Подменыш (джен)

Дополнительные предупреждения ко всему пятому курсу: смерть канонического персонажа, изображения незначительного насилия, психологические и обычные травмы, ПТСР.

Возвращение домой в «Нору» на лето напоминает путешествие во времени: она возвращается туда, где от неё ждут прежней покорности, хотя она видела такое и делала такое, чего уже не отменишь. Джинни больше не маленькая девочка, как бы заманчиво ни было в это поиграть. И Долорес Амбридж вместе с той черной ночью в Отделе Тайн подчас кажутся далеко не самым страшным из её опыта.

Здесь даже хуже, чем на уроках Амбридж: она снова лишена палочки и возможности колдовать, только теперь она знает (знает на собственной шкуре), что там, снаружи.

Родители либо не понимают этого, либо просто отказываются верить. Будто домашние хлопоты могут иметь хоть какое-то значение, когда гибнут люди, когда все выбирают сторону, а в безопасности нельзя чувствовать себя даже в Хогвартсе.

Спрятаться в толпе братьев тоже больше не выходит. Теперь в доме только мама, папа, Рон и она — в таком плотном окружении родительской опеки она еще никогда не оказывалась.

Рон разгуливает по почти опустевшему дому так, словно ничего не изменилось, и это при том, что шрамы на его руках твердят об обратном. Ей хочется спросить: как у него это получается? Как он может вести себя так, будто мир прежний, будто они всё еще дети?

Его раздражает мамина гиперопека, как и всегда, но он не идет дальше того, чтобы закатить глаза или улизнуть из дома, лишь бы с ней не сталкиваться.

Зато Джинни так и искрит от внутреннего жара; язык то и дело опережает слизеринскую выдержку — и она позволяет себе то, на что никогда не отважилась бы в школе. Отца почти не бывает дома, а Рон достаточно умен, чтобы не попадаться под горячую руку. И на ее пути остается только мама (такая непохожая на Антонию, Смиту или Бербидж), хлопочущая по своему маленькому домику, словно всё это имеет хоть какое-то значение. Будто идеальное печенье и вязание могли помочь Джинни в Министерстве или подготовить ее к осознанию того, что такие люди, как Амбридж, существуют на самом деле.

Вот почему каждый ее ответ так и брызжет сарказмом, а каждая колкость бьет с беспощадной точностью. Она видит, как мать пытается делать вид, будто эта внезапная натянутость между ними ее не задевает, но эти попытки лишь сильнее злят Джинни.

Она в бешенстве от матери и даже не может объяснить почему.

Проходит всего неделя — и буря достигает точки кипения. Джинни даже толком не помнит, что именно она сказала; в памяти остался лишь взгляд матери и последовавшая за этим тягостная, мертвая тишина за столом.

— Джинни, — произносит мама, и в её голосе сквозит спокойствие, которое в тысячу раз страшнее привычного крика. — Я бы попросила тебя выйти из-за стола.

Джинни бросает яростный взгляд на недоеденную порцию, едва подавляя желание смахнуть тарелку на пол. Лицо отца окаменело; он смотрит не на неё, а на маму. Джинни кажется, что под столом он крепко сжимает её руку.

Рон смотрит на неё так, словно перед ним чужой человек.

Не проронив ни слова, Джинни встает и выходит на крыльцо. Она мечется взад-вперед по скрипучим доскам, а дыхание вырывается из груди так шумно, будто она только что пробежала марафон. Её так и подмывает с размаху ударить кулаком в столб, подпирающий навес.

«Того и гляди, вся эта нелепая махина рухнет», — зло думает она, будто на самом деле не любит каждый изношенный, знакомый до боли дюйм этого дома. Что, чёрт возьми, с ней не так?

Именно папа в конце концов выходит к ней; он усаживает её на ступени и берет за руку. Он игнорирует её попытку вырваться и не дает сорваться на какую-нибудь глупость вроде: «Мне почти пятнадцать, пап». Больше не ребенок. Но ведет себя именно так.

Сокурсники по Слизерину облили бы её презрением за такую несдержанность.

Лишь когда она затихает и они проводят в неподвижности бог знает сколько времени, папа начинает негромко рассказывать о девочке по имени Молли Пруэтт. О девочке с огнем в душе, со стальным характером и таким Жалящим сглазом, который никто не мог забыть. О девушке, перед которой были открыты все пути, которая могла стать кем угодно; о женщине, которая прошла через одну войну лишь для того, чтобы увидеть, как она возвращается снова.

Джинни чувствует, как на глаза наворачиваются злые слезы.

Папа наклоняется ближе, словно доверяет ей великую тайну:

— Есть разница между тем, чтобы не иметь силы, и тем, чтобы добровольно выбрать её не использовать.

Джинни закрывает глаза, заставляя себя не сжимать его ладонь слишком крепко, когда он убирает руку.

Папа оставляет её на крыльце наедине с этими мыслями, пока солнце медленно сползает за деревья, окаймляющие пастбище.

Спустя несколько часов, когда она крадучись возвращается в дом, на столе её ждет тарелка с идеально наложенными согревающими чарами.

Джинни садится и ест.

Следующие два дня она проводит, наблюдая за матерью. Она следит за тем, как та выполняет привычные, кажущиеся будничными дела: за взмахом руки при каждом коротком заклинании, за напряжением мышц и сдержанностью в резком движении запястья. Джинни пытается представить себя посторонним человеком и бросает второй, третий, пятидесятый взгляд на Молли Пруэтт Уизли.

Она понимает, что неприметность — это тоже своего рода сила, и овладеть ею ничуть не легче, чем любой другой.

Выдохнув, Джинни выходит вслед за матерью в заросший сад.

И они вместе принимаются развешивать белье.

* * *

— Английская кухня, — говорит Флёр, и её безупречный точеный носик брезгливо морщится, — она такая… тяжелая.

Сидя напротив, Джинни гадает: не мерещится ли ей скрежет маминых зубов? Папа оставляет замечание без комментариев, а Рон смотрит на Флёр так же, как и всегда, будто на солнце: глаза уже жжет, но отвести взгляд он не в силах. С тех пор как Рон почти постоянно пребывает в состоянии немоты, в доме стало гораздо тише.

С другого конца стола на Флёр свирепо косится Гермиона.

Джинни же больше всего хочется просто пожать плечами. Её не задевает бестактность Флёр — это лишь один укол из сотен с тех пор, как Билл привёл её сюда, одарив на прощание поцелуем и своей беспечной улыбкой разрушителя заклятий.

Папа делает неуклюжую попытку оживить беседу и заводит путаную историю о магловском пожарном гидранте, который заколдовали гоняться за собаками. Эту историю он уже рассказывал им вчера.

Флёр вздыхает, и её вилка вяло звякает о тарелку.

* * *

И вот лето окончательно воцаряется в «Норе». Погода в этом году куда милосерднее, но это не значит, что поводов для дискомфорта стало меньше. Приезд Флёр всего через несколько дней после того, как Джинни с мамой заключили хрупкое негласное перемирие, лишь добавил новый слой напряжения в и без того взрывоопасную атмосферу. Джинни не то чтобы в восторге от того, что мама постоянно на взводе, но каждый раз, когда та оказывается на грани срыва из-за очередной выходки или фразы Флёр, капризная часть её натуры так и подмывает усмехнуться и самым язвительным тоном указать на иронию судьбы.

Но она сдерживается. Потому что она, чёрт возьми, старается.

Разумеется, этим летом очень многое дается куда труднее, чем должно бы.

Закусив губу, Джинни сверлит взглядом лист пергамента перед собой. Пока что на нем красуется лишь «Дорогая Смита», а ниже только пустая кремовая гладь. Она понятия не имеет, куда подевались все её слова.

Решительно настроившись, она подбирает брошенное перо. Оно замирает в воздухе на мгновение дольше необходимого, и капля чернил срывается вниз, на поверхность листа. Джинни смотрит на кляксу и лишь спустя несколько тягучих секунд осознает, что ждет, когда чернила впитаются и исчезнут.

Она смахивает блестящую каплю большим пальцем, размазывая её по пергаменту; чернила высыхают, оставляя темный след. Так-то лучше.

Это просто письмо.

Смита снова оказалась в Мунго после внезапного рецидива. Судя по всему, проклятие, которым её задело в Отделе Тайн, было куда серьезнее, чем казалось поначалу. С ней всё будет в порядке — по крайней мере, так Смита уверяла в своем последнем письме. Джинни напоминает себе об этом раз по десять на дню. Смите просто нужно какое-то время принимать курс сильнодействующих зелий. И, возможно, продолжать прием чуть реже, но дольше.

Например, всю оставшуюся жизнь.

Перо Джинни давит на бумагу, и чернильное пятно становится всё больше и больше.

— Я её ненавижу, — объявляет Гермиона, врываясь в комнату. Дверь за её спиной закрывается с гулким «хлоп».

Джинни поднимает взгляд, даже не утруждая себя вопросом «кого?». Гермиона ощетинивается на каждое слово и взгляд Флёр с той самой минуты, как родители высадили её здесь сегодня утром. Совсем как мама. Но «ненависть» — слово сильное.

— Почему? — спрашивает Джинни.

Гермиона пронзает её таким взглядом, будто Джинни окончательно лишилась рассудка.

Что ж, возможно, так оно и есть. Просто Флёр не действует ей на нервы так, как всем остальным. Честно говоря, в ней есть что-то знакомое. В иные дни даже более знакомое, чем сама Гермиона.

Гермиона, готовясь ко сну, что-то бормочет себе под нос о вейлах, волосах и «этих несносных француженках».

— Потому что она красивая? — предполагает Джинни, вспоминая, что гневные взгляды Гермионы распределялись поровну между Флёр и Роном. Глупым, одурманенным Роном.

По тому, как еще сильнее нахмурилась Гермиона, Джинни понимает, что попала в яблочко.

— Она вообще-то это не выбирала, — напоминает ей Джинни.

Гермиона фыркает:

— Но и нам забыть об этом не дает, верно?

Джинни не утруждает себя ответом. Для такой умной девушки Гермиона порой бывает непрошибаемее самого толстого фолианта.

Повернувшись к испорченному пергаменту, Джинни комкает его и со вздохом отшвыривает в сторону.

* * *

Когда Джинни спускается к завтраку на следующее утро, Гарри уже сидит за столом. Она давно привыкла к тому, что друзья Рона неизбежно материализуются в их доме; это почти как иметь братьев-тройняшек — и даже втроем они доставляют куда меньше хлопот, чем близнецы.

Флёр сидит рядом с ним: сияя, она весело щебечет о Габриэль, одновременно намазывая маслом тост для Гарри. Мама стоит в паре шагов позади с таким видом, будто её глубоко оскорбили тем, что она не может намазать этот тост сама.

На мгновение забывшись, Джинни прыскает от смеха, и взгляды всех присутствующих тут же скрещиваются на ней.

— Доброе утро, — говорит Джинни, усаживаясь напротив Флёр. — Привет, Гарри.

На секунду он замирает, удивленно глядя на неё. «Наверное, всё ещё не отошел от Флёр с самого утра», — думает она.

— Привет, Джинни, — произносит он, и его взгляд тут же ускользает в сторону.

Джинни хмурится, замечая, как поникли его плечи и какой натянутой кажется улыбка, которую он снова адресует Флёр. «Сириус», — думает она, и мысли против воли возвращаются в ту странную комнату, к шепоту, теням и Смите, рухнувшей на пол.

С ней всё будет в порядке.

У Джинни сильно колотится сердце, в ушах нарастает шум. Мама ставит перед ней тарелку, заставляя переключить внимание. Джинни с благодарностью сосредотачивается на тостах и яичнице, заставляя себя медленно выдохнуть.

— Спасибо, мам, — говорит она; собственный голос всё еще кажется каким-то чужим.

Мама, впрочем, ничего не замечает; её лоб разглаживается, а хмурый взгляд смягчается от непривычной вежливости дочери. Хотя настороженность никуда не исчезает — между ними было сказано слишком много злых слов.

— Пожалуйста, дорогая.

Джинни кивает и, оторвав взгляд от тарелки, обнаруживает, что Гарри наблюдает за ней.

Прежде чем она успевает что-то сказать, по лестнице с грохотом скатывается Рон, а за ним по пятам Гермиона.

— Гарри, дружище! Ты когда приехал?

Они обнимаются, хлопая друг друга по спинам так сильно, будто проверяют, кто первый поморщится. Гермиона следует его примеру; её объятия более сдержанные, но не менее пылкие. Когда она отстраняется, Джинни видит, как пристально та всматривается в Гарри, оценивая его настроение и самочувствие.

— Позже, — негромко бросает Гарри друзьям до того, как те успевают засыпать его вопросами.

Они едят в тяжелой тишине, пока Гарри вскользь не упоминает, что сегодня должны прийти результаты СОВ — и тут же Гермиона заполняет всё пространство своим непрекращающимся беспокойством.

Как и следовало ожидать, прилетают совы, и вся троица справляется вполне успешно. Результаты Гермионы едва ли не лучше, чем у обоих мальчишек вместе взятых, но это ни для кого не становится сюрпризом. В мгновение ока все трое исчезают наверху.

Флёр, про которую за столом совсем забыли, провожает их взглядом.

Джинни вспоминает о своем неоконченном письме.

— Не хочешь прогуляться до деревни? — спрашивает Джинни у Флёр.

Мама бросает на Джинни благодарный взгляд, будто та только что бросилась под заклятие ради общего блага. Джинни плотно сжимает губы, удерживая рвущееся на волю едкое замечание.

— Пожалуй, — фыркает Флёр, грациозно поднимаясь. — Здесь всё равно больше нечем заняться.

— Отлично, — бросает Джинни; челюсти немного ноют от того, с какой силой она сдерживает гнев. Ей просто позарез нужно выбраться из дома хоть на какое-то время.

Снаружи Джинни дышит полной грудью, чувствуя, как напряжение покидает тело. Она прибавляет шагу, оставляя «Нору» позади. Утро выдается прекрасное: солнце только-только начинает разгонять прохладные тени. Флёр не отстает ни на шаг и идет молча, хотя Джинни хочется верить, что та тоже испытывает некое облегчение от того, что оказалась на улице.

Спустя какое-то время Джинни замедляет ход, давая им обеим возможность по-настоящему осмотреться. Она ведет рукой над высокой травой, окаймляющей тропинку, ощущая ладонью её колкую щекотку.

— Неужели здесь совсем нечем заняться? — вздыхает Флёр. — Кроме как смотреть на коров и пить чай?

Джинни ловит себя на странной мысли: будь Флёр чуть менее элегантной, она бы сейчас капризно пнула какой-нибудь камень.

— Да, в общем-то нечем, — отвечает Джинни.

На самом деле дел здесь полно, но она подозревает, что за этим кроется нечто большее, чем простая скука. Она не знает почему, но Флёр кажется ей заманчивой головоломкой. Куда менее опасной, чем мама или Смита…

Джинни плотно сжимает губы.

Вместо ответа Флёр снова погружается в почти обиженное молчание, словно её раздражает, что так и не удалось развязать ссору.

— Расскажи о своем доме, — говорит Джинни после еще нескольких минут тишины.

— О моем доме? — эхом отзывается Флёр резким тоном. Джинни гадает, не мерещится ли ей эта едва уловимая нотка настороженности. Будто Флёр ищет здесь ловушку.

— О месте, где ты выросла. — Джинни обводит рукой всё вокруг, указывая на деревья, пастбища и запах земли и сена. — Там было так же?

— О, нет, — качает головой Флёр, и её волосы ослепительно сияют на солнце. — Мой дом… он мягкий, зеленый и весь в цветах, высаженных ровными, аккуратными рядами. Там течет ленивая, широкая зеленая река в тени каштанов, и деревенские дети летом плавают на лодках. Через всю деревню тянется одна длинная улочка с лавками по обеим сторонам, а по выходным рынок выплескивается прямо на мостовую. Мы покупаем изысканные сладости, сидим у реки, и Габриэль показывает на птиц — она знает названия их всех.

Флёр резко замолкает, будто ей что-то сдавило горло или она вдруг осознала, как много и как быстро успела рассказать.

Джинни всё ещё переваривает услышанное, осторожно перебирая каждую деталь.

— Это звучит… — Знакомо. Уютно. Не одиноко. — Прелестно, — наконец решает она. — Я бы хотела когда-нибудь это увидеть.

Флёр поворачивается к ней, вскинув бровь, словно подозревает, что Джинни просто поддакивает ей из вежливости. Или, что вероятнее, она думает, что даже если Джинни и приедет в гости, то не сможет оценить всё это по-настоящему. Но в то же время Джинни помнит, как Флёр вела себя с Гарри этим утром: она щебетала без умолку, но это больше походило на то, как цепляются за спасательный круг.

Джинни берет долгую паузу, чтобы посмотреть на Флёр — по-настоящему посмотреть на неё. Не на блеск её волос или совершенство черт лица, а пытаясь отыскать хоть какой-то признак той девушки, что скрывается внутри. К чести Флёр, она смотрит в ответ прямо, и в её отчужденности сквозит нечто похожее на облегчение.

Джинни задается вопросом: много ли людей на самом деле пытаются разглядеть Флёр, а не только вейлу? Любит ли Билл её именно так?

Впервые Джинни осознает, насколько Флёр отважна — хотя бы потому, что она здесь. Приехать в чужую страну, влюбиться в кого-то, позволить ему оставить себя одну в сельской глуши со своей огромной семьей. Она допускает мысль, что стратегия «заставить их себя не любить» может казаться куда более выигрышной, чем просто ждать, пока они сами решат тебя невзлюбить.

Нет, это не совсем верно. Всё это не просто игра. Пусть страх или одиночество и искажают её слова, но такова она, Флёр. И Билл её любит. Джинни решает, что этого более чем достаточно, чтобы остальные постарались чуть лучше узнать её. Принять её.

— Я рада, что ты приехала, — произносит Джинни.

Флёр выглядит слишком удивленной, чтобы ответить.

Джинни отворачивается и продолжает путь по тропинке.

Флёр догоняет её через пару шагов и легонько теребит кончик хвоста.

— Твои волосы, — говорит она, и в её голосе слышится легкая одышка. — На самом деле, они могли бы быть красивыми, если им немного помочь.

За этим мнимым оскорблением Джинни наконец улавливает главное — в том, как пальцы Флёр дергают прядь, читается: «Я скучаю по сестре».

Джинни поворачивается к ней и улыбается.

— У меня никогда не было сестры.

Флёр кивает, словно это всё объясняет.

* * *

— Мам, — окликает Джинни на следующее утро после завтрака, становясь рядом с ней у раковины. — Ты знаешь какие-нибудь французские рецепты?

Руки матери напрягаются; она поворачивается к Джинни с возмущенным видом.

— Так теперь я должна ей еще и потакать?

Джинни выжидает паузу, давая привычному приливу раздражения утихнуть. Затем она дотрагивается до руки матери и произносит негромко, лишь с легким оттенком укоризны:

— Мам, она просто тоскует по дому.

Мама несколько раз моргает, и в конце концов плотно сжимает губы — её природное сострадание берет верх.

— Кажется, где-то у меня был рецепт вишисуаза, — говорит она, барабаня пальцами по столешнице. — Не гарантирую, что для неё это будет «достаточно хорошо».

— Может, и нет, — соглашается Джинни. — Но попробовать стоит.

Мама долго смотрит на неё, словно пытается понять, как этот порыв вяжется со всеми странными переменами в настроении Джинни этим летом.

Джинни прикусывает щеку изнутри, подавляя готовое сорваться колкое замечание. «Дай маме хотя бы половину того шанса, который ты дала Флёр», — напоминает она себе.

— Помочь тебе с готовкой?

Мама кивает.

Позже тем же вечером за столом все, кажется, затаили дыхание, пока Флёр пробует мамин суп; один лишь Гарри озирается с таким видом, будто не совсем понимает, что вообще вокруг происходит.

— Вышло не совсем так, как надо, — произносит наконец Флёр.

Мама напрягается, а глаза Рона округляются: он словно сидит в первом ряду на главном поединке года. Однако мама находит в себе силы перевести дыхание, и в конце концов её плечи опускаются.

— Возможно, ты могла бы поделиться со мной другими рецептами? — спрашивает она; в её голосе нет тепла, но он уже не кажется таким ломким.

Флёр пожимает плечами.

— Пожалуй.

Джинни гадает: неужели она единственная, кто заметил, что Флёр съела всё до последней капли?

* * *

Когда растешь в тесном доме с шестью братьями и сестрами, волей-неволей учишься выискивать и беспощадно оберегать любую возможность побыть в одиночестве. И хотя сейчас в «Норе» далеко не так людно, как в прошлые годы, Джинни всё равно каждое утро встает ни свет ни заря просто ради шанса подышать и прийти в себя. Ноги неизменно приносят её к загону, в руках — старая метла из сарая.

Ничто не помогает ей так обрести равновесие, как время, проведенное в воздухе.

Деревья вокруг загона вымахали почти до десяти метров, надежно укрывая её от случайных взглядов маглов. С обоих концов сооружены примитивные кольца — они стоят здесь сколько Джинни себя помнит. До стандартов квиддичного поля им далеко, но для дела вполне хватает.

Рон никогда не любил вставать рано, так что обычно всё пространство принадлежит ей одной. Однако спустя неделю после приезда Гарри тоже начинает выходить к загону со своей метлой — примерно через полчаса после Джинни. Выглядит он наконец-то отдохнувшим и сытым, и Джинни невольно задается вопросом: что же за люди эти его родственники-маглы и как они обходятся с ним каждое лето? А может, он просто начинает понемногу оправляться после гибели Сириуса.

Джинни не знает и не берется спрашивать — она слишком остро чувствует, как Гарри смотрит на неё в последнее время. Словно на дикого зверя, от которого ждешь, что он вот-вот сорвется и нападет. Глядя на него, почти веришь, что той ночи в больничном крыле никогда и не было.

Если они и разговаривают, то только о квиддиче: какие упражнения лучше, в чем преимущества тех или иных приемов.

Это тот язык, который оба они понимают лучше всего.

* * *

— Что ты сделала с волосами?! — вскрикивает мама, когда на следующее утро Джинни появляется к завтраку.

Джинни касается своих укороченных локонов. Флёр сдержала слово: она предложила убрать лишнюю длину и добавить мягких, градуированных слоев. Джинни раньше и не подозревала, какую тяжесть ей приходилось таскать на себе всё это время.

— Думала, это и так очевидно, — бросает Джинни, напрочь забыв о своем обещании не огрызаться. Но честное слово, это всего лишь волосы. Она и не знала, что на такое тоже нужно спрашивать разрешение.

— Но они были такими чудесными, длинными! Как ты могла… — Мама начинает по-настоящему заводиться, и посуда в раковине принимается дребезжать.

— А по-моему, тебе очень идет, Джинни, — вклинивается Гермиона высоким голосом.

Рон корчится, набив рот сосисками, когда Гермиона пихает его локтем в бок.

— Ага, — выдавливает он. — Реально круто.

Как будто его вообще заботит прическа сестры.

Джинни закатывает глаза.

— Флёр помогла мне вчера вечером. И мне очень нравится.

Она садится за стол с таким видом, будто на этом вопрос закрыт.

Мама недовольно хмыкает и отворачивается к плите. Что до Гермионы, та мгновенно теряет весь свой энтузиазм по поводу стрижки, едва узнав, что к делу приложила руку Флёр.

«Мерлин, — в сердцах думает Джинни, — ну и люди меня окружают».

Она поворачивается к Гарри, сидящему рядом.

— А ты что скажешь? — спрашивает она, всё еще кипя от раздражения. — Раз уж тут у каждого, судя по всему, имеется свое мнение.

Гарри поднимает взгляд от тарелки с выражением, граничащим с ужасом: перспектива быть втянутым в этот разговор его явно не прельщает. Джинни, может, и стало бы его жалко, не будь она в таком скверном настроении.

— Это, э-э… — запинается он. — Ми…

— Только попробуй сказать «мило», — отрезает Джинни.

Гарри в панике озирается по сторонам, но Рон лишь безучастно пожимает плечами. Рон может быть кем угодно, но он точно не настолько глуп, чтобы лезть в самое пекло.

Джинни подпирает подбородок рукой, начиная получать истинное удовольствие от паники Гарри.

— Моя мама считает, что мне не следовало стричься.

Лицо Гарри напрягается, словно он очень усиленно и очень быстро соображает.

— Ну… это ведь твои волосы, верно? — выдает он, бросая опасливый взгляд на маму, будто пытаясь решить, кого из них двоих ему стоит бояться больше.

Джинни расплывается в сияющей улыбке.

— Надо же, именно так. Спасибо, Гарри.

Он с шумом выдыхает, будто только что увернулся от прескверного проклятия.

Мама с размаху ставит тарелку перед Джинни.

— Ты своего добилась. А теперь оставь бедного мальчика в покое и ешь свой завтрак.

— Есть, мэм, — отвечает Джинни, шутливо отдавая ей честь.

Мама, уходя, что-то бормочет себе под нос.

Сидящий рядом Гарри, кажется, пытается стать как можно незаметнее, при этом умудряясь с поразительной скоростью закидывать в себя еду.

Джинни вздыхает и тянется через него за маслом.

— Извини за это.

Он качает головой, пододвигая масленку ближе к ней.

— Всё нормально.

Она улыбается.

— Издержки жизни в «Норе». Тебе приходится иметь дело с Уизли и всем нашим безумием.

Гарри оглядывает кухню, и в его глазах проскальзывает какая-то глубокая мысль.

— Невелика цена.

Джинни принимается за еду, решив, что за этими словами скрываются пласты, которые ей ни за что не вскрыть, даже если бы она захотела попробовать.

— Тебе обязательно так есть? — ворчит Гермиона на Рона, и последовавшая за этим перепалка легко заполняет тишину за столом.

— А мне и правда нравится, — негромко произносит Гарри спустя какое-то время, неловко откашлявшись. — Твоя стрижка.

Джинни вскидывает брови.

— Да?

Он кивает, мельком оглядывая её прическу.

— Она какая-то… — он неопределенно машет рукой. — Летающая.

— Летающая? — переспрашивает Джинни, героически пытаясь не расхохотаться.

Его лицо заливает легкий румянец.

— Ну, как будто ты только что закончила играть в квиддич или типа того. — Он хмурится, видимо, осознав, что это может прозвучать как оскорбление.

Она проявляет милосердие и широко ему улыбается.

— Куда лучше, чем «мило».

В этот момент с лестницы спускается Флёр; завидев Джинни, она всплескивает руками.

— Так прелестно! — воркует она. Её пальцы уже в волосах Джинни, еще до того, как Флёр успевает сесть: она тянет пряди то туда, то сюда. — Но ты причесала их не совсем правильно. Мне придется показать тебе снова, иначе ты будешь выглядеть как пугало!

* * *

Прошло две недели с тех пор, как Джинни получила последнее письмо от Смиты, а она всё еще бьется над ответом.

Почти на автомате она начинает с вопроса о самочувствии Смиты, идет ли та на поправку, но внутри Джинни начинает ворочаться чувство вины, и слова выходят какими-то фальшивыми.

«Я не должна была тащить тебя с собой в ту ночь. Мне вообще не стоило приводить тебя в АД».

«Я должна была хоть что-то сделать…»

Она комкает пергамент и выбрасывает его в корзину.

Джинни пробует другой подход, решив описать Флёр, но та, кажется, не поддается никаким объяснениям. Она набрасывает пару абзацев о Роне, Гермионе и Гарри, но, закончив, тут же сжигает бумагу.

Смита никогда не бывала в «Салоне», а квиддич её никогда особо не интересовал, так что мысли Джинни об этих сторонах её жизни отпадают сами собой. О Тобиасе спрашивать тоже не очень-то хочется.

Визиты членов Ордена с их всё более мрачными рассказами об исчезновениях маглов и странных нападениях вряд ли подходят для письма девушке, чахнущей в больнице.

Том всегда любил свои игры.

Она убеждает себя, что в наши дни нельзя знать наверняка, кто именно читает переписку, и втягивает чернила с пергамента обратно в перо.

Она подумывает о том, чтобы написать про гнев, который привезла с собой из Хогвартса. Про то, как в одно мгновение всё вроде бы хорошо — она смеется, она спокойна, — а затем всё это вдруг неожиданно вскипает внутри. Этот гнев по-прежнему почти всегда направлен только на маму. Стоит той что-то сказать или даже просто сделать, как Джинни захлестывает это сокрушительное чувство раздражения.

Джинни честно старается — мягкое папинок порицание всегда где-то на задворках её сознания. По крайней мере, она держит рот на замке и изо всех сил пытается просто делать то, что ей велят, сводя к минимуму топанье ногами и закатывание глаз. Но это тяжело, даже несмотря на прошлогоднюю практику контроля эмоций. Здесь куда труднее оставаться «ледником» — в месте, где она когда-то была ребенком. Тем самым ребенком, который ничего не знал и вел из-за этого совершенно безоблачную жизнь.

Поэтому теперь она только и твердит: «Да, мам». Это лучше, чем крики и боль в маминых глазах, от которой Джинни только сильнее закипала, но моменты напряжения, от которых никуда не деться, всё равно случаются.

Она пытается написать об этом Смите, но каждый раз, перечитывая написанное, сгорает от стыда из-за того, насколько сильно она походит на заносчивого, капризного ребенка.

Еще одно письмо так и остается неоконченным.

* * *

Как-то раз в начале очередного дня Рону взбрело в голову, что им нужно сыграть в квиддич двое на двое. Единственная проблема заключалась в том, что их было всего трое. Очевидным решением казалось привлечь Гермиону. Рон донимал её всю неделю, становясь всё назойливее по мере того, как Гермиона пыталась отнекиваться.

— Не заставляй Гермиону, — вздыхает Джинни.

Рон отвлекается от попыток всучить Гермионе запасную метлу из старого сарая. Джинни гадает: неужели он и впрямь настолько непрошибаем, что не видит паники на лице Гермионы при одной мысли об этом?

— Вы с близнецами постоянно играли втроем, — напоминает ему Джинни. Кончики его ушей краснеют, и Джинни втайне улыбается, зная, что «игра» с близнецами обычно сводилась к довольно жестокой забаве под названием «отбери мяч».

Гарри выглядит озадаченным.

— А ты разве не играла с ними, Джинни?

Она замечает, что он даже не спрашивает, почему с ними никогда не играл Перси.

— Конечно нет, — пренебрежительно бросает Рон. — Мы и понятия не имели, что она на что-то способна. — Тут он хмурится и поворачивается к ней: — Если подумать, как тебе вообще удалось так натренироваться?

Джинни улыбается. Братья и не подозревали, что она лет с шести воровала их метлы и тайно практиковалась.

— Слизеринцы своих секретов не выдают, — говорит она, постучав пальцем по кончику носа.

Рон закатывает глаза и обзывает её чем-то нецензурным, но куда больше Джинни удивляет реакция Гарри: она снова ловит на себе тот самый нечитаемый взгляд. Но на этот раз он не кажется встревоженным, а скорее... облегченным. Словно он рад услышать, что она умеет держать язык за зубами.

Джинни моргает, невольно возвращаясь мыслями к их прошлогодним разговорам, к его надломленному голосу: «Смогла бы ты убить, если бы пришлось?» Она осознает, что, возможно, хранит куда больше его секретов, чем ей казалось раньше.

— Гермиона! — снова зовет Рон, тряся метлой. — Нам нужен четвертый!

— Погоди, — бросает Джинни, направляясь обратно к дому. — У меня есть идея получше.

Недолгие поиски приводят её в палисадник, где Флёр сидит в тени яблони с книгой в руках.

— Как у тебя дела с полетами?

Флёр с интересом поднимает взгляд.

— Настолько хорошо, насколько мне это нужно, — отвечает она, и её губы изгибаются в лукавой улыбке.

Джинни указывает большим пальцем через плечо.

— Хочешь помочь мне выставить мальчишек дураками?

Флёр смеется.

— Разве это так трудно?

Флёр не то чтобы мастерски владеет метлой, но она хитра и немного беспощадна — именно этого Джинни и ждала от участницы Турнира Трех Волшебников. Флёр мудро выбирает цели: она влетает в поле зрения Рона под самыми неожиданными углами, заставляя его неметь и впадать в ступор ровно на то время, которое нужно Джинни, чтобы проскочить мимо. Гарри, кажется, более крепким орешком, но один на один они идут почти вровень. Просто у Джинни рука точнее и ей куда привычнее забивать мячи. Зато он быстр и совершает непредсказуемые маневры, которые застают Джинни врасплох.

Матч заканчивается безнадежной ничьей; все четверо, запыхавшиеся и смеющиеся, валятся на траву.

— Пожалуй, — нехотя признает Флёр, — здесь всё-таки не совсем ужасно.

Джинни смеется, глядя в глубокое синее летнее небо.

* * *

Лето входит в привычную колею, и какое-то время кажется, будто вернулись те самые золотые дни прошлых лет. Словно тени Тома, Амбридж и гибели Сириуса просто не могут до них дотянуться.

Джинни оставляет попытки написать Смите. Кажется, что описать происходящее в письме просто невозможно, а всё, что остается — это погода. Опускаться до такого она отказывается.

Всё наладится, когда они обе вернутся в Хогвартс. Джинни в этом уверена.

В одно воскресное утро, уже на исходе лета, «Нора» снова полна родных. Приехал Билл навестить Флёр, как он делает почти каждые выходные; на этот раз он привез новости о том, что их новое жилье почти готово к переезду. Близнецы тоже заглянули на воскресный бранч. Несмотря на слишком длинные волосы Билла и то, как Флёр виснет у него на руке, мама, кажется, вполне довольна тем, что в доме снова такая толпа.

Они только заканчивают завтракать, когда в кухню влетает четверка хогвартских сов со школьными письмами, привязанными к лапкам.

Маленькая серая сова с белой мордочкой и желтыми глазами опускается прямо в тарелку Джинни. Та скармливает ей немного яйца, прежде чем развязать послание. Она вскрывает конверт под краем стола, уже чувствуя вес чего-то лишнего внутри, но не смея надеяться.

Мама замечает это и практически вскрикивает:

— Значок старосты?!

Джинни даже не пытается объяснить, что большинство слизеринцев активно избегают этой должности и что лишние сложности ей сейчас ни к чему. Вместо этого она делает вдох и разжимает ладонь.

На её ладони покоится золотой значок капитана команды по квиддичу.

Мама весьма убедительно скрывает промелькнувшее разочарование, подходит и крепко обнимает Джинни.

— Как чудесно, дорогая. Четверо старост и два капитана в одной семье!

Гарри, сидящий напротив, поднимает свой, точно такой же капитанский значок.

Джордж и Фред переводят взгляд с Гарри на Джинни.

— Мы обязаны попасть на этот первый матч.

* * *

На следующий день они все вместе отправляются в Косой переулок, вопреки опасениям мамы, что там теперь небезопасно. Исчезновение Олливандера многих выбило из колеи. Джинни просто рада, что у неё уже есть палочка, и гадает, как в этом году будут выкручиваться первокурсники.

Даже зная обо всём из рассказов, никто из них не был готов к тому, как люди будут перебегать из лавки в лавку, и к виду обугленной черной дыры на месте магазина палочек. В кафе Фортескью темно и тихо.

По негласному соглашению они стараются как можно скорее купить учебники и припасы в заметно опустевших лавках.

Проходя мимо магазина «Все для квиддича», Джинни задерживает взгляд на выставленных в витрине новеньких метлах — изящных и баснословно дорогих. Капитанский значок — более чем весомый повод обзавестись, наконец, собственной метлой.

— Зайдем? — спрашивает мама, запустив руку в карман, словно взвешивая содержимое кошелька.

— Вообще-то, — произносит Джинни, удивляя саму себя не меньше остальных, — в школе есть одна метла, которая мне вполне подходит.

— Мы можем себе это позволить, милая, — говорит мама, стараясь скрыть неловкость. Гарри демонстративно отходит на несколько шагов — он всегда так делает, когда заходит речь о деньгах.

— Я знаю, — говорит Джинни, и она действительно знает. Она знает, что они будут экономить на всём, выкраивать каждый сикль и в итоге купят её. Но дело не в этом. — Просто для меня очень важно получить именно ту метлу. Можно мы выкупим её?

Мама всё еще хмуро смотрит на неё.

— Пожалуйста, — просит Джинни, проглатывая всё остальное, что вертелось на языке.

Ей совсем не хочется объяснять, что та школьная метла — своего рода напоминание. О том, какую цену приходится платить за величие, и о путях, на которые она больше не хочет возвращаться. Однажды она уже позволила роскошной метле ослепить себя.

Больше — никогда.

К счастью, мама не расспрашивает и в конце концов кивает в знак согласия.

— Я напишу мадам Трюк.

Джинни улыбается, берет маму за руки и крепко их сжимает.

— Спасибо.

— Лишь бы ты была счастлива, дорогая, — отвечает мама с тем самым взглядом «моя-дочь-совершенно-непостижима-и-не-слушает-голос-разума», который этим летом стал привычным делом.

И только Рон прямо называет её чокнутой.

В ответ Джинни лишь одаривает его приторно-сладкой улыбкой, от которой Рон заметно бледнеет.

Направляясь к магазину близнецов, они проходят дальше, в сторону «Гринготтса». В этой части улицы жизнь кипит активнее: Джинни замечает несколько знакомых лиц, включая одну высокую фигуру, которая знакома ей лучше остальных.

— Антония? — окликает Джинни, останавливаясь, чтобы подойти к ней.

Девушка оборачивается, и её глубокого изумрудного цвета мантия колышется у самых щиколоток.

— Джинни, — улыбается она. Антония бросает взгляд на семью Джинни, продолжающую путь по переулку, и если её взор и задерживается на Гарри (том самом «Избранном», как трубят газеты), Джинни этого не замечает. — Хорошо проводишь лето?

Джинни пожимает плечами.

— Более или менее.

Антония смеется, будто в точности понимает, что скрывается за этим «менее».

— Джинни? — зовет мама, наконец заметив пропажу младшей дочери.

Остальные члены семьи вваливаются в магазин близнецов, а мама возвращается, чтобы забрать её.

— Мам, это Антония. Она…

Джинни замялась. Антония была столь важной частью её жизни в последние годы, но она всё еще не уверена, имеет ли право называть её именно «подругой». Скорее наставницей, но разве мама поймет, что это значит?

Антония не теряет ни секунды: она протягивает маме руку и вежливо улыбается.

— Мы учимся на одном факультете.

— О, — отзывается мама, и Джинни буквально слышит, как в её голове проносится: «Слизеринка». Она неловко берет Антонию за руку и пожимает её. — Очень приятно познакомиться. Мне нечасто доводится встречать друзей Джинни.

В этой фразе слишком много «тонких мест», по которым можно больно ударить: и то, что у Джинни не так много друзей, и то, что её друзья для Молли — словно пришельцы с другой планеты, и то, что Джинни сознательно скрывает от матери целую часть своей жизни.

Джинни прочищает горло.

— Закупаешься к школе? — спрашивает она, пытаясь сгладить неизбежную мамину неуклюжесть.

Антония качает головой.

— Просто сделала небольшой перерыв в работе. У моей семьи книжная лавка.

— Да? — машинально откликается Джинни, оглядываясь в сторону «Флориш и Блоттс».

Антония снова качает головой.

— В Лютном переулке.

— О, — вырывается у Джинни прежде, чем она успевает прикусить язык; в её голосе звучит явное удивление.

— Что ж, — произносит Антония, поджимая губы. — Мне пора возвращаться. Увидимся через пару недель?

Джинни провожает её взглядом, пока та не скрывается в Лютном переулке, и снова чувствует себя так, словно с треском провалила важный экзамен.

— Идем же, — говорит мама, увлекая Джинни обратно к ослепительно яркому магазину близнецов.

«Всевозможные волшебные вредилки» — это как если бы вам в глаза залили концентрированный шум.

Это потрясающе.

Фред и Джордж уже ждут их у входа вместе с Роном, Гермионой и Гарри. Они важно сопровождают их по магазину, то и дело останавливаясь, чтобы похвастаться тем или иным товаром.

— Наша новая линия «Чудо-ведьма», — заявляет Джордж, когда они приближаются к секции, оформленной в вызывающе розовых тонах.

— Утончённо, — замечает Джинни.

Толпы девчонок визжат над карликовыми пушистиками и любовными зельями. Джинни замечает, что Гермиона и сама выглядит чересчур заинтригованной.

— Это просто очень интересная магия! — оправдывается та.

Джинни закатывает глаза и бредет дальше по магазину. Она проходит по длинным, забитым народом рядам, время от времени останавливаясь, чтобы поздороваться со школьными знакомыми в основном бывшими участниками АД. Смиты или Тобиаса нигде не видно.

Она старается отвлечься от мрачных мыслей, изучая бесконечные полки с изобретениями братьев. Джинни подумывает, не прихватить ли еще пару Удлинителей ушей — вещь всегда полезная. Некоторое время она разглядывает Шляпы-невидимки, прикидывая, как их можно использовать для маскировки. Но опять же, вовремя наложенное заклятие сработает не хуже и привлечет куда меньше внимания. Впрочем, незаметность — это явно не то, в чем её братья знают толк.

Ближе к задней стене магазина обнаруживается небольшой отдел, где заметно тише.

— Это что, магловские фокусы? — спрашивает Джинни, когда один из близнецов заходит следом за ней.

— Ага, — отвечает Фред. — Продаются не ахти, но своя ниша у них есть. В основном для таких чудаков, как наш папа.

Джинни улыбается, вспоминая еще одного «чудака», который был бы от них в восторге. Она выбирает магический набор «Мирафорус».

Она лезет в карман за бережно отложенными сиклями, но Фред просто отмахивается.

— Подарок на день рождения, авансом, — говорит он, когда она пытается протестовать.

Джинни целует его в щеку и называет добряком.

Он лишь хохочет и берет с неё обещание сказать Рону, что он содрал с неё полную стоимость.

Джинни искренне рада, что у близнецов всё получается — они занимаются тем, что по-настоящему любят. Магазин кажется оазисом света, смеха и красок в мире, который стремительно погружается во тьму. Она сама не знает, восхищаться ли их стойкостью или начинать всерьез за них бояться.

Так или иначе, перед уходом она крепко обнимает обоих братьев. Уже дома Джинни обнаруживает, что её карманы подозрительно потяжелели от «Забастовочных завтраков» и конфет весьма опасного вида. Она расценивает это как знак веры братьев в её изворотливость и как напоминание о том, что Филчу не стоит слишком уж расслабляться.

Ну а если за ужином Рон внезапно превращается в огромную канарейку — что ж, Джинни здесь совершенно ни при чем.