За спичками (гет)

События происходят после окончания 3 сезона.

АУ, в котором нет Эльзы и нет Мэрион, а конец 3 сезона — хэппи-энд для семейства Голд-Чарминг.

История про то, как проклятая личность — Лейси — возвращается к Белль.

День первый

В летних сумерках миссис Голд на четырёхдюймовых шпильках с осторожностью спускается по ступеням высокого порога розового особняка. Завидевший её ещё от угла мистер Голд хмыкает: и мило, и смешно видеть эту неловкость и тщание выглядеть «модно и красиво». Впрочем, ей самой это нравится, а его не смущает никак, ибо даже на таком каблуке Белль ниже супруга почти на голову.

Они сталкиваются на садовой дорожке.

— Ты куда? — не здороваясь, с мягкой улыбкой спрашивает Голд.

— Прогуляться, — Белль откровенно расстроена: судя по выражению лица, встретить его на своём пути она не ожидала.

— Давай вместе, — быстро говорит он, нутром улавливая неладное.

Белль окидывает его оценивающим взглядом и ухмыляется:

— Вы же не любите бары. А я хочу выпить.

Изогнувшись и едва не упав со своих шпилек, она обходит его и следует дальше к выезду из единственного респектабельного района Сторибрука.

Голд секунду соображает. Его будто окатывает холодным душем. Кажется — эта секунда потеряна, всё — потеряно, пока он обдумывает слова Белль. Точнее, уже не его Белль.

— Лейси! — окликает он её и, увидев, что она обернулась, торопливо хромает к ней.

— Что? — на удивление, Лейси тормозит. На удивление — не должна бы с её ершистым характером, но всегда реагирует на Голда, несмотря ни на какие проклятия.

— Ты никуда не пойдёшь, — резко говорит Голд вместо того, чтобы, как только что решил, аккуратно увязаться за ней хвостом в бар. Ему становится страшно — не от её ночных прогулок, а от непонимания происходящего.

— С чего это?! — удивляется и раздражающе смеётся Лейси.

Голд жёстко, с силой хватает её за плечо.

— Эй! Я вам что, собственность?! — Лейси по-прежнему весело, но возмутиться нужно хотя бы для вида.

— Ты мне жена, а это больше, чем собственность, — Голд неловко, прихрамывая, тащит её за собой к дому.

— Когда это мы успели пожениться? — от удивления она перестаёт сопротивляться и только старается ступать каблуками по плитке, а не по траве. — Но даже если так, это не даёт вам права...

— Даёт, и ещё как, — он тянет её к двери. — Останешься дома, пока я не придумаю, как вернуть тебе память.

— Моя память меня вполне устраивает. Если я что-то забыла, то это просто не имеет значения. — Пока он возится с замком, она пытается тихо улизнуть, но Голд в момент наколдовывает наручники, приковывающие Лейси к перилам. Она ошалело смотрит на браслет на запястье: — Ты что, дурак? Ты по-человечески сказать не можешь, что тебе нужно? — она снова смеётся. — Крокодил-извращенец, — поддразнивает она, но покорно заходит в дом с руками, скованными перед собой. — И раз уж мы остаёмся развлекаться дома, будь добр, не поскупись на свой бар, — Лейси издевательски складывает ладони будто в молитве.

Голд недолго думает.

— Бар так бар, — он улыбается всерьёз по-крокодильи: во все тридцать два зубы, зло и многообещающе.

Лейси чертовски хороша. Беспутная, шальная, дикая и податливая на любые бесчинства — она до утра увлекает Голда. Он почти расслабляется — почти, потому что в голове так и стучит мысль: «Завтра же надо сходить к этим мотылькам за зельем… и чашка, чашка наша там где вообще стоит?.. Её же Белль убирала…»

День второй

Утро застаёт Голда на кухне, лазающим по шкафам. До чего удобно, когда хозяйство ведёт жена — и до чего паршиво, когда эта женщина наводит свои порядке на ещё вчера твоей кухне.

— Да куда ж ты её сунула… Проклятье… — он суёт в рот порезанный о нож палец.

— Доброе утро! — доносится от двери голос Лейси. Голд пошатывается на табуретке и едва не падает. Лейси ахает и кидается его поддержать. — Румпель! А что ты там ищешь? Что случилось? — она стоит возле него и буквально подпирает ладонями, чтобы не упал.

— Доброе, — цедит Голд. — Тьфу, забыл, что ищу, — лукавит он и неловко спускается с табуретки. — Ты почему так рано?

— Да ни почему, — Лейси улыбается совершенно светло и нежно — совсем как Белль. — Выспалась, очень хорошо спала.

— А, — Голд и теряется, и настораживается. — Белль?.. — пробует он.

— М? — Белль смотрит на него ярко-синими глазами, обведёнными следами плохо смытой — размазанной в ночи — туши.

— Хорошо, что ты выспалась, — смягчается Голд. — Надо бы завтрак, да, Белль? — кажется, ему доставляет отдельное удовольствие повторять её имя.

— Я приготовлю, — она снова расплывается в улыбке и тянется к нему за поцелуем. — А так что ты искал?

— Ерунда, уже и забыл — значит, так было нужно, — не спешит откровенничать он и прячет руки в карманы. — Ну ты тогда справишься? А я в ломбард — дел накопилось.

Голд и правда торопиться: «Может, я её сам убрал и у себя… Идиот, совсем расслабился… А если Белль узнает, что я потерял её?..»

Он стоит за прилавком, аккуратно натирая пустой медный чайник. «Что вчера было-то?.. Как будто наваждение… Но моё ли наваждение?.. А почему она не помнит?.. Да что я — она и тогда не помнила…» Его отвлекает от мыслей тихое покашливание: какой-то житель пришёл заложить старые часы. Голд со вздохом называет смешную цену и в который раз удивляется сговорчивости клиентов.

«В прошлый раз всё прошло… Откуда, как… Но, может, это случайность?.. Нет-нет, Румпельштильцхен, в магии случайностей не бывает… Хотя как посмотреть…»

От мыслей его отвлекает радостная Белль: пришла, принесла ланч.

— Мне не нравится, какой ты грустный, — говорит она спустя час, собирая в корзинку остатки еды. — Смотришь ещё так… — она хмурится, — будто ждёшь от меня подвоха. Не жди, — Белль целует его в щёку, — я ничего не задумала, даже хорошего. Только вечером задержусь: с Руби хотим сходить в кино. Ты же меня отпустишь? А то я согласилась, а вдруг ты не пустишь?.. — она смотрит на него круглыми полудетскими глазами.

— Иди, конечно, — кивает Голд. «Не стоило её отпускать… Но ерунда, это была случайность…»

Впрочем, под вечер он выдыхает: Белль снова заглядывает в ломбард и вдохновенно рассказывает о том, что в кафе, где Руби по-прежнему трудится официанткой, сломался морозильник, и бабуля Лукас оставила внучку растащить продукты по целым холодильникам и убрать залитый пол.

— Я домой, — сообщает Белль. — На ужин тогда отбивные. Не задерживайся.

Но Голд задерживается — больше по привычке, чем назло или из беспокойства. Мечущаяся весь день между библиотекой и его ломбардом Белль невольно успокоила его тревогу.

Уже в темноте и тишине ночной улицы Голд переворачивает табличку «Закрыто». Его взгляд падает на экран смартфона, и Голд досадливо цокает языком: сегодня — последний день арендной платы у некоторых местных «бизнесменов». Нельзя перенести — не поймут, расслабятся, решат, что мистер Крокодил женился и размяк. Голд поудобнее перехватывает трость, надевает на лицо маску Хозяина Сторибрука и идёт вниз по улице.

Голд кривится при виде огней ночного Сторибрука: ярких и мигающих — перегорают лампочки, рваных — наполовину отломанных. Красные, грубые лампы рисуют названия и бренды здешних злачных мест. Голду не нужно играть, он и вправду зол: мог бы сходить днём, но слишком был занят своими мыслями и забыл про дату. Немного утешают набитые купюрами карманы: «Не забыть положить на счёт, провести по бухгалтерии…» — всё-таки Голд предпочитает не портить себе репутацию честного дельца там, где игра не стоит свеч.

Хозяин и по совместительству бармен «Кроличьей норы» пересчитывает деньги перед Голдом: похоже, как обычно забыл про день оплаты.

— Здесь не хватает, — цедит Голд, даже не пересчитывая. Он уже готов доступно разъяснить хозяину про точность в денежных делах, как слышит женский смех, до ужаса знакомый и до боли — непристойный и чуждый. Он даже не замечает, как бармен достаёт из-под стойки ещё пару купюр и подкладывает их в общую стопку. Он протискивается между посетителей к бильярдному столу и вырастает прямо перед Белль — нет, перед Лейси, только что отправившей шар в лузу.

— Удивительно, как быстро у тебя поменялись планы, — начинает он.

— Пу-у-у-уф-ф-ф-ф! — выдыхает она, перебивая его, и ставит кий вертикально. — Я уже почти соскучилась, — и улыбается… наверно, приветливо: многозначительно и скользнув взглядом сверху вниз по его фигуре. — Я закончу партию, — предупреждает она и обходит стол повернувшись к нему спиной.

Голд борется с желанием немедленно выхватить, сломать кий, а саму Лейси — в секунду вытащить прочь из этой дыры. Вместо этого он встречается взглядом с её соперником, и тот давится пивом, а через пять минут безвольно сливает игру. На минуту Голд сам расплывается в улыбке: так искренно Лейси радуется выигрышу.

— Идём, — она подхватывает его под руку и тащит к барной стойке, — я хочу отметить.

— Нам лучше отправиться домой, — занудно, неловко убеждает её Голд. — Белль… Лейс, послушай… Пойдём домой — отметим приличным коньяком, раз тебе так нужно.

— К чёрту твой коньяк, от него только сердце тудухает. Томми, сделай мне «маргариту», — требует она, — мой супруг платит.

Она пьёт и что-то быстро болтает.

«Белль тоже любит выпить, — успокаивает себя Голд, — она любит хороший коньяк…»

— Эй, — Лейси толкает его в плечо, — ты в порядке? Не клюй носом, я отойду на пять минут.

У него ухает сердце. Вопреки приличиям он идёт за ней — ему хватило прошлого позорного раза, когда застал её за кафе с любовником. Ужасно неприятно сторожить дверь женской уборной, но становится ещё хуже, когда Лейси, выйдя и увидев Голда, с непристойным хихиканьем затягивает его внутрь. Впрочем, эта неловкость длится недолго — и уже обратно он выходит весьма довольным крокодилом.

Лейси не слышит, а Голд улавливает чутким ухом, буквально за своей спиной: «Нет, ну не подонок? Раньше его девка разувала нас, так хоть платила до утра натурой, а это что такое? Два сапога пара, бляди вороватые!»

— Спать хочется, — отвлекает его Лейси, зевая. — Теперь можно и домой, — она прижимается к его руке.

— Поехали, милая, — соглашается он: слишком похожи Лейси и Белль в усталой нежности.

— Голд! — вдруг тревожится Лейси и смотрит на него снизу вверх. — Ты меня любишь?

Он сглатывает.

— Конечно… милая, — Голд не находит в себе сил произнести имя.

День третий

Голд чуть не выбивает дверь в кафе.

— Двойной эспрессо без сахара.

Руби с профессиональным равнодушием отворачивается к кофемашине.

«А ведь она в курсе, — думает Голд, презрительно разглядывая узкую полоску кожи между юбкой и топом официантки. — Думает обо мне чёрт-те что, тоже насмехается над лютым хозяином города, неспособным удержать в узде… жену. Дьявол! Разве ж я женился на Лейси?.. Нет! Но в то же время — я знал о ней, я должен был ожидать… чего-то внезапного. Магия — штука страшная, а я и забыл об этом — вылазит вечно в самый неподходящий момент такая гадость…»

— Ваш эспрессо, приятного аппетита.

Голд обжигает губы о чёрную жижу.

«Белль. Белль снова была с утра. Это ли не оборотничество? — Голд снова следит взглядом за Руби, девушкой-волком, уже с новым интересом. — Хм. Для неё я зачаровал плащ, но что мне зачаровать в таком случае для Белль?..»

«Но нет, оборотень меняет шкуру, а не душу. А “шкура” у Белль всё одна, на все случаи жизни и личности…» — он невольно щурится и чуть улыбается, вспоминая жену.

— Здрасте, мне бы кофеёчку, — возле Голда на барный стул забирается Лерой — гном и первый работяга этого города. — Здрасте, сэр, — оборачивается он, — как делишки?..

— Какой тебе кофе, Ворчун? — спрашивает Руби.

— А этот, латте макято, — коверкает он название, — большой. И не коситесь на меня так, мистер Голд, не у всех желудок бессмертного.

— Даже не думал, — Голд отворачивается, изучая витрину сладостей. Неудобно: он и правда презрительно скривился при упоминании этого «молока с кофе».

— Уарррххх, — Лерой довольно прихлёбывает поданный Руби напиток. — А вы, я смотрю, как-то встревожены.

— В этом городе без тревожности живут только трупы, — ехидничает Голд.

— А, ну да, ну да… — Лерой одним глотком почти допивает латте. — А мне Чихун рассказал…

— Избавьте меня от пересказа баек ваших товарищей, — скучающе просит Голд.

— Да пожалуйста, — соглашается Лерой, — но мне Чихун сказал, что мисс Френч, то есть, миссис Голд, вчера обыграла его на бильярде. Это, попрошу заметить, седьмой раз за полгода.

— Так это честный выигрыш, — голос Голда остаётся спокойным, мало кто заметит за этим вальяжным тоном, как напрягся он внутри, — если ваш дружок хочет назад свои денежки — милости просим, но уже ко мне в ломбард и не с пустыми руками.

— Хм, — Лерой допивает кофе. — Руби, давай ещё чашечку капучинки. Но я не о том. Вы, конечно, будете долго зудеть и говорить гадости, но вот с Белль у меня неплохая дружба вроде как — и не в том смысле, как у тех парней из «Норы», а хорошая дружба. Так вот это вам, — и он кладёт перед Голдом маленький пластиковый пакетик. — У Рул Горм я не выпросил зелья — да, кажись, у неё больше его не сварено, а вот волос Пиноккио Джепетто мне любезно одолжил.

Голд берёт в руки пакетик и задумчиво рассматривает тонкий, едва заметный в нём волосок мальчика, чьё обращение обратно в невинного ребёнка превратило детскую рыжую шевелюру в новый, доселе неизведанный ингредиент.

— Привет, а почему без меня? — Голда со спины обхватывают руки Белль. — Я за кофе и мы с… — она кивает на подошедшую с ней вместе Белоснежку, — миссис учительницей уходим в библиотеку, на урок… э-э-э… Руби, сделай мне кофе покрепче, нет-нет-нет, воды побольше — ну ты поняла. Она просила, — Белль возвращается к своей мысли, — а я совсем об этом забыла, да…

Белль ещё о чём-то болтает с Лероем, с Руби, забирает, обжигая руки о стакан, свой кофе и, наконец, уходит с Белоснежкой.

Слегка разомлевший Голд, не обращая внимания на кряканье Лероя, подталкивает Руби пустой стаканчик:

— Ещё латте.

— Ну вот нормальная же девчонка, — рассуждает меж тем Лерой, — и что к ней эта проклятущая личность пристала?.. Каждый же выходной — по барам да по… кхм… — он смущается и прячется за глотком кофе.

— Каждый… выходной? — Голд цепляется за его слова. — Это как?..

— Ну… как… — Лерою неловко. — Вы же… что же… не знали?.. А хотя откуда — всё-то у вас то Неверленды, то зелёные бабы… пардону просим, но только так о ней и вас говорят за глаза.

Голд чуть морщит нос, вспоминая Зелину, но сейчас его интересует другое:

— Так и что же стряслось, пока меня не было?

— Да ничего особенного, — Лерой пожимает плечами и задумчиво смотрит на Голда. — Я даже не предложу вам отойти и поговорить, Руби-то знает всё, как и весь город.

— Город!.. — Голд проводит ладонью по лицу. «И ни один подонок не сказал крокодилу!» — думает он.

Лерою тоже становится дискомфортно.

— Это как-то само завелось и повелось, — всё же рассказывает он. — Белль как-то вечером пришла в бар, выпила, то да сё… Ну вы в курсе. Утром уже была снова девочкой-паинькой, мы с ней в библиотеке дверь красили ещё. А через пару дней — опять. И ещё, и ещё. Парни сначала обалдели, немного стеснялись — если можно так о них сказать. А потом смотрят — вас нет, смотрят — вас и вовсе Ведьма Запада захомутала. Ну, тут уж им и правда стало плевать на всё, тем паче что Лейси, ну, то есть Белль… Или Лейси… В общем, раздевает их до нитки на чёртовом бильярде каждый раз. Сначала возмущались, что она их отвлекает своими мини, пока целится в лузу, а когда она вырядилась а ля Реджина и всё равно выиграла — ну тут уж их злоба такая взяла… Вы простите, сэр, я понимаю, что вам гадко это всё слушать, — перебивает сам себя Лерой, глядя на исказившееся лицо Голда, — я могу дальше не рассказывать.

— Нет уж, рассказывай, — почти выплёвывает Голд.

— А, ну так вот. В общем, она и сама была не против, три удовольствия за вечер: и деньжат поднять, и парней опустить, и ещё использовать их как… Ну, они-то думали, что это они её — используют. А ведь такие милые девочки, как Белль, самые охочие до таких дел… Простите ещё раз, сэр…

Голд смотрит в пустой стакан. Он прекрасно знает, насколько «охочая до таких дел» его Белль — только всегда это знание было его прерогативой. Руби молча подсовывает ему ещё один кофе.

— А дальше что? — тихо спрашивает Голд. — Когда мы поженились?

— Не знаю, вроде поутихло всё на время. А потом — она снова пришла. Вы в тот вечер вытащили её из бара после всего. Парни уже настроились, знаете ли — наставить рога самому Тёмному каждому охота, тем более, если его благоверная сама ноги раздви… Кхм, простите.

— Спасибо, Лерой, — Голд отталкивает полный стакан. — Это самое гадкое, что я когда-либо слышал. Но спасибо. А когда я был в Неверленде, она так же меняла обличья?

— Да, — кивает Лерой.

— А ваш товарищ, Чихун. С ним бывало подобное?

— Нет, — Лерой почти с жалостью смотрит на Голда. — Я, честно, с радостью бы помог или подсказал что, если б знал. Вы, конечно, тот ещё Тёмный, но Белль нам всем хотелось бы помочь.

Голд спускается с барного стула и в задумчивости идёт к двери.

«Замечательно. У нас — раздвоение личности. Вернее, это было бы раздвоением личности, если бы жили в обычном Нью-Йорке. Но мы в Сторибруке, а тут раздвоение личности у каждого — только магическое. И каждому от этого ни холодно, ни жарко, только моя Белль вляпалась…»

Голд шагает по улице, рассеянно глядя перед собой.

«Зельем тут не поможешь, — он мнёт в кармане пакетик с волосом. — Чихуну оно помогло один раз и навсегда. Да и Чихун потерял память, и на этом всё застопорилось, жил и жил себе, как обычный житель проклятого городка… А с Белль произошло что-то другое… Похожее, но другое. Другой механизм — и вот сейчас только это вылезло. Не сразу. Я и не заметил… Ещё и с этой новой роднёй…» — Голд досадливо пинает мятую жестяную банку, попавшуюся по пути, вспомнив и Генри, и Пэна, и даже Зелину — она ведь тоже ему хоть и дальняя, но родня.

«Реджина… Это она намудрила… Что ж…»

Голд останавливается напротив мэрии. Яблоки ещё не вызрели, но он всё же срывает одно, идя по дорожке, и кусает сухой вяжущий плод. «Гадость».

Голд успокаивается, с шумом распахивая магией двери по пути к кабинету Реджины. Дойдя до цели, он вдруг понимает, что забыл заготовленные слова.

Реджина, держа на весу ручку над очередным приказом, смотрит на него исподлобья.

— Какие на этот раз претензии? — спрашивает — угадывает, — она.

— Я убью тебя, — холодно говорит Голд, — и выпытаю, что ты сделала с Белль.

Реджина приподнимает брови.

— Немного ты выпытаешь из моего трупа, даже если обратишься к некроманту: я-то ничего с ней не делала.

— Сначала выпытаю, а потом ты сама умрёшь — после моих пыток, — обещает он.

Реджина откладывает ручку.

— Вот сейчас даже не смешно, — говорит она. — Дела мне нет до твоей Белль, и без неё и твоих истерик забот хватает. Что стряслось-то?

— Её вторая личность. Проклятая личность.

— А! — Реджина откидывается на спинку стула, довольно усмехаясь: она вспомнила свою старую, уже отработавшую свою задачу месть Тёмному. — Ну да, забавный был случай… Правда я здорово тогда придумала?

— Я чуть не умер от смеха. Почему она вернулась? Что ты опять устроила?

— А она вернулась? — искренно удивляется Реджина. — Погоди, а как?.. Когда была Зелина? Но Зелина не могла зацепить моё проклятие — у неё было полностью своё и совсем для других целей, с другими нами.

— Назови хоть один аргумент, чтоб я мог поверить твоему изумлению.

— Сядь для начала и расскажи наконец подробности. Я правда не понимаю, о чём ты. И у меня нет никаких причин использовать проверенную тактику — у меня-то всё наладилось, — она усмехается с чувством собственного превосходства, — я не играю больше в старые игры.

Голд послушно, всё ещё кривясь от злости, садится в кресло для посетителей.

— Лейси возвращается.

— Постепенно? Наша милая Белль стала пить? Гулять? Играть? — любопытствует Реджина.

— Нет, сразу и резко, — Голд недоволен, что вынужден это озвучивать, — пьёт, гуляет и обыгрывает горожан на бильярде. Но не каждый день.

— Так хорошо же. Тебе же нравилась Лейси — хоть немного, — Реджина поднимает руки, будто сдаётся, видя, как багровеет Голд. — Эдакая перчинка на фоне твоей пресной красавицы. Считай, что получил две в одной — мало кому так везёт. Да ещё и не каждый день — вообще прекрасно! Составь расписание: сегодня ты творишь добро с Белль, завтра — чудишь с Лейси…

— Мне. Нужна. Моя. Белль, — чеканит Голд. — Я не хочу ни с кем чудить, я хочу, чтобы моя Белль была самой собой. Именно с ней я счастлив, а не с Лейси. Да, у меня есть — была всегда, всегда будет, — моя тёмная сторона. Но у кого её нет? И все мы — ты, между прочим, тоже, — стремимся если не избавиться от неё, то уже точно задвинуть поглубже. И я не хочу постоянно будоражить этот свой омут — и не хочу портить жизнь Белль.

— У твоей Белль точно так же есть тёмная сторона, — возражает Реджина. — Или ты думаешь, я в проклятии каждому прописала и характер, и сюжет? Ты сам его создал — и прекрасно знаешь, что проклятие лишь вытаскивает на свет божий нашу тьму, наши пороки.

— Но Белль единственная, кто не помнил, не знал о своей тьме — и лучше бы так и оставалось.

— О боже, мы пестуем святую Белль! Ладно, ладно, прекращай заводиться от каждой шутки, а то тебя так удар хватит — и Тёмного не откачают, — она на секунду замолкает. — Ну я не знаю. Надо подумать. Должен быть какой-то триггер. Она там не бродит через границу города пару раз в неделю?

— Нет. И граница сейчас открыта.

— Хм. Может, какие-то ещё магические штуки? У тебя точно все артефакты лежат под замком?

— Точно.

— А когда началось? С проклятия Зелины?

— С Неверленда — меня не было в городе. Иначе бы я что-то сделал.

— Так и меня не было — как ты вообще придумал-то меня обвинять?.. — Реджина поражённо смотрит на Голда. — Обратись, что ли, к шерифу — пусть найдёт преступника. А то твоя личная заинтересованность застит тебе мозги.

— Сам разберусь. Дай мне всё, что связано с тем твоим проклятием. И покажи мне, где Белль лежала в больнице под первым проклятием. И…

— Я поняла, поняла. Сдам тебе всё, что есть — сам разбирайся. Но если что, я скажу, что ты всё собрал для неясных целей. И тогда с тобой уже Свон разберётся.

* * *

— Снова, — говорит Голд.

Он уже успокоился — Реджина, ругаясь на все лады, отдала ему всё, что смогла найти связанного с тем самым, первым проклятием. «Твою мать, Румпель! Это ты его создал — это с тебя надо стребовать детали и мелочи! Ну и что, что я накладывала — основа-то твоя, волшебник-самоучка!» Они идут по улице Сторибрука: Реджина — с пакетом купленных по пути снэков для домашнего вечера, Голд — с саквояжем, забитым магическим хламом. Впереди, под фонарём у ломбарда стоит Белль — вернее, судя по наряду и весёлому трёпу с каким-то парнем, — Лейси.

— Ну и что? — не понимает его претензий Реджина. — На вид никакой разницы.

У Голда дёргается глаз. Реджине везёт — ему некогда объяснять ей разницу популярно.

— Здра-а-а-асте, — тянет Лейси, отвлекаясь от случайного кавалера и полностью сосредотачивая внимание на Голде. — Где был? Я честно зашла в твою лавку, а там закрыто.

— Дела были, — сухо поясняет Голд. — Пойдём-ка домой, поэкспериментируем сегодня.

— Поэкспериментируем?.. — Лейси явно понимает его слова не так, как задумано. — Захвати тогда виски — я хочу не бояться твоих экспериментов.

— Если мне будет нужно — ты сама будешь умолять о самом жутком опыте, — Голд неожиданно ловит себя на ощущении вседозволенности и легкомыслия сегодняшней ночи. Он толкает Лейси к кадиллаку и распахивает перед ней дверь.

— Мерси, — улыбается она.

В доме Лейси и правда начинает с выпивки, отчего бросает свою манеру непрестанно держать маску роковой девицы.

— Лейси… — Голд, напротив, как будто падает в свою тёмную ипостась, подливает ей виски и смотрит, смотрит, смотрит в глаза, не приближаясь и не отпуская, — расскажи мне, что ты делала, когда меня не было.

— Я… — она моргает, задумывается, говорит медленно, вспоминая детали: — Мне было легко без тебя, Голд. Я была свободна, Голд. Я… — она вздыхает и осушает стакан, и он подливает ей ещё. — Без тебя я забыла тебя. Это была бесконечная… — она облизывает губы, — череда чего-то и кого-то, что я не могла и запомнит — ни лиц, ни вещей. Я засыпала и просыпалась, и шла, и уходила, выигрывала бесконечные баксы и швыряла их через ночь на ветер, на выпивку… А знал бы ты, какие у меня были парни! О-о-о! Ты бы полгорода перерезал, — она смеётся, а Голд почти физически отмахивается от фантазий о её «парнях».

— Кто был с тобой тогда, Лейси? — допытывается он. — Кто околдовал тебя, моя девочка?..

— Ты же, мой Тёмный, мой бес, мой страх, моя… — Лейси, ударившаяся в романтику, перегибается через стол и жадно целует его. У Голда кружится голова — он забывает к чертям, что хотел выведать, к чему вёл свой допрос.

Через полчаса Лейси лежит на кровати, бессмысленно таращась в потолок.

— Вспоминай, Лейс, — деловито приступает к ней Голд.

— О чём? — лениво вопрошает она.

— Реджина — что она с тобой делала? Она тебе что-то давала — зелье, амулет, что-то?

— Какая Реджина… Дай мне выпить, Голд, — Лейси приподнимается и ищет взглядом бутылку.

— Пьянь, — в сердцах возмущается он. — Мне нужно, чтобы ты вспомнила, с чего всё началось. Лейси! Лейси, включи мозги!

— Какие мозги, ты что?! — она смеётся слабо, смех обрывается и снова звучит больно и неприятно. — Ну дай мне выпить. Сам завёл домой и сам жмотишься. Если это твой эксперимент, то он хреновый эксперимент, Голд.

Голд укладывается возле неё.

— Что ты делала, когда корабль Крюка отплыл?

— Ничего. Я не помню, как он отплыл. Я помню, что мне было дико скучно без тебя, Голд — все такие добрые или такие мелкопакостные — тошно от них, Голд…

— А в моей лавке, — вдруг вспоминает он, — что ты брала в моей лавке?

— Ты хочешь допросить меня, господин полицейский? — Лейси находит в себе силы и приподнимется над ним. — Ну так сделай это, капитан Голд, — она целует его в губы, влажно и медленно.

Голду остаётся для импровизированного допроса почти вся ночь. Лейси никогда не была с ним настолько откровенна — никогда не была так откровенна и Белль. От новых знаний Голда заносит всё сильнее, всё больше он теряет мысль, отвлекается, не дослушивает её. «Повтори!» — требует он через фразу, заставляет её пересказывать чуть ли не каждую минуту времени без него. «Запиши на диктофон и мотай по сто раз на дню», — наконец ляпает она. И Голд вправду взмахом руки выставляет камеру — «Ты ебанутый псих, Голд!», — но она всё равно смеётся, не беспокоясь, что завтра на запястьях проступят синяки.

День четвёртый

Голд выезжает из дома с утра, подвозит Белль к библиотеке и запирается в ломбарде, повесив табличку «Переучёт».

Он не мог сосредоточиться на рассказе Лейси ночью, и так же только на третий раз умудряется спокойно отсмотреть запись от и до.

«Ничего. Почему ничего? Должно быть что-то, что совпадает, — мучительно думает он. — Каждый раз, когда Лейси начинает рассказ — что-то должно быть одинаковым. Человек рядом? Нет. Предметы? Она, может, не всё помнит. Да боже мой, я уже готов уверовать, что на неё влияет погода! Или магнитные поля».

Голд снова включает запись, перематывая от слов до слов — знает её уже почти наизусть, даже тем молчаливые куски, где обоим было не до разговора.

«А что ещё?.. Комната? Да нет, каждый раз разная, то она выходит из спальни, то вообще от отца… Даже разок из ломбарда пошла в “Нору”, ещё ругалась на одежду…»

Голд вздыхает и запускает запись снова — «Надо отвлечься. Тогда в голову придут свежие мысли».

Но отвлечься ему не дают: звякает дверной колокольчик. «Я же запер дверь…»

— Румпель, я обед принесла! — возвещает голос Белль. Голд выдыхает: у неё есть ключи от всех его дверей. — Нет, могли бы пообедать у бабули, но там сегодня такая толпа, что я попросила Руби дать нам бургеры с собой.

Она болтает о всякой ерунде. Голд тает и очень, очень старается не пропустить ни слова. «Ну почему она не может быть такой всё время, откуда у неё тёмная сторона?.. Кто вообще придумал, что у таких светлых волшебных женщин может быть какая-то тёмная сторона?..»

Распахивается без стука дверь: Белль забыла её запереть.

— Мистер Голд, — вошедшая Эмма Свон, шериф и герой, не церемонится и не стремится прослыть самым вежливым полицейским. — У нас тут дело, а у вас кое-чьи вещи в залоге…

Несмотря на воцарившийся мир и покой в городке — по крайней мере, в части отсутствия в нём настоящих злодеев, — по-прежнему нет покоя от мелких происшествий. Они утомляют шерифа большего иного знатного мерзавца, отнимают время и силы. И каждый раз отчего-то следы приводят в ломбард: Голд уже готов уверовать, что остаток жизни проведёт, связывая, будто за концы нитей, всех сказочных жителей между собой.

— Я помогу тебе с инвентаризацией пока, — говорит весело Белль и пропадает в подсобке.

Эмма занимает Голда не дольше четверти часа. Но и этого хватает с головой для катастрофы.

Белль в наушниках сидит у стола и растерянно смотрит в экран ноутбука. Голд сереет. Он легонько касается её плеча.

— Белль…

Она поднимает на него глаза.

— Это… — она вытаскивает наушники из ушей. — это многое объясняет… И даже мои провалы в памяти — объясняет… И то, как ты виновато мил порой.. И… Да всё!.. — выдыхает она и порывисто встаёт.

— Белль, я всё объясню…

— Инквизитор! — она чуть не отпрыгивает от него и, схватив сумку, уносится, прозвенев входным колокольчиком.

День шестой

Темнеет.

Белль вторые сутки ночует в библиотеке. Голд может видеть в плохо занавешенном окне, как она вечерами готовится ко сну. Нет-нет, да посещает его подозрение, что штора так плохо закрывает проём только ради его любопытных глаз.

Второе утро подряд Голд пьёт с ней кофе на разных концах кафе. Второй день подряд он проходит мимо библиотечных дверей в рабочее время и думает, что даже если ему всерьёз потребуется Стендаль или «Американская кулинария», он не посмеет войти внутрь. И вторую ночь подряд — нет и следа Лейси.

«Может, я правда инквизитор? — поражается он. — И изгнал из неё этого беса металлом и плетью? Да не может этого быть. Лейси — не бес, не демон. Просто — тёмная сторона Белль».

Белль ближе к вечеру выходит из библиотеки. Голд так боится её упустить из виду, что, щёлкнув кассой, бросает на прилавке недосчитанные монеты. Но Белль всего лишь идёт к Эмме и отдаёт ей какую-то книгу — Голд с удивлением узнаёт копию устава города, «Не могла сама взять? А у Реджины?.. Тьфу ты, а моя дурочка всегда услужить готова…» Эмма разворачивает к Белль экран компьютера, и та хмурится. Голд поздно понимает, что весь двор участка просматривается камерами. Он едва успевает улизнуть, когда возмущённая Белль выскакивает из дверей с намерением рассказать, какой он подлец.

Но Голд не намерен отступать. Белль — упрямится и по-наивному, как подросток, начитавшийся приключенческих книжек, путает следы, петляя по городским улочкам. Она даже договаривается с гномом-кассиром супермаркета, и он показывает ей заднюю дверь. Голд возводит глаза к потолку с мигающей лампой: от кого она бежит? От того, кто держит в голове проект Сторибрука целиком? Кто сдаёт тут каждый угол каждому жителю? Или от Тёмного, который выследит магией по одному чиху?

Но, к его удивлению и пока он рассуждает и усмехается, Белль правда пропадает из виду.

Голд обходит квартал. На углу ему кажется, что мелькнул запах её духов — но это почти невозможно учуять в городской вони.

«И ночевать теперь не пойдёт в библиотеку… А куда? К Руби или к Чармингам? Или…»

В его голове мелькает страшная мысль: это Эмма! Эмма, мстительная, дурная, светлая волшебница-невежда устроила ему и Белль этот ад! Это она — она превращает его Белль в Лейси!

Голду некогда разбираться в мотивах шерифа, некогда бежать громить участок и заколдовывать страшнейшим проклятием Эмму в ответ. Он переносится в фиолетовом тумане к «Кроличьей норе», и вовремя.

Слышится голос Белль: «Да отстань от меня! Я не буду! Я…» Она трепыхается, как пойманная птица, в руках крепкого парня, который держит её за плечо и бесцеремонно лапает, сминая короткую юбку.

— Добрый вечер, — мягко говорит подошедший Голд. Белль чуть не падает, когда её в ту же секунду отпускают, и отступает на пару шагов. Увлечённый в своей ярости Голд жестом отправляет парня в полёт прямиком на окном бара, и только потом оборачивается к ней. — Белль.

— Да поди ты!.. — слабо, страдальчески отвечает она и прыгает на одной ноге.

— Что случилось?! Белль!

Она поднимает руку с туфлёй — сломала каблук.

— Подонок, — всхлипывает Белль, — извращенец, скотина, ублюдок, негодяй…

Голд стоит перед ней с видом провинившегося школьника. Белль бы и рада немедленно сбежать от него прочь, но растеряна не меньше и никак не может догадаться снять и вторую туфлю, а прыгать на шпильке по мостовой — непростая задача.

— Белль, я должен тебе рассказать…

— О своих предпочтениях? Спасибо, я сама всё увидела, — даже при вечернем свете видно, как пунцовеют её щёки.

— Не об этом. О проклятии.

— Отговорки! Ты готов выдумать любое проклятие, лишь бы не решать проблемы всерьёз!

— Ну да, я его сам и выдумал, — соглашается он, отчего Белль осекается и задумывается, а Голд продолжает: — Идём домой. Честное слово, я тебя не трону. И честное слово, можешь вообще записать весь мой рассказ, а потом его показать… да хоть шерифу, — идёт он ва-банк.

— Ты же можешь магией отредактировать запись, — Белль верит в его всемогущество как ни во что другое.

— Хорошо, тогда какие твои условия?

Белль задумывается. Она, чуть шатаясь, стоит по-прежнему на одной ноге.

— Я хочу забрать вещи, — говорит она.

— Хорошо, — кивает Голд.

— Я не могу идти, я… сломала каблук… — констатирует она то, что и так обоим видно.

— Присядь, пожалуйста, — он переносит из бара стул ровно к Белль, и она усаживается посередине улицы. Голд, сев рядом на второй перемещённый магией стул, снимает с неё вторую туфлю. — Ты чулки порвёшь, если пойдёшь так.

Белль теряется. Она знает, что ему ничто не стоит перенести их обоих домой, как чёртовы стулья из бара. Но вся логика, все знания улетучиваются из её головы, пока Голд сидит, так и не выпустив из рук её ступню.

— Ужасная потеря, — соглашается она. — Помоги мне их снять.

— Здесь? — удивляется Голд.

— Здесь, — решительно, краснея до ушей просит Белль.

Она ставит ногу на его стул так, чтобы ему было удобно дотянуться до липкой полоски на её бедре, а со стороны случайных зрителей — не было видно, что у неё под задравшейся юбкой. Смятый тонкий капрон немедленно исчезает в кармане его пиджака, а Белль переставляет ноги, не смея поднять глаз на мужа.

— Мы идём домой, — негромко говорит он.

— Не магией, — требует она.

— Ты издеваешься?

— Да. И всё равно сегодня вечером у тебя только один шанс: если ты снова обратишь меня в Лейси.

— Я этого не делал, клянусь.

— Делал. Я всё видела.

— А ты слышала?

— О да! У меня уши взорвались от её стонов! Слушай… — они всё так же сидят на стульях посреди улицы, и Белль наклоняется к Голду ближе, — а я так же стенаю, когда… ну…

Голд отзеркаливает её позу и улыбается.

— Абсолютно.

— Ёлки-палки! — Белль резко выпрямляется и встаёт босиком на асфальт. — Идём домой.

Голд секунду ещё сидит, затем соображает, что магией можно управлять и своим телом. Выдохнув и незаметно сняв напряжение, он догоняет её на углу.

— Так что ты там хотел мне рассказать? — любопытствует Белль.

— Ты сказала о провалах в памяти, — начинает он издалека.

— Да, но вроде бы это не так уж критично? — она жалобно морщится. — Ну, вроде как жить не мешает, да и ты не заметил бы, если бы я не сказала.

— Всё верно, ты отлично справляешься, — говорит он мантрой психолога-дилетанта. — А когда они начались?

Белль задумывается. Они идут по городу. Босиком она осторожно ступает, высматривая под ногами любые камушки. Голд кажется невероятно огромным, когда она не на шпильке.

— Ты знаешь, я не помню. Может, из-за таких же провалов и не помню. А что?

— Дело в том, что Лейси появляется постоянно, — рассказывает Голд. — Я не всегда в городе…

— Точнее, ты постоянно где-то путешествуешь или сидишь в клетке у ведьмы, — замечает Белль. — Кстати, я…

— Что?

— Я не помню, чтобы это было в Зачарованном лесу, — говорит она. — Ни разу вроде бы…

«Значит, дело в нашем городке… Что же тут тебя вытаскивает, Лейс?..»

— А ты сама это как ощущаешь?

— Как будто бы переспала, забыла, зачем шла, вечер провалился — наверно, перепила, хотя я почти не пью… — перечисляет Белль. — Иногда забываю, о чём договаривалась… Я даже перестала обращать на это внимание — ну, подумаешь, недостаток. И он кажется мне естественным после моих двадцати семи лет проклятия в больнице.

— Это же была ненастоящая болезнь и больница, — замечает Голд.

— Думаешь?..

Они как раз доплелись до розового особняка, и Голд открывает перед ней дверь.

Белль сразу поднимается наверх.

— Я соберу вещи, — говорит она с середины лестницы с виноватым видом, — мне так будет… комфортнее.

— Хорошо, — Голд недолго ходит по дому, пока Белль возится в комнате.

— Ты знаешь, мне немного противно, — сообщает она ему громко, на весь дом, — ну как бы… я знаю, что ты не такой уж злой и тёмный… но я вдруг поняла, что тебе не хватает именно вот этой… м-м-м… постельной части с Лейси… — она высовывается из двери и находит глазами Голда, стоящего у перил и внимательно слушающего. — Я не уверена, что смогла бы тебе это дать, — быстро проговаривает она и снова пропадает. Из спальни голос Белль звучит гораздо смелее: — Но, может, если только чуть… потихоньку… Ну потом, когда ты разберёшься, откуда что взялось…

Голд мягко улыбается.

— Я приготовлю ужин, — говорит он. — Спускайся. До утра я тебя всё равно не отпущу в эту клоаку.

День седьмой

Белль, зевая, потягивается на диванчике в гостиной — там она улеглась, избегая Голда.

— … если мы поймём, что служит триггером, толчком для каждого её возвращения, — Голд на кухне продолжает рассуждать про Лейси, наливая Белль молоко в мюсли, — то решим эту задачку на раз-два. И даже если не найдём контр-заклятие, то узнаем, чего следует избегать.

Белль жует завтрак и потирает затёкшую шею, искренно тоскуя по нормальной кровати.

— Слушай, Румпель, а если триггера нет? Если это вообще случайность? Знаешь, случайное число, как у математиков?

— Не может быть, — убеждён он. — это так не работает. И потом, ты же не становишься ей среди бела дня, например, завтракая или перебирая формуляры?

Белль кивает и откладывает ложку.

— Я пойду хоть умоюсь. Сто лет не была в нормальном душе.

— Всего-то пару дней.

— Вот и я говорю: сто лет не была!

Белль долго топчется между ванной и спальней, что-то делает, чем-то шуршит и стучит.

Голд внизу умывает холодной водой лицо.

— Румпель! — доносится сверху голос Белль. — Румп, тут лампочка перегорела, можешь вкрутить? Я даже сама достану новую, тебе только вкрутить!

Голд поднимается наверх. Белль задумчиво сидит на корточках возле небольшой кладовки в углу коридора.

— Ну где лампочка, Белль? — спрашивает он.

— А?.. — Белль, вздрогнув, оборачивается на его голос и чуть не падает. — Лампочка! Да, вот, — она вынимает коробок и демонстрирует его Голду. Тот берёт его у неё из рук и тут же возвращает:

— Не та, наверху все с узким цоколем. Это глубже, поищи.

— Да? Прости, что-то я... — она ныряет с головой в кладовку, а Голд усмехается, глядя, как задирается её сорочка. «Невинность и наивность порой страшнее любого беспутства», — думает он и говорит вслух:

— Где и что перегорело?

— Там, — неопределённо машет Белль.

— А что это у тебя?

— А, ерунда, просто смотрю — нам надо спичек купить, в запас, — она идёт в спальню и щёлкает несколько раз выключателем, ища перегоревшую лампочку. — Вот.

Голд, предпочитающий не тратить магию по таким мелочам, тянется снять плафон торшера и наблюдает за Белль, погрузившейся в телефон.

— У… у меня чтения, — говорит она, читая какое-то сообщение, — да, чтения, с Белоснежкой и её школьниками… Я чуть не забыла… — она поднимает на Голда глаза. — Уже пора бежать.

— Беги, конечно, — он выкручивает перегоревшую лампочку. — На обед заглянешь или некогда?

— Наверно, некогда, — она о чём-то думает. — Да, до вечера, Р-р-румпель.

Голд отворачивается, чтобы попасть цоколем в плафон. Белль за его спиной торопливо собирается. Закончив, Голд идёт к выходу из комнаты.

— Ты в ломбард? — Белль на ходу приобнимает его и целует в щёку. — Пока тогда!

Голд спускается вниз, но вспоминает, что наверху остались свежие рубашки. Поднявшись, он застаёт Белль у кладовки.

— Что опять? Давай помогу, — вызывается он с готовностью.

— Ерунда, просто чтоб не забыть. Напомни мне вечером проверить спички — правда, кажется, закончились.

Голд задумчиво кивает и раньше неё спешит выйти из дома. Отогнав за угол кадиллак, он возвращается пешком, заходит через заднюю дверь. Белль как раз только что захлопнула и замкнула переднюю.

«Напомнить про спички», — вертится в его голове.

Кладовка плотно закрыта на защёлку. Голд с непривычки не сразу понимает, как её открыть.

Ничего необычного внутри. Голд осматривает внимательно каждую коробку, на мотки верёвок, пузырьки с чернилами и клеем... «Спички...» Они в бытность его одинокой жизни лежали всегда справа — там они и лежат сейчас, два фабричных коробка. Голд даже берёт их с полки и трясёт возле уха: полные, не открытые упаковки.

Ему под ноги что-то падает. Голд с раздражением хочет оттолкнуть мусор, но вдруг останавливается.

«Спички...»

С фирменным рисунком «Кроличьей норы».

Маленький потрёпанный коробок.

От которого… Голд аж втягивает носом воздух — от которого разит магией за милю.

«Вот что!..»

Голд даже оглядывается. Нет, Лейси не вернулась. Видимо, напав утром на этот же коробок, она снова оказалась в теле Белль, но после… после так старательно, хитро и умело сыграла роль его жены, что Голд и правда ей поверил.

«Так, хорошо. Даже хорошо — вот как, — размышляет он. — Пока она в ней, я смогу с этим разобраться. Наверное, смогу».

Голд не запирает ломбард в очередной раз: нечего вызывать подозрения, в том числе у Лейси. Он долго всячески крутит коробок спичек в своей подсобке, пробует его разными артефактами, листает книги, закладывая все похожие заклинания.

«Реджина — невежда, — ворчит он про себя, — но сильна, зараза… Ну как можно было такое заклятие наложить?! Я — я! — не осилю, не смогу, должен постараться! А эта — вошла на пять минут, коснулась спичек — и пожалуйста! Как я теперь выведу эту девку из моей Белль?! Как?!»

Не к месту просыпается его собственный Тёмный: сидит, золотошкурый, на прилавке, подвернув по-турецки ноги, и отвечает Голду:

— Ты же сам составил это проклятие. Ну да, то самое. Реджина только довела до ума, а коробок — часть этого самого проклятия. И его мультипликативный эффект таков, что от Лейси ты не избавишься никогда. Белль могла бы забыть — но не может. А из-за ваших маклей с границей, со снятием проклятия, с её амнезией под проклятием — у-у-у-у, это надолго!

Тёмный спрыгивает с прилавка, через дымную пелену принимает облик Белль — нет, облик Лейси! — и медленно, покачивая бёдрами, подходит к Голду:

— Ты сам — двуличие. И жена твоя — двуличие. И попробуй оспорь, — она ставит ногу на шпильке на стул возле него.

— Пошёл вон, — устало просит Голд.

— Ну как хочешь, — и Тёмный пропадает. За пару веков он свыкся с Румпельштильцхеном и точно знает, когда его можно переспорить, а когда — лучше не тратить зря время.

Голд прикрывает глаза. Голова каменная совершенно. Ноет шея. Дышится — будто он вдыхает каждую пылинку подсобки. Спрятав в карман коробок, он выходит на улицу.

Дверь через дорогу от библиотеки закрыта. «Вот и ладно. О чём бы я с ней говорил?.. Скандал, истерика, обвинения... Или того лучше: снова б сбежала в “Нору”... А когда же в неё опять вернётся Белль? Что должно попасться ей на глаза? Или что... что ей надо сделать?.. По...спать?..» Он не уверен, что верно сформулировал последнее предположение, и хмыкает. «Надо проверить. А ты не на обед ли ушла?..»

Голд идёт в кафе, забитое в перерыв. Но Белль — Лейси — там нет.

— А, мистер Голд! — окликает его Белоснежка, невыносимо счастливая на фоне его переживаний. Она машет рукой, и Голд предпочитает подойти: мало ли, что снова взбрело в голову этой «героине».

— Как ваши дела? — трещит Белоснежка. — Как Белль?

— Вы же полчаса назад с ней расстались, — ворчит Голд, — думал, и она обедать пошла.

— А она сказала, что заглянет к феям зачем-то, — пожимает плечами Белоснежка. — К слову, нам, часом не пополнения в большом семействе ждать? А то Белль такая рассеянная...

Голд вполуха слушает её.

«К феям»!

«Рассеянная»!

Он встречает Лейси на полдороге от монастыря фей к их дому.

— Привет, милая, — Голд касается губами её виска, и она чуть не отпрыгивает от него.

— Ты чего? — испуганно спрашивает Белль. — Я… ты знаешь, я…

— Ты снова была ей, — прерывает её Голд.

Белль задыхается от шока и краснеет по уши.

— Оч-ч-чень была, да?..

— Нет, утром подхватилась и убежала. Белоснежка её едва не поймала с поличным, — как можно спокойнее объясняет Голд.

— А как ты… понял?.. — интересуется Белль слабым голосом. — А что же теперь делать?..

— Бытовые мелочи. Это — самое страшное для неё, — улыбается он. — Ты обедала?

— Да, у фей перекусила… А ты нашёл триггер?

— Нашёл, — он снова наклоняется её поцеловать, но останавливается. — Но тебе не покажу. И даже не расскажу подробностей.

— Ну и ладно, — смеётся Белль. — Уничтожь его!

Голд, соглашаясь, смеётся вместе с ней и сжимает в кармане коробок спичек.

Спустя месяц

Это, пожалуй, самая большая ошибка Голда — хотя он считает её самой важной предосторожностью: коробок зачарованных спичек он носит с собой в кармане пиджака. Постоянно, день ото дня, не забывая отвесить пиджак по приходу домой и оберегая карман в толпе сильнее, чем телефон или кошелёк. Исследовать триггер тоже постоянно не хватает то времени, то запала, то сил.

Он так привыкает к этому кубику, искрящемуся магией, вечно на месте, что почти забывает о его наличии. К тому же, каждый раз, сунув руку в карман, он заталкивает его всё глубже, и коробок уже почти проваливается за подкладку. Голд так и отдаёт с ним пиджак в химчистку, точнее, его забирает Белль, которая собирается отнести и свои, и его вещи.

И только вечером в голове Голда поселяется неясная тревога. Войдя в дом, он находит Белль задумчиво листающей новую кулинарную книгу, принесённую час назад курьером. Она поднимает взгляд и встречается с ним глазами: усталыми, но спокойными и уверенными.

— Здравствуй, — негромко говорит она. Голд не верит — не позволяет себе поверить хоть в какую-то реальность. Он не может — не хочет знать, кто сейчас перед ним, и пропадает напрочь в ночи, сладкой до тошноты.

Утром он застаёт свою жену в ванной — бледную, склонившуюся над раковиной. Она выпрямляется, заслышав за спиной его шаги.

— Ты знаешь, Голд, — низким, чуть хриплым голосом говорит Лейси, — как паскудно: распахивать глаза и понимать, что ты — это не ты? Что ты — та самая лишняя девчонка, лишнее Я, которое никому не нужно — ни праведной хозяйке, ни её любовнику, ни... Да вообще никому. Как жутко терять полжизни в пустоте — потому что эта пустота оказывается наполнена другой тобой — правильной и сладкой куклой, счастливой и капризной до небес в своём счастье? Ты моргаешь — и каждый раз думаешь, а сколько же провалилось между точкой А и точкой Б? — она оборачивается к нему. — И осознаёшь, что собственно тебя самой у тебя — нет. Тебя самой, — она показывает руками расстояние с пять дюймов, — вот столько. У тебя нет ничего, даже тех двадцати семи лет проклятия — они тебе достались самые паскудные, больничные. А когда появилось хоть что-то, то оказалось, что ты и на это не имеешь права — просто потому, что ты — проклятая личность. Не своя, не злая, не тёмная, никакая иная — только проклятая часть чужой души. Проклятая — созданная магией. Или не созданная — вырезанная из живой, настоящей, сложной, пёстрой личности, которая вполне довольна святой собой. Ведь даже ей я не нужна — меня бы она предпочла выкинуть. Все! Понимаешь, Голд? Все в этом городе — помнят тёмную часть себя, как-то уживаются с ней. А со мной никто не хочет уживаться. Меня все хотят только уничтожить — даже те, кто меня создал. Не отводи взгляд, Голд, это и про тебя — твоих же рук проклятие. Но теперь всё закончилось.

— Что ты сделала с Белль? — тихо спрашивает Голд.

Лейси молчит и смотрит в круглое окно под потолком ванной.

— Твоя Белль рассказала. Ты — рассказал ей, а она — мне. Твоя праведная девочка нашла способ испортить мне жизнь, — Лейси слабо улыбается. — Ты должен знать, каково это, когда в тебе постоянно звучит чужой голос — такой нудный, приставучий, настойчивый...

— Что. Ты. Сделала?

Лейси переводит на него равнодушный взгляд.

— Я была у фей. Они же тоже колдуньи, хоть и притворяются бабочками. Я честно не знала, как выкрутиться, а у них было одно из зелий, помогающих от оборотничества. Не стони так, я в курсе уже, что они работают через раз. И со мной сработали... как сумели. Мы теперь с тобой — точно два сапога пара. В твоей голове навечно поселился Тёмный, а в моей — твоя Белль. Хочешь знать, что она говорит мне сейчас?.. Ничего. Она молчит. Может, рыдает в уголке моего сердца, а, может, смирилась. Или я подавила её, пока изливаю тут тебе душу. И, знаешь, я думаю, ты не оставишь попыток её вытащить обратно. Только прошу тебя, Голд, повремени. И не из-за меня, — Лейси оборачивается к раковине, берёт что-то с полки и протягивает Голду. — Две полоски. По-моему, это точно твой ребёнок. По крайней мере, судя по циклу, а там посмотрим, что доктор скажет.

Голд удивляется, что у него не дрожит рука, держащая тест. Он поднимает глаза на Лейси — на Белль.

— Я... — он растерян и бледен ещё больше неё.

— Я тогда сказала правду, — грустно говорит Лейси. — Ты — мой бес и мой Тёмный, а я... я лишь гадкая картонка проклятия, твоя фальшивая Белль. Разве я настолько плоха, чтобы оказаться... забытой?..

Голд молча протягивает руку и обнимает её за плечи. Он, щурясь от подступивших слёз, прячет лицо в её волосах.

Спустя девять месяцев

Лейси сидит на пороге их дома и, довольно улыбаясь, смотрит, как Голд возится с дочерью.

— Знаешь, Голд, — говорит она и ждёт, когда он поднимет на неё взгляд, — у меня случилась странная беда. Хотя ты это бедой и не назовёшь. Зато нам, похоже, придётся менять свидетельство о рождении, — она подходит ближе и берёт у него из рук малышку. — Я больше не слышу голос в голове. Не слышу, — она склоняет голову к ребёнку. — В документах её обязательно должны звать Белль.

Голд, кажется, теряется — он всегда теряется, он так слаб в присутствии своей жены. И уж точно он не знает, какого труда ей

стоит удержать на лице улыбку, пока у неё в ушах звенит праведный выкрик:

«Лживая тварь!»