляемого или исцелителя, оно подвластно только воле Божьей.

«Отче наш, сущий на Небесах…»

На этот раз это не голос Ту-Ту, это голос моей матушки, и я стою рядом с ней в сосновом деревянном домике, сложив ладони.

Бог мой пастырь.

Я сравнивал Джона с трубой, проводником Божьей воли. Сейчас я сам — та труба. Я знаю, что откровение это единоразово, и, наверное, мог бы использовать его и раньше, если бы знал, что смогу.

Я наклоняюсь к Дженис ближе, секунду смотрю в её невидящий правый глаз. А потом меня поглощает темнота. Мне страшно, а ужас буквально парализовывает, потому что я слышу, как десятки неуспокоенных ещё душ кричат и стенают.

Но я концентрируюсь и пропускаю через себя свет жизни. Нет, всех я вытащить не сумею, но могу помочь моей Дженис.

Разум взрывается, в калейдоскопе мелькающих картинок я вижу Дженис возле алтаря и её смущенную улыбку, нашего первенца и ещё сотню кадров небесного фотоаппарата — у Господа свой «Кодак».

Я вижу и то, что почти пожрало мою Дженис. Чёрная темень, холодная и беспощадная. Мучительно долгие секунды мой свет борется с темнотой, а потом моё тело от головы до пяток пронзает дикой болью, я побеждаю темень, она теперь во мне.

Есть только один способ избавиться от неё. Пока Дженис слабо шевелится и оглядывается, я выкашливаю эту гадость из себя. В какой-то момент мне кажется, что я захлебнусь, а потом откуда-то из-за темного полога слышу встревоженной голос Дженис:

— Пол? Пол, с тобой всё в порядке? Пол!

Темноту вышвыривает из меня, как фарш после мясорубки, от неё остались только мёртвые чёрные точки. Они взмывают вверх копошащейся тучей, а потом растворяются в свете плачущего лунного диска.

Мы обнимаемся с Дженис, плачем и смеёмся, трогаем друг друга, проверяя, все ли конечности у нас на месте. Я отделался лёгкой царапиной, а у Дженис порваны чулки.

Мы поднимаемся и, поддерживая друг друга, идём в сторону дороги. Я не отпускаю от себя Дженис и крепко держу её за руку.

Когда мы взбираемся на мост, я оглядываюсь.

В переходе мне мерещится друг, Джон Коффи. Из глаз его бегут слёзы.

Дождь усиливается.