Подменыш (джен)

В конечном счете возвращение в Хогвартс приносит даже некоторое облегчение. С неё более чем достаточно Селестины Уорлок и угрюмых, непостижимых мальчишек. Даже созерцание воссоединения Смиты и Тобиаса после целых двух недель разлуки кажется теперь меньшим из зол.

— Спасибо за письма, — говорит Смита, как только ей удается отвлечься от Тобиаса. — Хотя шесть штук — это, пожалуй, небольшой перебор.

Джинни лишь пожимает плечами:

— У меня насыщенная жизнь, что я могу сказать.

Смита улыбается:

— Но на тот кулон Рона я бы очень хотела взглянуть.

Тобиас тут же оживляется:

— Кулон?

Следующие десять минут они проводят за самозабвенным перемыванием косточек Рону, пока дверь купе не отъезжает в сторону и внутрь не заглядывает Томпсон.

— Привет, Джинни, — говорит он.

Джинни почти уверена, что её щеки мгновенно вспыхнули.

— Томпсон, — произносит она с нарочитой серьезностью, просто чтобы посмотреть на его реакцию.

Он приподнимает бровь:

— О, значит, снова за своё?

Она пожимает плечами, и её губы непроизвольно подергиваются в улыбке, несмотря на все усилия сохранить невозмутимый вид.

— Я же забывчивая, помнишь?

Он долго смотрит на неё, пристально изучая лицо, словно что-то ищет. Она чувствует, что краснеет ещё гуще. Наконец он улыбается, явно довольный тем, что обнаружил.

— С нетерпением жду возможности тебе напомнить.

Она прикусывает губу, ощущая необъяснимый дискомфорт от чего-то мимолетного в его взгляде.

Где-то совсем рядом кто-то демонстративно откашливается.

Томпсон моргает, и странное выражение на его лице мгновенно испаряется. Он бросает взгляд через плечо Джинни на Тобиаса и Смиту.

— Привет.

— Привет, — невозмутимо отзывается Смита.

Джинни оборачивается и обнаруживает Тобиаса, который таращится на них, буквально разинув рот. Смита же сохраняет полное спокойствие, сложив руки на коленях. Только её глаза светятся тем самым ироничным восторгом, который она планирует извлечь из этой ситуации позже.

Джинни внутренне морщится.

— Ну, — произносит Томпсон, барабаня пальцами по дверному косяку, — увидимся позже?

Собравшись с духом, Джинни вновь переводит всё внимание на него и чувствует облегчение: он снова смотрит на неё так же, как всегда. Она улыбается.

— Ага.

Бросив последний долгий взгляд, Томпсон исчезает в коридоре.

— Так, — произносит Тобиас, едва дверь купе закрывается; в его голосе звучит нечто вроде нечестивого ликования. — Что это, черт возьми, сейчас было?

— Мне кажется, — задумчиво говорит Джинни, — это, возможно, был мой парень.

Тобиас долго и пристально смотрит на неё, а затем в изнеможении откидывается на сиденье, заходясь в приступе безудержного хохота.

* * *

Несмотря на поддразнивания Тобиаса и куда более тонкие, по-доброму язвительные подколки Смиты, Джинни быстро понимает, что роль «половинки» ей по душе.

Не то чтобы наличие парня на самом деле что-то кардинально меняло. Просто теперь за обедом она частенько сидит рядом с Томпсоном. Иногда он ждёт её после последнего урока, чтобы они могли немного побродить вдвоём по замку. Разумеется, из-за снегопадов они заперты внутри, и это превращается в своего рода замысловатую игру: они пытаются отыскать какой-нибудь заброшенный коридор, где он мог бы затащить её в нишу и поцеловать, при этом стараясь быть на шаг впереди жутковато всеведущей миссис Норрис. Эта кошка, кажется, способна учуять чужие нежности через два коридора и тремя этажами ниже. В такие моменты Джинни задыхается от смеха и, возможно, начинает чуточку лучше понимать брата. Возможно. Самую малость.

В основном же это просто кто-то, кто сидит рядом, кто-то, с кем можно поговорить. И только когда Джинни устраивается на диване в гостиной рядом с Томпсоном, увлеченно тараторя о том, как прошел её день, до неё вдруг доходит: в этом году она была куда более одинока, чем осознавала. Статус капитана ставит её над командой, немного отдаляет от остальных. Она всё больше сближается с девочками из «Салона», но иногда кажется, что это общение ограничено лишь стенами их клуба. У Смиты и Тобиаса… ну, у них своя волна. А это — что-то, что принадлежит ей и только ей одной.

Она не делает ему никаких поблажек на поле, и он, кажется, этого и не ждет, хотя именно этого Джинни опасалась больше всего. В воздухе они работают всё так же слаженно, как и всегда.

И это действительно здорово.

* * *

ЗОТИ быстро становится одним из любимых предметов Джинни в этом году. И дело не только в том, что темы кажутся важными и захватывающими, но и, как ни странно, в самом Снейпе. Её завораживает то, как он говорит о магии: словно она — живое, дышащее существо, сложное, ускользающее и вечно бросающее вызов.

Первую половину нового семестра они посвящают изучению темных искусств, направленных на воздействие на разум. От многих из них не существует прямой защиты, кроме собственной бдительности.

— Сегодня, — произносит Снейп, меряя шагами классную комнату, — мы обсудим самую опасную и агрессивную форму ментальной магии: легилименцию. Это узкоспециализированное искусство, использование которого Министерство контролирует так же строго, как и применение Сыворотки Правды.

Он продолжает разъяснять правовые ограничения, особо подчеркивая: тот факт, что легилименция редка и незаконна, вовсе не исключает вероятности того, что однажды её применят против них.

— Лучше быть готовыми. Единственная защита от легилименции — окклюменция, искусство ещё более сложное и трудоёмкое, чем само вторжение в разум.

Он медленно шествует вдоль парт и замирает.

— Вопросы?

Джинни поднимает руку.

— Почему окклюменция считается настолько сложнее? Если всё дело в том, чтобы возвести ментальную стену и заблокировать вторжение, это кажется куда более простой задачей, чем попытка пробиться в чужое сознание.

Снейп качает головой.

— Скрыть истину от чужого разума — это одно, мисс Уизли. Совсем другое — незаметно подменить правду правдоподобной ложью.

Она задумывается над этим, покусывая губу.

— Потому что само отсутствие доступа — уже достаточное доказательство того, что тебе есть что скрывать.

Снейп приподнимает бровь, явно удивленный её ответом.

— Именно так. — Он возвращается к доске. — Как я уже сказал, лишь немногие из вас, если вообще кто-то, смогут достичь подобного уровня мастерства. Тем не менее, это важная защитная дисциплина, базовые основы которой должен знать любой волшебник.

Он объявляет, что в течение следующих недель будет невербально применять легилименцию к разным ученикам, пока те заняты тестами и повторением материала к СОВ.

— Чрезвычайно важно, — объясняет он, — чтобы вы научились распознавать сам момент вторжения. Ведь если вы даже не осознаёте, что на вас воздействуют, как вы можете надеяться этому противостоять?

Ученики должны поднимать руку, как только чувствуют, что их разум пытаются прозондировать. В первые дни студенты вздрагивают от любого случайного ощущения, но со временем они успокаиваются и начинают забывать о том, что Снейп пытается взломать их сознание.

Спустя почти две недели после той лекции Джинни заполняет сравнительную таблицу по темным существам, когда вдруг фиксирует едва уловимое ощущение — не более чем легкое дуновение ветерка на затылке. Оно было бы вполне безобидным, если бы не мгновенный приступ беспокойства, заполняющий мозг мягким гулом, и последовавший за ним резкий выброс адреналина.

В одно мгновение она снова оказывается в Отделе Тайн, отчаянно борясь за свою жизнь. Прежде чем она успевает осознать происходящее, она уже стоит на ногах с палочкой наготове, а с губ срывается заклинание.

Близлежащие стулья и столы с грохотом разлетаются от мощи защитных чар, которые она яростно выплескивает в пространство. Она едва слышит испуганные вскрики одноклассников — всё заглушает бешеный стук сердца в ушах и горький привкус желчи на языке.

— Мисс Уизли.

Ей требуется несколько секунд, чтобы осознать ,что профессор Снейп стоит прямо перед ней. Её палочка всё ещё поднята и направлена ему в грудь. Его, кажется, это ничуть не беспокоит.

— Поздравляю, мисс Уизли, — произносит он, как только убеждается, что она пришла в себя. — Вы — первая ученица, которой удалось зафиксировать применение легилименции.

Она судорожно выдыхает, замечая, как Смита и Тобиас осторожно приближаются к ней сбоку.

— Я... первая?

Снейп кивает, и на его губах играет нечто, подозрительно похожее на скупую улыбку.

— Полагаю, пять баллов Слизерину будут весьма уместны.

Опуская руку с палочкой, она чувствует, как рассеиваются щитовые чары. Колени подгибаются, когда адреналин покидает организм. Она тяжело опускается на стул, и Смита тут же пересаживается поближе в безмолвном знаке поддержки. Остальной класс, всё еще настороженно поглядывая на неё, возвращается к работе.

— Мисс Уизли? — произносит Снейп. Только тогда она осознаёт, что он всё ещё стоит рядом с её столом.

— Да, сэр? — отзывается она, с облегчением отмечая, что голос звучит уже почти нормально.

— Пожалуй, в следующий раз вы могли бы просто поднять руку.

Джинни издает короткий нервный смешок.

Когда страх окончательно отступает, у Джинни остается лишь саднящее чувство неловкости. Смита и Тобиас, конечно, всё понимают, а остальные студенты выглядят скорее настороженными, чем развеселившимися, но Джинни всё равно унизительно от того, что она так легко потеряла самообладание.

— На что это было похоже? — вполголоса спрашивает Смита.

Джинни качает головой, не совсем понимая, как облечь это в слова.

— Не знаю. Я ничего толком не почувствовала. Просто вдруг поняла, что что-то не так.

— По крайней мере, ты ограничилась щитовыми чарами, — замечает Тобиас, когда они устраиваются в Большом зале на обед. — Могла бы ведь и Редукто выдать. Разнесла бы полкабинета в щепки.

Смита бросает на него гневный взгляд, замечая, как Джинни бледнеет еще сильнее при этой мысли.

— Что? — оправдывается он. — Я просто пытаюсь найти во всём этом светлую сторону.

Томпсон опускается на свободное место рядом с Джинни.

— Что это за слухи ходят, будто ты чуть не уложила Снейпа каким-то зубодробительным защитным заклинанием?

Джинни стонет и прячет лицо в ладонях.

— Что я такого сказал? — недоумевает Томпсон.

Джинни лишь качает головой: у неё такое чувство, что это происшествие станет очередной историей, которую ей будут припоминать до конца жизни.

* * *

Январь стремительно перетекает в февраль, и Джинни ловит себя на том, что теперь куда больше сочувствует Смите.

Удерживать равновесие становится всё труднее: учеба, квиддич, «Салон», друзья, «Клуб Слизней», парень... Порой кажется, что нет времени даже на то, чтобы просто выдохнуть. Её не покидает подспудный страх, что, отдавая силы чему-то одному, она неизбежно задвигает на задний план всё остальное. И всё же, вопреки этой гонке, она счастлива.

Тренировки по квиддичу идут успешно, а вечера она делит поровну между занятиями с Томпсоном в гостиной и встречами в «Салоне». Близнецы Кэрроу, судя по всему, уже совсем близки к своей цели, и это предвкушение буквально разлито в воздухе. На уроках Джинни по-прежнему сидит со Смитой и Тобиасом, стараясь урвать любую возможность для общения в перерывах между заклинаниями, тестами и лекциями.

Однажды на ЗОТИ она вовсю смеется вместе с Тобиасом над розыгрышем, который кто-то устроил Кирнану Харперу. Джинни смахивает слезу, выступившую от смеха.

— Я бы хотела посмот... — Она обрывает фразу на полуслове.

Смита хмурится:

— Джинни?

Джинни делает глубокий вдох и поднимает руку.

— Превосходно, мисс Уизли, — произносит Снейп из начала класса.

Она чувствует, как тошнотворное ощущение в сознании рассеивается, и расслабленно откидывается на спинку стула. К этому моменту уже многим ученикам удалось пройти тест на обнаружение легилименции, но Джинни, похоже, остается излюбленной мишенью профессора.

Тобиас ободряюще хлопает её по руке:

— Молодец, что на этот раз никого не взорвала.

Потирая затылок, она делает неровный вдох и вполголоса сообщает Тобиасу, куда именно он может засунуть свою волшебную палочку.

* * *

По мере приближения матча против Когтеврана в середине февраля напряжение нарастает. Джинни чувствует, как всё, кроме квиддича, ускользает из её рук, но ей плевать — она слишком сосредоточена на том, чтобы доказать: её команда способна победить.

Безрассудная, испуганная часть её натуры требует удвоить количество тренировок, но более рациональная сторона понимает, что изматывать игроков перед матчем — это глупость. Она уже разобрала игру Когтеврана по косточкам, изучила их сильные и слабые стороны и последний месяц подстраивала собственные стратегии соответствующим образом. У них есть всё необходимое для успеха, и на данном этапе всё сводится лишь к исполнению. Поэтому вместо того чтобы давить, Джинни надевает маску абсолютной уверенности, зная, что команда всегда смотрит на неё. Им просто нужно верить.

Суббота, день матча, выдается холодной и пасмурной. Земля всё еще укрыта толстым слоем снега, а в воздухе повисло предчувствие нового снегопада. Условия не самые идеальные, но порой именно в такую погоду легче разглядеть снитч. Джинни коротко обсуждает с Рейко влияние погоды на игру, и та согласно кивает в ответ.

За завтраком Джинни заставляет себя есть с невозмутимым видом, которого на самом деле не чувствует, и смеется над выходками Бассентвейта и Грэма, которые так выплескивают свое волнение.

Когда она выходит из зала, её нагоняет Рон и одаривает тяжелым взглядом.

— К слову, — заявляет он, — не уверен, что когда-нибудь смогу простить тебе это.

— Что? — переспрашивает она, гадая, что же могла сделать не так, ведь за последний месяц они почти не виделись.

— Ты заставляешь меня болеть за Слизерин, — цедит он, и его лицо искажается от отвращения. Только сейчас она замечает в его руке самый крошечный зеленый флажок, который ей когда-либо доводилось видеть.

Джинни закатывает глаза:

— Смотри не перенапрягись ради меня.

Он отмахивается.

— Ты моя сестра. К тому же эти когтевранцы — народ мутный.

Джинни с минуту смотрит на него, как всегда разрываясь между желанием ударить его и обнять.

— Придурок, — произносит она, и голос её слегка дрожит.

Рон ухмыляется:

— Надери им задницы, Джин.

Она коротко салютует ему.

— С удовольствием.

* * *

Как Джинни и предсказывала, в матче с Когтевраном темп игры оказывается гораздо выше. Всё сливается в сплошное мелькание метел, игроков и бладжеров. Счет растет у обеих команд, при этом Когтевран удерживает небольшое преимущество. Мартин явно борется с неуверенностью на воротах, но посреди матча Джинни ничего не может с этим поделать, поэтому она просто сосредотачивается на том, чтобы забивать самой.

В перерывах между атаками на кольца Джинни присматривает за Рейко. Чжоу следует за ней тенью; они вдвоем нарезают над полем неспешные круги.

Примерно на двадцатой минуте матча Рейко совершает эффектное и внезапное пике. Джинни видит начало маневра краем глаза, гадая, не надоело ли Рейко наконец присутствие «хвоста». Даже Чжоу, судя по всему, принимает этот ход за финт и решает не следовать за ней. В конце концов, все видели, как ловко Рейко обвела вокруг пальца Гарри в прошлом матче.

Но при втором взгляде Джинни замечает нечто иное в том, как движется Рейко, — в том, как её рука тянется вперёд.

Она действительно увидела снитч.

Чжоу наконец тоже замечает его и бросается в погоню. Джинни замирает, зависнув на метле с колотящимся сердцем, пока Рейко несется в горизонтальном полете всего в паре ярдов над снегом. Резким рывком её метла взмывает вверх, стремительно набирая высоту.

На мгновение Джинни кажется, что снитч ускользнул, но в ту же секунду Рейко выравнивает метлу; её лицо сияет, а в вытянутой руке трепещет маленький золотой шарик.

Под ними взрываются трибуны. Слизерин побеждает.

В порыве восторга Джинни чуть не врезается в Рейко. Та смеется, и эта сияющая улыбка кажется Джинни едва ли не ценнее самой победы.

«Возможно, — думает Джинни, — эта капитанская доля всё-таки мне по плечу».

* * *

Как минимум неделю Джинни кажется, будто она парит на облаке. Тобиас заявляет, что она стала совершенно невыносимой, но вместо того чтобы проклясть его, она лишь широко улыбается и делает движение, будто хочет его обнять.

— Фу-у-у, — стонет он, отпихивая её.

Джинни и Смита переглядываются и смеются, глядя, как Тобиас в притворном ужасе спасается бегством.

К счастью для душевного равновесия Тобиаса, требуется всего неделя, чтобы груз заброшенных домашних заданий и маячащие на горизонте СОВ вернули Джинни в норму. А значит, теперь она скорее запустит в него сглазом, чем полезет обниматься. Вдобавок по замку начинают ползти мерзкие слухи. Учитывая, что это происходит вскоре после их решительной победы над Когтевраном, Джинни подозревает Крэбба и Гойла — особенно если вспомнить те гадости, которые они с упоением распространяли о ней в начале года.

Это говорит ей о двух вещах. Во-первых, она, должно быть, чертовски хорошо справляется с ролью капитана, раз это их так бесит. Во-вторых, Крэбб всё еще слишком её боится, чтобы решиться на что-то большее, чем болтовня за спиной. Смириться с первой из этих истин ей куда проще, чем со второй.

Однажды поздно вечером Джинни поднимается из «Салона» и застает Томпсона в общей гостиной. Ей становится немного теплее от мысли, что он, возможно, ждет именно её.

Она опускается на диван рядом.

— Судя по всему, я сплю со всей командой, — сообщает она.

— Неужели? — отзывается Томпсон, вскидывая бровь. — И с запасным составом тоже?

Джинни вздыхает:

— Вероятно.

Согласно слухам, иного способа получить капитанский значок у неё просто не было.

Вскидывается и вторая бровь:

— Даже с крошкой Рейко?

Джинни закатывает глаза.

— Звучит изматывающе, — замечает он, возвращаясь к своей книге.

Она бросает на него ироничный взгляд.

— Разве ты не должен быть, ну не знаю, оскорблен за меня до глубины души или вроде того?

Он лишь пожимает плечами.

— Скорее, мне обидно узнать, что я — единственный, кого ты обделила вниманием.

Джинни так и замирает, чувствуя, как лицо мгновенно заливает румянец.

Он переводит на неё взгляд и, заметив выражение её лица, откладывает книгу.

— Джинни, я же шучу.

— Знаю, — лжет она, сгорая от стыда за свою реакцию. Просто ей вдруг очень, очень не хочется обсуждать подобное именно с ним.

Он качает головой:

— Иногда я забываю.

— О чем? — спрашивает она, хотя и не уверена, что хочет услышать ответ.

— Какая ты еще юная.

Это звучит скорее как констатация факта, чем покровительство, но всё равно задевает. Будто то, что ему семнадцать, делает его невероятно искушенным и повидавшим жизнь.

Джинни заставляет себя улыбнуться и отмахнуться от этих слов.

— Тут уж я ничего не могу поделать, — бросает она нарочито легким тоном.

— Джин, — произносит он. Ей, должно быть, просто кажется, что в его голосе слышится: «Перестань вести себя как маленькая девочка».

— Всё нормально. — Она быстро клюет его в губы. — До завтра.

Джинни поднимается с дивана и уходит. Он её не останавливает.

* * *

Отношения между Джинни и Томпсоном остаются натянутыми. Не то чтобы они ссорятся или демонстративно молчат — ничего столь драматичного. Впрочем, иного она и не ждет. Томпсон всегда был и остается одной из самых надежных опор в ее жизни; именно он научил ее сохранять хладнокровие как на поле, так и за его пределами.

И всё же сейчас, когда они сидят рядом за завтраком, Джинни говорит куда меньше обычного, а Томпсон время от времени бросает на нее взгляды, которые она не может до конца разгадать. Сегодня они должны были вместе отправиться в Хогсмид, и, если быть честной, она даже чувствует легкое облегчение от того, что поход отменили.

В конце концов, Кэти Белл так и не вернулась в замок, и никто не забыл, что во время прошлого визита в деревню она едва не погибла.

Джинни представляет, что из всех Рону сейчас будет тяжелее всего, и вытягивает шею, пытаясь отыскать брата за столом Гриффиндора.

— Ищешь кого-то? — спрашивает Томпсон.

Джинни возвращается к своему завтраку.

— Брата. У него сегодня день рождения.

— Должно быть, непросто за всеми уследить, когда их шестеро.

Она кивает:

— Да. Иногда кажется, что мы вечно что-нибудь празднуем.

Какое-то время они едят молча; Джинни, нахмурившись, сверлит взглядом свой тост.

— А как же ты? — наконец спрашивает она.

— А что я?

— У тебя есть братья? — кажется странным, что она до сих пор этого не знает.

Он качает головой:

— Только две старшие сестры.

Остаток завтрака проходит за более непринужденной беседой: они обмениваются историями о своих родных. Однако Джинни не может отделаться от мысли о том, как мало на самом деле знает о нем. Она знает, что он терпеть не может яйца (странный тип). Знает, что он любит квиддич. И ее — по всей видимости. Но на этом, в общем-то, всё.

Она и сама не понимает, как так вышло. Либо они молчат, либо говорит она (обычно о квиддиче), либо они целуются. Поначалу это даже приносило успокоение. После хаоса многодетной семьи она просто не привыкла к тому, чтобы чье-то внимание безраздельно принадлежало ей одной. Но теперь она всё чаще ловит себя на том, что наблюдает за ним, гадая, о чем он думает на самом деле. А потом он оборачивается, смотрит на нее, улыбается и берет ее за руку — и она решает, что всё это не так уж важно.

И всё же она никогда не видела его разгневанным. Или грустным. Или растерянным. Он незыблем, как сама земля. Джинни всматривается в его лицо и гадает, что же он чувствует там, в глубине. Она знает, что и сама далеко не открытая книга, но это всё больше напоминает то, кем они были всегда, — товарищами по команде. Только теперь с редкими поцелуями в придачу.

Она пожимает плечами. Может, так оно всё и должно быть.

Они как раз заканчивают завтракать, когда в зал входит Гарри. Он лишь на мгновение заминается, а затем решительно направляется прямиком к столу Слизерина — с таким видом, будто идет на сближение с соплохвостом. Гарри останавливается рядом; его лицо слегка раскраснелось, а в глазах читается такая тревога, что у Джинни внутри всё сжимается.

— Что случилось? — спрашивает она, уже наполовину поднявшись с места. В конце концов, несчастья следуют за Гарри Поттером по пятам, словно верный пес.

— Это Рон, — говорит он.

Мерлин, нет. Только не глупый, замечательный Рон. Из-за шума в ушах она едва слышит объяснения Гарри о том, что брата отравили.

— Но, — слышит она собственный голос, — у него же сегодня день рождения.

И Гарри, который имеет полное право рассмеяться ей в лицо или встряхнуть за столь нелепую реплику, лишь торжественно кивает:

— Да.

Она переводит дыхание, пытаясь унять дрожь.

— Я могу его увидеть?

Гарри качает головой:

— Помфри пока никого не пускает. Но мы с Гермионой всё равно будем ждать у дверей.

Его взгляд на мгновение метнулся ей за плечо, и Джинни с опозданием вспоминает о Томпсоне. Она беспомощно оглядывается на него, но тот уже мягко выпроваживает её.

— Иди, — говорит он. — Надеюсь, с ним всё будет в порядке.

Гарри вводит её в курс дела, пока она следует за ним к больничному крылу. Любовное зелье (она посмеется над этим позже, обязательно посмеется), антидот Слизнорта, праздничный тост с отравленной медовухой...

— Почему это вечно случается с Роном? — вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать.

Гарри отводит взгляд, и она понимает: он наверняка винит себя. Неизбежная участь лучшего друга Избранного.

Когда они приходят, Гермиона в нетерпении мечется у дверей.

— Джинни! — вскрикивает она, вскакивая с места.

Джинни притягивает её к себе и обнимает — отчасти чтобы утешить, но больше для того, чтобы самой за что-то уцепиться.

Устроившись в коридоре, Джинни держит Гермиону за руку, пока Гарри то меряет шагами пространство, то проваливается в мрачное молчание. Он явно пытается вычислить, кому на самом деле предназначался яд и как тот попал к Слизнорту, чтобы в итоге чуть не убить Рона.

Они проводят там около часа, когда появляется Смита.

— Я только что услышала, — говорит она. — Он будет в порядке?

Джинни чувствует, как внутри всё накатывает, а к глазам подступают слезы.

— Помфри нас не пускает.

— Понятно, — бросает Смита. Она на мгновение всматривается в закрытую дверь, а затем решительно и деловито кивает. — Посмотрю, что мне удастся разузнать.

Гарри и Гермиона переглядываются, пока Смита скрывается за дверью.

— Она весь год помогает мадам Помфри, — говорит Джинни, и в её груди разгорается неистовая гордость.

Проходит еще полчаса, прежде чем Смита появляется снова.

— Безоар нейтрализовал большую часть яда. Остались лишь незначительные следы, которые сейчас подавляют специальными антидотами. Пока это вопрос времени: нужно ждать и следить, не возникнет ли побочных эффектов, — она переводит взгляд на Гарри и Гермиону. — Первые шесть-восемь часов — самые критические.

— Скорость метаболизма для наиболее распространенных ядовитых смесей… — подхватывает Гермиона; её голос срывается и дрожит.

Смита улыбается и садится рядом с ней:

— Да, именно так.

Они беседуют еще какое-то время, склонив головы друг к другу и обсуждая теории о ядах и методах их нейтрализации. Гермиона явно жаждет на что-то отвлечься, и теперь у Джинни появляется еще один повод быть благодарной подруге. В какой-то момент она перестает вслушиваться в смысл слов, позволяя звукам их голосов просто убаюкивать себя.

Днем появляется Томпсон с целой тарелкой сэндвичей и флягой тыквенного сока.

— Я подумал, вы все, должно быть, проголодались.

Забота оказывается очень своевременной, хотя Джинни замечает, что большинство лишь ковыряет еду. Гермиона и вовсе просто рвет свой сэндвич на мелкие кусочки.

Томпсон садится рядом с Джинни и обнимает её за плечи. Она устало прижимается к нему:

— Спасибо.

— Ну конечно, — отвечает он, целуя её в макушку.

Смита и Томпсон уходят спустя некоторое время. И лишь около восьми часов мадам Помфри наконец позволяет им войти к Рону.

— Боже, — выдыхает Гермиона, когда они впервые видят его. — Он выглядит ужасно.

Мадам Помфри цокает языком:

— Он выглядел бы куда хуже, если бы не тот весьма своевременный безоар, мистер Поттер.

Двери снова распахиваются, и в больничное крыло вваливаются Фред и Джордж. Столкнувшись с поддержкой братьев, Джинни едва не теряет самообладание, но Фред лишь крепко прижимает её к себе. Он даже не пытается подшутить — выражение его лица, открытое и встревоженное, говорит само за себя.

— Мы были в Хогсмиде, хотели зайти поздравить его, — объясняет Фред. — Что случилось?

Гарри вводит их в курс дела, всё так же не сводя глаз с Рона, лежащего без сознания.

— Прямо скажем, не лучший его день рождения, — роняет Джордж.

Вскоре приходят мама с папой, уже переговорив с Дамблдором. Джинни с благодарностью принимает объятия обоих. В больничном крыле становится слишком тесно; мадам Помфри мечет в их сторону суровые взгляды, так что Гарри и Гермиона поднимаются, чтобы уйти. Джинни провожает их до самой двери.

Она быстро обнимает Гермиону:

— Поспи немного, ладно?

Гермиона отвечает ей слабой, дрожащей улыбкой. Затем Джинни поворачивается к Гарри и тоже крепко обнимает его.

— Спасибо, — шепчет она. — Спасибо, что спас моего непутевого брата. Слава Мерлину, что ты оказался рядом.

После секундного колебания она чувствует, как он обнимает её в ответ.

— Не за что.

Отстранившись, она улыбается ему:

— Это уже третий спасенный тобой Уизли. Похоже, ты делаешь на этом карьеру.

Гарри фыркает — по нему видно, что он едва держится на ногах от усталости и уже начинает терять серьезность.

— Я бы предпочел, чтобы вы, Уизли, просто научились коллективно избегать неприятностей.

Джинни усмехается:

— Вряд ли. Так что, полагаю, нам придется и дальше держать тебя при себе.

На лице Гарри отражается целая гамма чувств: от признательности за то, что его считают полноправным членом семьи, до бесконечной, мучительной вины, будто это по его вине они вообще оказываются в опасности. На это почти больно смотреть.

— По рукам, — говорит он.

— А теперь иди спать, — она слегка подталкивает его в спину. — На тебе лица нет.

Он закатывает глаза:

— Спокойной ночи, Джин.

Она смотрит ему вслед.

* * *

Томпсон всё еще ждет её, когда она наконец возвращается в гостиную. Она подходит к нему и позволяет снова заключить себя в объятия.

— Всё в порядке? — спрашивает он, уткнувшись в её волосы.

Нет. Всё совсем не в порядке.

Ей хочется признаться, как сильно она была напугана; хочется прижаться к его плечу и горько разрыдаться; хочется просто перестать держать всё под контролем и хоть раз дать себе волю. Она жаждет этого, но в голове лишь одна мысль: как тщательно Томпсон всегда сдерживает себя. О том, что она никогда не может угадать его чувств, и о том, как он смотрит на неё, когда она говорит что-то не то.

«Перестань вести себя как маленькая девчонка».

Она делает глубокий вдох, чтобы унять дрожь, и кивает, не отрываясь от его плеча.

— Всё в порядке.

* * *

В следующие несколько дней Джинни часто навещает Рона в больничном крыле, хотя это превращается в тот еще квест: приходится проявлять чудеса изобретательности, лишь бы не столкнуться с Лавандой.

Как-то раз она застает брата спящим. Но не успевает она развернуться, чтобы уйти, как он приоткрывает один глаз.

— А, это ты, — произносит он, мгновенно взбодрившись.

Джинни прищуривается:

— И кого же ты ожидал увидеть?

— Что? — включает он дурачка, хотя, честно говоря, ему и притворяться-то особо не нужно.

Она качает головой:

— Ты и правда идиот, ты в курсе?

— Да ладно тебе, — отмахивается он. — Ты что-нибудь мне принесла?

— Домашку, — врет она, выжидая секунду, чтобы вдоволь налюбоваться тем, как его лицо вытягивается в капризной гримасе, и лишь потом швыряет ему на колени шоколадную лягушку. — В волшебные шахматы?

— Да, давай, — оживляется он.

Он ни разу так и не доигрывает партию до конца — сказываются отголоски того, почему он всё еще торчит на больничной койке. Впрочем, Рон ничуть не выше того, чтобы просто прикинуться спящим, лишь бы не проиграть сестре.

(«Еще чего, — ворчит он, когда она ловит его на этом. — Ты в шахматах полный ноль». Только вот она совсем не ноль, ведь что такое шахматы, как не тот же квиддичный матч, только на доске?)

Когда он в очередной раз «крайне удачно» засыпает, она перед уходом неизменно ерошит ему волосы и целует в макушку — и лишь отчасти ради того, чтобы увидеть, как он морщится, выдавая свой фокус с поличным.

* * *

Ближе к концу недели они оказываются в теплицах на совместном уроке травологии с Когтевраном. Растения становятся всё более опасными, требуя защитных средств и предельной концентрации.

— Как там твой брат? — спрашивает Тобиас.

Джинни поднимает взгляд от лежащего перед ней стебля:

— Нормально. Есть кое-какие остаточные эффекты, но он медленно идет на поправку.

Тобиас качает головой:

— До сих пор не верится, что кто-то решил его отравить.

— Тебе просто никогда не приходилось с ним жить, — отпускает шпильку Джинни.

Тобиас фыркает:

— Ну, мне-то порой и самому хотелось тебя отравить.

Джинни в ответ показывает ему язык.

— Помните! — раздается зычный голос профессора Стебль. — Растение нужно убедить. Силой тут ничего не добьешься!

Джинни вздыхает, глядя на притихший перед ней стебель. Смита к этому моменту уже успешно срезала два побега — очевидно, её дар убеждения оказался куда сильнее.

— А как дела с Шоном? — вполголоса интересуется Смита.

В последнее время Джинни начала искренне содрогаться от этого вопроса. Стоит начать с кем-то встречаться, как окружающие решают, что имеют полное право лезть тебе в душу. Но хуже всего, когда спрашивает Смита. Главным образом потому, что Джинни понимает: отделаться загадочной улыбкой или сухим «хорошо» не получится.

Поэтому она решает остановиться на чем-то, похожем на правду:

— Всё… мило.

Смита отрывается от работы, недоуменно наморщив лоб:

— Ты сейчас серьезно сказала «мило»?

Джинни вздергивает подбородок:

— А что в этом плохого?

Смита переглядывается с Тобиасом, и в этом обмене взглядами сквозит нечто невысказанное — искра, которой достаточно, чтобы Джинни всё поняла. Они бы свои отношения «милыми» точно не назвали. Скорее уж раздражающими и волнующими, но никак не пресными.

— Он мне нравится, правда нравится, — считает нужным добавить Джинни. Она и сама не понимает, почему это звучит так, будто она вынуждена оправдываться.

— Но?.. — подталкивает её Смита.

Джинни лишь плечами пожимает:

— Просто с ним… легко, наверное.

В ответ на это оба синхронно вскидывают брови.

Она со вздохом отодвигает от себя китайскую жующую капусту, у которой всё это время пытается выманить побег. Капуста огрызается, клацая листьями, и едва не попадает ей на руку каплей вонючего гноя.

— Ведь это же полнейший бред — считать, что всё слишком легко, правда?

Тобиас переводит на неё взгляд:

— Ну не знаю. Ты никогда не производила впечатление девчонки, которая любит лёгкие пути.

Джинни бессильно роняет голову на стол.

— Может, в этом-то и вся проблема.

Смита сочувственно похлопывает её по спине.

* * *

В те выходные Гриффиндор с треском проигрывает Хаффлпаффу. И под «треском» Джинни подразумевает далеко не только цифры на табло. Поскольку Рон всё еще восстанавливается в больничном крыле, место вратаря занимает Кормак Маклагген, наглядно доказывая, что в команде он еще невыносимее, чем на рождественской вечеринке. Его звездным часом становится момент, когда он умудряется отправить в нокаут собственного игрока. Если точнее — вырубить Гарри.

Это был жуткий миг: бита прилетает Гарри прямо в голову. Всё выглядит точь-в-точь как в тот кошмарный день с дементорами, когда он камнем падал с неба. На этот раз загонщики Гриффиндора успевают перехватить его у самой земли, но лишь чудом.

Джинни осознаёт, что вскочила на ноги, только когда чувствует на своём рукаве руку Томпсона. В этот момент Гарри как раз уносят с поля.

— Его забрали, всё под контролем, — негромко говорит Шон.

Она кивает и опускается обратно на скамью. Силой заставив себя улыбнуться, она оборачивается к Мартину:

— Если ты хоть раз посмеешь даже посмотреть в сторону биты загонщиков, я устрою тебе такое, что сотрясение мозга покажется манной небесной.

Бассентвейт и Грэм прыскают от смеха. Мартин примирительно поднимает ладони:

— Даже в мыслях не было.

— Какой кошмарный провал, — изрекает Рейко; она выглядит наполовину испуганной, наполовину восторженной.

Джинни бросает на неё красноречивый взгляд, но та лишь пожимает плечами. Рейко, может, и относится к Гарри сносно, но неизбежное поражение Гриффиндора открывает перед Слизерином массу возможностей. А главное — реальный шанс побороться за Кубок школы.

Остаток матча тянется как в тумане. Игра в одни ворота не вызывает интереса даже под уморительные комментарии Луны. Когда Смит наконец ловит снитч, Джинни чувствует почти физическое облегчение.

* * *

Позже тем же вечером Джинни сидит в «Салоне» и наблюдает, как Флора и Гестия с тихим хлопком успешно превращаются в ворону и бобра.

Вокруг взрываются аплодисментами: четыре года упорного труда наконец-то принесли плоды. На это потрясающе смотреть. Большинство решило бы, что однояйцевые близнецы должны оборачиваться одинаковыми животными, но любой, кто знает близняшек Кэрроу по-настоящему, понимает, насколько они разные. Гестия — независимая и решительная, она заправляет всеми их авантюрами. Флора же куда рассудительнее, да и сердце у неё мягче.

— Чему можно доверять больше: разуму или сердцу? — спрашивает Джинни некоторое время спустя.

Антония отрывается от книги:

— По моему опыту, ни тому, ни другому.

Джинни поджимает губы:

— Что ж, это потрясающе бесполезно.

Антония негромко смеется:

— Да уж, не поспоришь.

Джинни ловит себя на мысли, что ей даже приятно осознавать, что у Антонии тоже есть ответы далеко не на все вопросы.

— Пожалуй, сама я больше полагаюсь на инстинкты, — добавляет та с таким видом, будто и сама провела за этими размышлениями немало времени.

— На инстинкты, — задумчиво повторяет Джинни.

Антония деликатно пожимает плечами:

— А что такое инстинкт, как не нечто, подсказывающее тебе, когда разум или сердце валяют дурака?

Джинни усмехается:

— Чтобы точно знать, кого из них проигнорировать?

— Именно, — соглашается та. — Или к кому всё-таки прислушаться.

Джинни какое-то время переваривает эти слова, лениво наблюдая, как Астория и Кэролайн болтают с близняшками.

— Тебя в последнее время почти не видно, — мягко замечает Антония.

Джинни кивает, признавая её правоту, но даже не пытается оправдаться:

— Ты же знаешь, что сказал бы Лукас. Иногда эксперименты отнимают всё твоё время.

Антония одаривает её долгим, оценивающим взглядом:

— Пожалуй, так бы он и сказал.

А еще он непременно добавил бы, что любые эксперименты рано или поздно подходят к концу.

* * *

В воскресенье Джинни предлагает Томпсону прогуляться, бросив вызов последнему мартовскому снегу. Когда они подходят к дереву в стороне от дороги, он увлекает её с тропинки и мягко прижимает спиной к стволу.

— Шон, — произносит она прежде, чем он успевает её поцеловать.

Должно быть, её тон выдает всё без слов: он мгновенно застывает и отстраняется. Его лицо за долю секунды становится абсолютно непроницаемым. И если Джинни требовалось еще хоть одно доказательство того, что она принимает верное решение, — вот оно, прямо перед ней.

Он всегда твердил ей, что она слишком много думает и вечно уходит в себя. Но сейчас она точно знает, что чувствует её сердце. То, кем она является на квиддичном поле — лишь одна из её ролей. Это далеко не вся она. Порой Джинни ловит себя на мысли: а не интересна ли ему только эта версия? Не та настоящая она — запутавшаяся, сомневающаяся девчонка, которой она бывает большую часть времени. Да и дело не только в его ожиданиях. Она ловит себя на том, что постоянно ждет от него другой реакции, хочет, чтобы он сам был иным, а это чертовски несправедливо по отношению к ним обоим.

— Тебе правда кажется… что у нас всё правильно? — спрашивает она, неопределенно указав на пространство между ними.

Он пристально смотрит на неё, и она под страхом смерти не смогла бы разобрать его эмоции. Вспомнив уроки легилименции, Джинни вдруг думает: каково было бы просто заглянуть ему в голову и прочесть всё как есть? Искушение оказывается пугающе сильным.

— Нет, — наконец произносит он абсолютно ровным голосом и убирает руки. — Пожалуй, нет.

Она расслабляется, с облегчением выдыхая:

— Я просто… Ты замечательный. Ты всегда был потрясающим другом, и мне меньше всего хочется это портить. Но я не уверена, что у нас получается быть кем-то большим.

Она изо всех сил старается не поморщиться — понимает ведь, что звучит сейчас в точности как та потерянная маленькая девчонка, в которой он её когда-то обвинял. Томпсон какое-то время молчит.

— Значит, — наконец произносит он, — друзья.

Джинни испытывает такое ослепительное облегчение от того, с какой легкостью он согласился, что по глупости шутливо касается его руки. Он резко отдергивает плечо.

— Просто… дай мне немного времени, ладно? — у него едва заметно подергивается веко.

У неё внутри всё сжимается. Она прекрасно понимает, что заслужила это.

— Да, — отвечает она, делая шаг назад. — Конечно.

Он разворачивается и уходит.