Жить любя (гет)

Лариса не помнила, как очутилась во тьме, холодной, густой, тяжелой. Могло быть, что она утонула. Помнилось, ее манила мысль прыгнуть в Волгу. Но ей вовсе не нравилось это погружение в безмолвную кромешную тьму, пугающую безмерно. И Ларисе хотелось заплакать, позвать на помощь, но ничего не получалось. Только иногда казалось, что кто-то слышит ее безмолвные призывы и отвечает осторожными прикосновениями, укутывает в теплое одеяло. Тогда она успокаивалась и впадала в беспамятство.

А потом она открыла глаза и увидела, что темноты больше нет — кругом бело от света. Из молочного небытия плавно выплыли знакомые очертания комнаты и лицо матери с припухшими покрасневшими глазами.

— Лариса? — с тревогой и мукой в голосе позвала мать, наклоняясь ближе. — Лариса, ты меня слышишь?

— Да, — ответила та, с трудом разлепив губы, и удивилась, как сухо стало во рту. И голос почти не слышен. — Что случилось?

— Ах, милая, — всхлипнула Харита Игнатьевна, — ты что же, ничего не помнишь?

— Нет, — прошептала Лариса, пугаясь чего-то, что надвигалось на нее из глубин памяти, но еще не имело отчетливой формы.

— Может, оно и к лучшему пока что, — меж тем пробормотала Харита Игнатьевна, примеряясь к привычному своему сокрушенно-деловитому тону.

— Нет, говори, мама, не томи! — взмолилась Лариса, срывающимся от слабости голосом. — Неужто ты не понимаешь, что от безвестности только хуже?!

— Ах, что же делать! Хорошо, только не волнуйся. — Харита Игнатьевна погладила дочку по голове. — Стрелял в тебя... Юлий Капитонович. Можно ли было подумать, какой низкий и подлый человек. И еще утверждает, будто бы ты сама... Но я сразу сказала, что ты никогда не могла такого над собой сделать, и не с чего бы тебе было...

Пока она говорила, торопясь, немного пришепетывая от волнения и промакивая кружевным платком уголки глаз, Лариса все вспомнила. Жаркие язычки костра, как они отражались в темных глазах Сергея. Его колкие поцелуи, пленительные и смелые его ласки, которым она уступала сначала с наслаждением, а после — боясь обидеть. И ленивую его отстраненность, вдруг пролегшую между ними невидимой пропастью. И разговор в кофейне, окончательно разбивший ее надежды. Непонятные и жестокие слова Васи, отказывающего ей даже в жалости в угоду купеческой чести. Липкие и душные посулы Мокия Парменыча. И, наконец, объяснение с Карандышевым.

— Он всю правду сказал, мама, — прошептала Лариса и отвернулась к стене, силясь сдержать слезы.

— Кто? Какую правду? — растерялась Харита Игнатьевна.

— Юлий Капитонович. Он не виноват. Я все сама.

— Да как же!.. Он ведь во всеуслышание объявил, что идет мстить, и пистолет тот злосчастный с собою взял. Нет, ты мне врешь, Лариса! Зачем? Что случилось с тобой?.. Паратов?! Обманул?!

Лариса закрыла глаза, но слезы все равно потекли из-под век. Растревоженная памятью, заныла рана.

— И он ни в чем не виноват, мама. Я все сама. Сама.

— А ведь я так и знала! То-то он даже не навестил нас, бессовестный человек. Говорила я тебе, не ходи!.. А впрочем... Не казнись и не отчаивайся, — совладав с собой, твердо сказала Харита Игнатьевна и потянулась к маленькому столику, стоящему у Ларисиной постели. — Вот, выпей-ка, — накапав в стакан с водой какой-то микстуры, велела она. — Доктор прописал. Для успокоения. Не бери в голову. Было и было. Ты молода, красива — еще найдешь свое счастье.

— И Паратов так же сказал, — молвила Лариса с горечью, хоть лекарство приняла послушно.

— Ну, хоть в чем-то паршивец прав... Нет, ну кто бы мог подумать! Что он жестокий безжалостный человек, ясно было давно, но чтоб бесчестный!.. Ну да бог ему судья! Забудь.

Каждое слово било в сердце. Жгло. Совсем как пуля. Или хуже.

— Почему я не умерла? — бесцветно обронила больная.

— Ну что за вопрос? — смешалась мать, не замечая дочериной опустошенности. Но хоть о Паратове говорить перестала. — Почему не умерла, — повторила она недоуменно. — Видно, ангел-хранитель у тебя сильный. Доктор сказал, пуля вошла неглубоко и никаких важных органов не повредила. Да еще, на наше счастье, рядом оказался Андрей Ильич... Да ты же про него еще ничего не знаешь! Очень обходительный и внимательный молодой человек. Не оставил тебя в беде, рану перевязал и тем не дал развиться опасному кровотечению. Велел звать доктора да вместе с ним в своем экипаже тебя и привез домой. Ох, как же я испугалась, ты б только знала! Но пулю доктор вынул и...

— А откуда он взялся? — став вдруг сонливой, непослушным языком проговорила Лариса. — Этот... Илья Андреич?

— Андрей Ильич... Да я как-то и не спросила, — развела руками Харита Игнатьевна. — Ты три дня пролежала в беспамятстве — до расспросов ли мне было?..

Возможно, говорила она и еще что, но веки Ларисы отяжелели, и несмотря на то, что сердце ее щемило, а глаза пекло, она все-таки погрузилась в сон.

* * *

В последующие дни здоровье Ларисы уверенно шло на поправку. Но она не ощущала радости ни от спасения, ни от того, что рана ее быстро затягивается, ни от яркого солнышка за окном. Будущее по-прежнему виделось ей туманным, не обещающим не то что счастья, но даже надежды на тихую спокойную жизнь. Ее страшила холодная бездонная тьма, в которой провела она недавно несколько дней, поэтому она и думать не могла, чтобы туда вернуться. Но и как жить дальше, Лариса не представляла. Потому и лежала в постели, ссылаясь на слабость, отвернувшись к стене и частенько роняя слезы. Так продолжалось еще три дня, пока Харита Игнатьевна не объявила, что пора уже Ларисе стряхнуть с себя уныние и готовиться к разговору со следователем.

— С каким следователем? — слабо удивилась та.

— С тем, который ведет дело о покушении на твое убийство, с каким же еще!

— Но ведь я сказала, что не виню никого, — страдальчески взмолилась пострадавшая. — Не хочу... Не было покушения.

— Ну, если тебе так хочется, если так уж заблажилось спасти душегуба от тюрьмы, что ж, так тому и быть, — обескураженно пожимая плечами и покачивая головой, скороговоркой выдала Харита Игнатьевна, неожиданно легко уступая. — Но следователю работу свою до завершения довести надо? Хоть так, хоть этак, а показания твои ему получить надо, записать, к делу приложить...

Всегда энергичная, она и в последние дни вела какую-то особо бурную деятельность: несколько раз отлучалась из дому и возвращалась довольная. Вот и теперь, будучи в приподнятом настроении, принялась поторапливать дочь:

— Следователь придет к полудню, а сейчас уже десять. Так что давай вставай, одевайся... Вставай-вставай! Потихонечку, чтобы голова не закружилась с непривычки. Вот умница. А то, если лежать, никогда и не окрепнешь.

* * *

Следователю — чиновнику средних лет с усталыми равнодушными глазами — Лариса сказала то же, что и матери: оружие принес Карандышев, но выстрелила она сама.

— Зачем же вы хотели убить себя, Лариса Дмитриевна?

— О нет, что вы, я этого не хотела, — быстро произнесла она заранее готовый ответ. — Я просто взяла пистолет из любопытства, повертела в руках, а он и выстрелил.

— Что ж, выходит, он был заряжен?

— Наверное... Я в этом не разбираюсь.

— Ну, раз так... Ваши показания в целом совпадают с рассказом задержанного, — заключил следователь, забирая у Ларисы подписанный ею лист с показаниями. — Думаю, дело можно закрывать. Только вы уж будьте осторожнее впредь.

— Да я теперь научена, — грустно улыбнулась несостоявшаяся жертва.

Чиновник раскланялся, проведя в доме Огудаловых от силы полчаса, но жизнь Ларисы после его прихода немного изменилась. Она больше не вернулась к беспрерывному лежанию в постели. Вставала, одевалась, ходила по дому. Но все еще напоминала тень себя прежней. Пробовала взять в руки гитару, но только начала перебирать струны, с первыми звуками мелодии расплакалась и отложила инструмент. Подолгу сидела у раскрытого окна, скрытая от посторонних взглядов кружевной шторкой. А выйти из дому наотрез отказывалась. Ей становилось тошно от мысли, что довелось бы встретиться с кем из знакомых, говорить с ними, отвечать на расспросы.

Лариса понимала, что долго оставаться затворницей ей не удастся, мать не позволит, поскольку не оставит попыток кому-нибудь ее пристроить. Причины ей были известны и понятны, потому она и не роптала, надеясь лишь на то, что ее тихое неприметное существование продлится подольше и после сыщется для нее такая же неприметная и непритязательная партия.

Однако, когда уже на следующий день после осмотра доктором, поставившим диагноз, что пациентка полностью здорова, Харита Игнатьева счастливо сообщила о приеме гостей, да не кого-нибудь, а Вожеватого и Кнурова, Лариса попыталась воспротивиться.

— Мне больно их видеть, мама! — воскликнула она сквозь слезы. — Только не их!

Однако все мольбы ее были тщетны.

— Ну что за вздор?! Это просто твои выдумки. С чего вдруг тебе больно их видеть, когда это старинные друзья нашей семьи и всегда принимали участие во всех наших делах. И продолжают нам во всем помогать. Мокий Парфеныч, между прочим, полностью оплатил твое лечение и адвоката, которого Вася помог найти...

— Какого адвоката? — опешила Лариса, даже отчаяние немного отпустило.

— Да по вопросу с Карандашевым. Я тебе не рассказывала — не хотела волновать.

— По какому вопросу?! Я же подписала...

— Вот по тому самому. Сама посуди, ему за покушение на убийство по-хорошему бы присудили лет пять каторги, и о карьере пришлось бы забыть. Но ему повезло, что ты у нас ангел во плоти и пожелала избавить его от заслуженного наказания.

— Но мама...

— Не перебивай! Заслуженного — это всем ясно. Но я же не возражала! Если твоей душе так легче — пусть. Но не за бесплатно же! — Харита Игнатьевна картинно всплеснула руками. — Мы не настолько богаты, Лариса, чтобы благотворительностью заниматься. Вот я и подумала заключить с ним соглашение, чтобы хоть какое-то возмещение получить. Посоветовалась с Васей, он нашел адвоката. И теперь нам по крайней мере некоторое время есть средства на жизнь.

— И ты получила их с Карандышева? — нервно усмехнулась Лариса. — Он, верно, кого-то ограбил.

— Зачем сразу ограбил. Домишко его тоже денег стоил.

— Он переписал нам свой дом?

— Да. А Вася его вчера продал и все деньги полностью отдал мне. И даже процента за хлопоты не взял. Семь тысяч — конечно, не бог весть, но на первое время мы обеспечены. А ты говоришь, видеть больно. Да что бы мы делали без их помощи! А за Карандышева своего не беспокойся. Бездомным он не остался. У него, как ты помнишь, еще в Заболотье поместье есть. И главное, благодаря твоей доброте, имя его на бумаге осталось незапятнанным, так что даже на должность мирового судьи в своем уезде он все еще может претендовать. Как видишь, никто не в обиде...

Рассказ Хариты Игнатьевны поначалу вызвал беспокойство, но в остатке не произвел на Ларису никакого особенного впечатления. Жалеть Карандышева она не могла, радоваться полученным от него деньгам — тем более. Ее мысли опять сосредоточились на предстоящей встрече с "другом детства" и благодетелем. Но поскольку избежать ее не представлялось ни малейшей возможности, Лариса смирилась. Только пообещала себе, что больше не станет через силу улыбаться и изображать веселье, когда не чувствует его и в помине.

* * *

"Как они могут быть настолько бессердечными и циничными?" — думала Лариса, смотря на Вожеватова и Кнурова, которые как ни в чем не бывало справлялись о ее самочувствии, беседовали с Харитой Игнатьевной, шутили. Время от времени поглядывали они на Ларису, пытались вовлечь в разговор. Но в их взглядах мерещились ей лики ее стыда. Казалось, Вася глядел на нее с насмешкой, а Мокий Парменович — так, будто бы она уже его собственность. Конечно, разговора не получалось. Лариса ссылалась на слабость после болезни и все больше молчала. Петь ее, к счастью, и не просили.

Пробыв у Огудаловых часа два, гости вспомнили о важных и неотложных делах.

— Что ты творишь?! — воскликнула Харита Игнатьевна, едва стихли их шаги на крыльце. — Все время просидела с поджатыми губами! Они ведь могут подумать, что ты им не рада, и обидеться в конце концов!

— Но я в самом деле еще не чувствую в себе сил, чтобы развлекать гостей.

— А я думаю, ты сейчас притворяешься. Дело не в болезни, а в нежелании... К тому же развлекать их тебя никто не просил. Ты могла даже не говорить много, но чтобы улыбнуться, сил, кажется, много не требуется. Речь об обычной вежливости!

Лариса хотела было напомнить матери о том, как день назад просила ее не устраивать приемов, но потом решила, что ничего тем не добьется, и послушно кивнула.

— Хорошо, мама. При следующей встрече я стану улыбаться. — И с отчаянием подумала, что жизнь ее скоро опять превратится в табор и бесконечные смотрины.

Не однажды посетила ее мысль о том, чтобы принять предложение Кнурова: какая-никакая определенность. Но тошно становилось ей от такой перспективы, невыносимо. То фантазировала она, не уйти ли в монастырь: от лишнего рта мать бы избавила, но подкатывал к горлу истерический смех пополам с рыданиями. Думала Лариса и о том, что хорошо бы научиться самой зарабатывать, но как — не получалось придумать, ни в чем не была она в себе достаточно уверена. Через какое-то время мысли снова возвращались к Кнурову. И только о любви и счастье старалась Лариса даже и не мечтать.

В отличие от нее, Харита Игнатьевна, хоть иногда и ворчала, не теряла оптимизма. И в один из дней, вернувшись с утренней прогулки, огорошила Ларису новой "радостью":

— Сегодня вечером к нам в гости придет Андрей Ильич! Да, тот самый. Он в тот раз был у нас проездом, следовал на Каспий по делам и более двух дней задержаться не смог, но обещал на обратной дороге навестить. Я-то тебя не обнадеживала, поскольку не могла точно знать, сдержит ли он слово. Но вот, встретила его сегодня. Справлялся о твоем здоровье, испрашивал разрешения встретиться с тобою лично.

— И что он молод, не женат? — с грустной иронией поинтересовалась Лариса.

— Молод и, я полагаю, не женат! — торжествующе подтвердила Харита Игнатьевна.

— В таком случае, очевидно, что я ему не пара. Ты зря стараешься.

— Опять ты за свое! Нет, Лариса, ты эти свои глупости из головы выбрось!