Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Москва, август 1805 года

Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука!

Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу пред собой в ту минуту, как пишу вам?

Вся Москва только и говорит, что о войне. Один из моих двух братьев уже за границей, другой с гвардией выступил в поход к границе. Наш милый государь оставляет Петербург и, как предполагают, намерен сам подвергнуть свое драгоценное существование случайностям войны. Дай Бог, чтобы корсиканское чудовище, которое возмущает спокойствие Европы, было низвергнуто ангелом, которого Всемогущий в своей благости поставил над нами повелителем.

Не говоря уже о моих братьях, эта война лишила меня одного из отношений, самых близких моему сердцу. Я говорю о молодом Николае Ростове, который, при своем энтузиазме, не мог переносить бездействия и оставил университет, чтобы поступить в армию.

Признаюсь вам, милая Мари, что, несмотря на его чрезвычайную молодость, отъезд его в армию был для меня большим горем. В молодом человеке, о котором я говорила вам прошлым летом, столько благородства и истинной молодости! У него особенно так много откровенности и сердца. Он так чист и полон поэзии, что мои отношения к нему, при всей мимолетности своей, были одною из самых сладостных отрад моего бедного сердца, которое уже так много страдало. Я вам расскажу когда-нибудь наше прощание и всё, что говорилось при прощании. Все это еще слишком свежо…

Ах! милый друг, вы счастливы, что не знаете этих жгучих наслаждений, этих жгучих горестей. Вы счастливы, потому что последние обыкновенно сильнее первых. Я очень хорошо знаю, что граф Николай слишком молод для того, чтобы сделаться для меня чем-нибудь, кроме как другом. Но эта сладкая дружба, эти столь поэтические и столь чистые отношения были потребностью моего сердца.

Но довольно об этом. Главная новость, занимающая всю Москву, - смерть старого графа Безухова и его наследство. Как и ожидалось, все получил князь Василий, который, став владельцем одного из лучших состояний в России, теперь с самым печальным видом принимает соболезнования. Благодаря духовной графа все три княжны Мамонтовы внезапно сделались весьма завидными невестами, даже княжна Катишь, которая (в скобках будь сказано) всегда казалась мне особой ничтожной.

Князь Василий очень достойно проявил себя в отношении друга вашего брата, молодого Пьера Безухова. Он заявил, что продолжит выплату того содержания, которое назначил Пьеру старый граф, чем заслужил всеобщее одобрение. Что касается прочих лиц, пользовавшихся родственным покровительством графа Безухова, коих у него, по обычаю прежних времен, было немало, то он намерен и о них позаботиться и даже, если верить слухам, готов даровать некоторым вольную.

Надобно признаться, что огромное богатство располагает сердце к снисходительности. Князю Василию нынче нетрудно быть щедрым: по всем отзывам, у него будет не менее полумиллиона в год.

Месье Пьер пока скрывается от общества, и посему о его состоянии духа ничего сказать не могу. Москва нынче столь богата новостями, что о нем говорят гораздо менее, чем можно было бы ожидать. Маменьки, у которых есть дочери-невесты, и сами барышни более озабочены пребыванием в Москве некоего господина Д'Арси. Это англичанин знатного рода, которого привез в Москву князь Василий. Ему прочат в будущем весьма значительное состояние. Бури, волнующие ныне Европу, заградили ему путь в страны, которые обыкновенно прежде всего посещают английские путешественники; таким образом он очутился в нашем любезном отечестве, где возбудил всеобщее любопытство.

Месье Д'Арси очень хорош собой — высок, строен, с правильными чертами лица. Манеры его безупречны, но в нем нет и следа той искренности и открытости, которые всё лето составляли главную отраду моего бедного, быть может, слишком чувствительного сердца. Воистину рассудок есть царь его чувств. Он чопорен и церемонен до того, что его уже успели прозвать "Ледяным красавцем". Даже брачная хроника Москвы, постоянно занятая приискиванием мне женихов, не осмеливается связать его имя с моим, как и ни с чьим другим. Я заранее сочувствую будущей мадам Д'Арси: ей предстоит долгие годы умирать от скуки, если только она не окажется столь же холодной и чопорной, как её супруг.

Что вовсе не лишено вероятия, потому что всем, в чем есть хоть немного живости и веселья, месье Д'Арси пренебрегает. Он словно никогда не слыхал о той радости, которую доставляет союз родственных душ и о наслаждении свободой сердечных излияний, и смотрит с осуждением на любой непосредственный порыв.

Вид молодого и красивого человека, столь чуждого всякой чувствительности, не может не навевать неизъяснимую грусть. Ежели таковы плоды нынешнего английского воспитания, то поневоле взгрустнешь — куда стремится наш век? Надеюсь, мы не собираемся брать Англию себе в пример, а то нас будут окружать сплошь молодые старики.

Ах, милый друг, дай Бог, чтобы, как бы ни переменились времена, мы навсегда сохранили ту чистоту и свежесть сердец, которые связали нас неразрывными узами, и не разучились проливать слёзы нежной чувствительности!

Месье Д'Арси избегает легкомысленного светского круга и предпочитает коротать время за учеными беседами и игрой в вист. У наших почтенных старцев он зарекомендовал себя столь высоко, что уже трижды был зван к князю Юсупову, и, говорят, Его Сиятельство лично показывал ему свою книжную коллекцию.

Месье Д'Арси посещает князя в компании Бориса Друбецкого: тот сумел приобрести его расположение, не убоявшись ледяных манер. Наша всеобщая тетушка Анна Михайловна в совершенном восторге и не может без умиления рассказывать о том, как ее Боренька понравился князю Николаю Борисовичу. Это счастливое обстоятельство доставило ей столько хлопот вперемешку с радостью, что отвлекло даже от дежурства у постели графа Безухова. Хотя тот скончался в ее отсутствие, она теперь уверяет всех с преданным воле Божьей и печальным лицом, что кончина графа была истинно христианская и что князь Василий в эти скорбные минуты обнаружил твердость духа, достойную древнего римлянина.

Кстати о браках. Знаете ли вы, что недавно Анна Михайловна доверила мне, под величайшим секретом, замысел устроить ваше супружество. Это не более не менее как сын князя Василия, Анатоль. Обстоятельства князя сейчас сильно переменились, однако его желание пристроить сына, женив его на богатой и знатной девице, осталось прежним. Его выбор пал на вас. Я не знаю, как вы посмотрите на это дело, но я сочла своим долгом предуведомить вас. Анатоль Курагин очень хорош, но, в отличие от месье Д'Арси, большой повеса и предпочитает висту фараон. Насколько мне удалось узнать, он был в больших долгах, и только получение князем Василием наследства позволило это уладить.

Вот все, что я могла узнать о нем.

Но будет болтать. Кончаю мой второй листок, а то маменька прислала за мной, чтоб ехать обедать к Апраксиным. Прочитайте мистическую книгу, которую я вам посылаю; она имеет у нас огромный успех. Хотя в ней есть вещи, которые трудно понять слабому уму человеческому, но это превосходная книга; чтение ее успокаивает и возвышает душу.

Прощайте. Мое почтение вашему батюшке и мои приветствия мамзель Бурьен.

Обнимаю вас от всего сердца.

Жюли

P.S. Известите меня о вашем брате и о его прелестной жене.