«В ответе за тех, кого…» (джен)

Они прилетели в среду, что само по себе было немного обидно. Человечество давно готовилось к первому контакту — писало симфонии, снимало фильмы, запускало зонды с выгравированными пиктограммами на золотых пластинах. И всё это могло произойти в пятницу вечером, придав событию хоть какую-то торжественность, или в понедельник, подчеркнув деловитость. Но нет — среда, десять утра по Гринвичу. Многие ещё не успели выпить кофе.

Корабль завис над Атлантическим океаном на высоте десяти километров. Океанские лайнеры резко сменили курс, трансатлантические самолёты повернули назад. Военные истребители с двух континентов устремились ввысь на разведку. Реакции не последовало, но военные получили снимки объекта со всех сторон. Корабль был огромен — примерно с Люксембург, хотя сравнение с карликовым европейским государством почему-то никого не успокоило. Форма у него была странная: нечто напоминающее гигантского моллюска с честолюбивыми инженерными амбициями. По бокам мерцали огни, расположенные в математически правильном порядке, который учёные первые шесть часов пытались расшифровать, а потом выяснилось, что это просто декоративная подсветка.

* * *

Журналист Джеймс Лэйн узнал о прибытии пришельцев из Твиттера — как и большинство людей на планете. Он оказался в числе тех, кто не успел даже допить кофе.

Ранним утром он сидел в редакции экономического отдела New York Tribune, перед ним дымился только что налитый эспрессо, а на экране ждал правки скучнейший материал про саммит G7. Джеймс потянулся к чашке и одновременно, по привычке, открыл телефон.

Сделать первый глоток он не успел — лента новостей буквально взорвалась. Сначала он решил, что это вброс. Потом взглянул в окно офиса на сто шестом этаже: над крышами соседних домов, очень далеко на востоке, у горизонта, что-то неправильно отражало свет. Профессиональное чутьё сработало раньше, чем включилось сознание. Джеймс резко поставил чашку — эспрессо плеснул на коврик для мыши — смахнул коврик на пол, чтобы не терять времени, и застрочил по клавиатуре. Пока в ленте ещё спорили, фейк это или нет, Tribune уже верстала первую статью на всём континенте об инопланетянах.

* * *

Корреспондент КРБ Марина Сидорова влетела в кабинет редактора без стука.

— Илья, мне нужно срочно лететь в Нью-Йорк.

Он поднял глаза от монитора.

— Что случилось?

— Прилетели инопланетяне.

Илья замер и посмотрел на неё с сочувствием и лёгким подозрением; такое выражение лица обычно предшествовало словам «тебе надо домой выспаться».

— Марсиане? — он усмехнулся.

— Я не шучу, — нетерпеливо бросила Марина.

Илья помолчал.

— Насколько это серьёзно? — спросил он через пару секунд.

— На всё эфирное время и все полосы на сайте, — ответила Марина.

Илья помолчал ещё пару секунд и сказал:

— Добро. Но сначала дай набросок статьи.

* * *

Хироши Танака уже надевал пальто. Рабочий день давно закончился, но начальник отдела ушёл всего десять минут назад — теперь Хироши наконец был свободен. В кармане завибрировал телефон: звонил профессор Накамура из JAXA, астрофизик, с которым Хироши работал над последним материалом про телескопы. Накамура говорил быстро и без предисловий, что было на него совершенно непохоже. Хироши слушал молча, машинально вертя в руке карандаш — и не заметил, как сломал его. Он медленно посмотрел на две половинки, потом положил их на стол, повесил пальто обратно на крючок и сел за клавиатуру.

* * *

Амира Хасан готовилась к дневному выпуску, когда пришло сообщение от её друга Аль-Раффана — он работал на нефтяной платформе Shell в Атлантике и, судя по всему, видел корабль своими глазами. Аль-Раффан любил пошутить, но никогда не писал сообщений без причины — уже одно это говорило о многом. Амира вышла в прямой эфир через четыре минуты — без подготовленного текста, без согласования с редакцией, с одним только планшетом в руках. Потом ей говорили, что это был лучший выпуск новостей на канале за последние десять лет. Она не спорила, но сама помнила только одно: как старалась не думать, когда её уволят — сразу после эфира или завтра.

* * *

Пьер Лемуан узнал об инопланетянах от своей четырнадцатилетней дочери. Это был, пожалуй, первый раз, когда она сказала ему что-то, чего он не знал. Он налил себе кальвадоса и минут пять смотрел в окно на парижские крыши — пытаясь решить, что грандиознее: сама новость или то, что узнал он о ней от подростка. Выпил. Налил ещё. Потом сел писать.

* * *

Биржи отреагировали падением котировок. В Корее увеличилось число самоубийств. В Японии увеличилось число хикикомори. Продажи алкоголя в США выросли на сорок процентов, в России — на тридцать. Несколько мегацерковей объявили конец света — на всякий случай разные даты. В магазинах оптики смели с полок телескопы и даже театральные бинокли. Акции компаний-производителей телескопов взлетели. Илон Маск написал в своей социальной сети, что давно это предвидел. Никто не стал проверять. Акции его космической компании взлетели на семьдесят процентов. Продажи книги Стивена Хокинга «Краткая история времени» побили рекорд — её покупали даже те, кто никогда её не дочитают.

* * *

Через шесть часов после появления корабль прислал сообщение. На всех языках сразу, включая латынь и несколько мёртвых диалектов шумерского, — это уже должно было кое-что подсказать, но все были слишком возбуждены, чтобы задуматься.

«Мы прибыли с миром и с предложением о сотрудничестве. Просим организовать встречу с вашими представителями. Нам известно, что у вас более двухсот правительств, поэтому предлагаем начать с Организации Объединённых Наций — как наименее неудобного варианта».

Фраза «наименее неудобного» вызвала среди дипломатов горячую дискуссию, которая продолжалась ещё двое суток.

* * *

Подготовка встречи заняла три дня. Это было в сотню раз быстрее, чем обычно занимало согласование повестки любого саммита ООН, что говорило либо о беспрецедентной эффективности, либо о том, что все настолько растерялись, что забыли возражать.

Пришельцы — они сами себя называли «ваари», что на их языке означало что-то вроде «те, кто идёт дальше», хотя лингвисты потом ещё месяц спорили о точном переводе — оказались существами, дышащими кислородом. Это было хорошей новостью. Плохой новостью было их внешнее несходство с людьми, что поначалу вызвало у части населения планеты глубокое разочарование: все подсознательно надеялись на зелёных человечков, а получили нечто, напоминающее гибрид лошади и обезьяны, наделённый достоинством и очень хорошим вкусом в области ювелирных украшений.

Ваари были кентавры «наоборот». У них было четыре руки — две основные и две вспомогательные чуть короче — с четырьмя щупальцами на каждой, аналогом пальцев. И две ноги с копытами, из-за которых они производили на любом твёрдом полу характерный цокающий звук, что придавало любому их появлению несколько театральный оттенок. Кожа — гладкая, с переливающимся сине-зелёным оттенком. Лица — вполне читаемые, если долго смотреть: нечто среднее между мордой благородного коня и маской греческой трагедии, и только острые зубы выдавали принадлежность их предков к хищникам. Шесть глаз, расположенных симметрично, придавали им постоянное выражение лёгкой меланхоличной мудрости, которое поначалу принимали за высокомерие, а потом поняли: это просто базовая мимика вида, прожившего достаточно долго, чтобы перестать удивляться.

Делегацию возглавлял некий Аэрр, и он оказался существом исключительного такта и терпения. Ему нужно было обладать терпением, чтобы выдержать заседание Генеральной Ассамблеи ООН в полном составе.