Подменыш (джен)

Джинни честно старается уважать просьбу Томпсона: она избегает гостиной и не задерживается на квиддичном поле. Вместо этого она всё чаще пропадает в «Салоне», библиотеке или в своем убежище в крытой галерее. Старшекурсники не врали: СОВ — дело нешуточное. Объем знаний и лавина домашних заданий наводят на мысль, что она во всем этом просто утонет.

В одну из суббот она зубрит в своем тайном месте, когда её находит Гарри. С того злополучного матча прошло уже несколько недель, но видятся они впервые.

— Гарри, — произносит она. — Как ты себя чувствуешь?

Он робко потирает затылок:

— Никаких долгосрочных последствий, кроме уязвленного самолюбия.

Джинни морщится:

— Мне так жаль из-за Кормака. Какое-то нелепое невезение.

— Нет, — мрачнеет Гарри, — просто полное отсутствие таланта.

— Редкостный придурок, правда? — замечает она, вспоминая злоключения Гермионы на рождественском вечере.

— И это еще мягко сказано, — мрачно отзывается он.

Джинни кивает и снова опускает взгляд в учебник. Но Гарри не уходит, и она наконец спрашивает:

— Тебе… что-то нужно? — понимая, что он вряд ли проделал бы весь этот путь просто так. Тут же она чувствует себя круглой дурой, видя, как Гарри вздрагивает и удивленно смотрит на неё. — Я имею в виду, ты пришел позаниматься или…

— Нет, — качает он головой. — Я пришел к тебе.

— Оу. Ладно, — отзывается она. Смущение мгновенно перерастает в необъяснимую тревогу.

Он садится рядом, сбрасывает на пол рюкзак и принимается возиться с ремешками, словно пытаясь выиграть время. Или собираясь с духом. Ни то, ни другое ни капли не помогает Джинни успокоиться.

Наконец он выпрямляется и смотрит прямо на неё:

— Можно спросить…

Когда он замолкает на полуслове, она подается чуть вперед:

— Да?

— Малфой, — выпаливает он.

Джинни застывает, рывком выпрямляясь. Это глупо, ведь именно к этому всё и сводилось с самого начала, верно? «Ну и как там у вас в Слизерине?» — спросил он её однажды. И тогда она была достаточно наивной, чтобы подумать, будто вопрос имел хоть какое-то отношение к ней самой, а не к одному только Драко Малфою.

Это точь-в-точь как та старая история, когда чертов Гарри Поттер вызвался проводить её до купе в поезде — и всё ради расспросов. Глупо, глупо, глупо.

— А что с ним? — спрашивает она, чувствуя, как каменеет собственный голос.

Он точно замечает эту перемену, потому что его губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты когда-нибудь…

Она хмурится, не понимая, клонит Гарри к чему-то конкретному или просто ходит вокруг да около. Помогать ему и облегчать задачу у неё нет ни малейшего желания.

— Что он замышляет? — требовательно вопрошает он, словно резиновая лента, которую слишком долго тянули, наконец с громким щелчком лопнула.

Джинни растерянно моргает, совершенно не собираясь терпеть этот враждебный тон:

— В каком смысле?

Гарри раздраженно вскакивает и принимается мерить шагами крошечное пространство их убежища:

— Вы на одном факультете! Ты с ним танцевала. Ты просто обязана хоть что-то знать!

— Знать о чём? — огрызается она, чувствуя, как терпение начинает трещать по швам.

Он резко останавливается и оборачивается к ней:

— Он — Пожиратель Смерти.

Это звучит как констатация факта. Никаких сомнений — только абсолютная, железобетонная уверенность.

На долю секунды перед глазами Джинни всплывает Драко в поезде — то, как он судорожно сжимал собственное предплечье. Но вспышка чистой ярости мгновенно стирает это воспоминание.

— Почему? Только потому, что он учится на Слизерине?

Гарри нетерпеливо фыркает:

— Да при чём тут вообще…

Она не дает ему договорить и вскакивает с места. Поддавшись безрассудству, которого она давно себе не позволяла, Джинни делает шаг к нему вплотную и резко вскидывает руку. Потянув рукав вверх, она обнажает зеленую змею, выведенную чернилами на её коже.

— Потому что у него есть татуировка?

Подобные вещи не всегда имеют отношение к личному выбору. У неё его не было. Возможно, у Драко тоже. В конце концов, он всего лишь мальчишка. Они все здесь — просто дети. Неужели Гарри так быстро об этом забыл?

Он таращится на её татуировку так, словно это личное оскорбление. Джинни видит этот миг: секунду, которая требуется ему, чтобы стряхнуть оцепенение и вспомнить, кто она такая, а не какое клеймо на ней выжжено.

Он силой опускает её руку, и его лицо каменеет:

— Он что-то замышляет, я знаю это.

Джинни узнает этот взгляд. Она не раз видела его на лице Драко за эти годы: совершенно иррациональная ненависть, которая давно отделилась от любых реальных причин, что когда-то лежали в её основе. Ей невыносимо больно от того, что теперь она видит этот взгляд у Гарри.

Какое ей вообще дело до того, что он думает?

Чувствуя, как к горлу подступает старая, копившаяся еще с лета злость, Джинни понимает, что в шаге от того, чтобы окончательно сорваться. Пора заканчивать этот разговор, пока она не наговорила лишнего, о чем потом точно пожалеет. Схватив сумку, она направляется к выходу.

— Джинни! — шумно выдыхает Гарри. И когда она не останавливается, перехватывает её за руку: — Подожди.

Она резко разворачивается, едва не врезаясь в него. Сердце бешено колотится, по коже разливается обжигающий жар.

— Что?

Её тон и эта первобытная, неистовая ярость, которую она больше не в силах сдерживать, застают его врасплох, но он не отступает. Его взгляд медленно скользит по её лицу, а пальцы по-прежнему крепко сжимают руку. Он просто стоит и смотрит на неё. Джинни вдруг охватывает жуткое головокружительное ощущение, будто она балансирует на краю пропасти.

— Гарри? — тихо зовет она.

Он вздрагивает, резко выпускает её руку и делает шаг назад. Намеренно. И почему-то именно это ранит сильнее всего. Джинни в защитном жесте скрещивает руки на груди.

Гарри в досаде взъерошивает волосы.

— Мне просто… мне нужно знать, что он замышляет. Это важно.

В его голосе больше нет злости — только отчаяние и, возможно, капля грусти, но это ничего не меняет. Ровным счетом ничего.

Они долго смотрят друг на друга, и между ними пролегает целая бездна непонимания. Джинни невольно задается вопросом: если бы она прямо сейчас сказала, что не имеет ни малейшего понятия о планах Драко, — поверил бы он ей вообще?

— Помнишь то время, когда мы были ещё маленькими, Гарри? — спрашивает она, хотя каждая клеточка её инстинкта самосохранения буквально умоляет заткнуться. Но она упрямо продолжает: — Когда я и слова не могла вымолвить в твоем присутствии, потому что благоговела перед тобой?

Он переминается с ноги на ногу, и на его лице проступает неподдельное страдание:

— Да.

Джинни думает о том, что попади она в Гриффиндор, возможно, она бы всегда смотрела на него так же — как на великого героя, который просто не способен на ошибку. Но сейчас она совсем не жалеет об этой утраченной иллюзии.

Она качает головой, презирая и его, и саму себя за то, что вообще позволила себе размякнуть.

— Просто… вали в свою чертову гостиную, Гарри.

Она разворачивается и уходит прочь.

* * *

Джинни мрачно варится в собственных мыслях.

Иного способа описать эту картину нет: она сидит в комнате Антонии, цедя очередное чудодейственное варево из запасов Тилли, а выражение её лица уже распугало самых робких соседок.

По сути, всё сводится к одному: Джинни злится на себя за то, что позволила себе сорваться. В последнее время она редко теряла контроль. Но еще сильнее она злится на Гарри. За то, как он давил на неё. За то, как он позволяет своей ненависти делать его таким чертовски тупым. Но больше всего… больше всего её бесит то, как он посмотрел на неё, увидев татуировку. Словно на...

Джинни делает большой глоток, наслаждаясь тем, как жидкость обжигает горло. Для неё это совсем нетипично — пить что-то крепкое, да еще и прямо в спальне, но Антония не говорит ни слова, верная своему принципу позволять людям совершать их собственные ошибки.

Джинни сверлит взглядом остатки напитка на дне стакана. Со вздохом она заставляет себя признать: по-настоящему её бесит то, что она, оказывается, до сих пор надеялась, будто Гарри наконец-то видит в ней человека, а не просто удобный инструмент. Еще один способ подпитывать его предубеждения.

Она снова вздыхает.

Это разочарование оказывается едва ли не горше самой злости. Мерлин, как же она сама себе сейчас противна.

Она заставляет себя вернуться к реальности и прислушаться к рассказу Антонии о письме из дома. Судя по всему, к её родителям в книжную лавку заглядывали какие-то волшебники, требуя плату за покровительство в эти неспокойные времена. Видимо, в Косом и Лютном переулках такое сейчас случается сплошь и рядом.

Антония насмешливо фыркает:

— Они просто не учли мою тетушку Викторию.

— Наверное, надеялись, что твои родные слишком напуганы, чтобы сопротивляться, — язвительно замечает Джинни.

— Страх — это сила слабаков, — заявляет Антония, драматичным жестом затягивая пояс халата.

— Скорее, власть — это амбиция слабаков, — парирует Джинни.

Антония смотрит на неё с искренним удивлением; её изящно подведенная бровь медленно ползет вверх, скрываясь под челкой.

— Что? — требует ответа Джинни, неловко поежившись под этим пристальным взглядом.

Антония расплывается в улыбке — ослепительный блеск алых губ и безупречно белых зубов:

— Значит, ты наконец-то начинаешь понимать.

Джинни хмурится. Ей не нравится, когда с ней говорят как с неразумным ребенком, хотя в глубине души она знает: Антония права. Когда они только познакомились, Джинни многого не осознавала, ошибочно принимая амбиции за злонамеренность, а нестандартное мышление — за банальное зло. Между понятиями «обычный» (или, скорее, «нормальный»?) и «хороший» нет прямой связи. В зазорах между ними скрывается целый мир, полный нюансов, полутонов и необычайных открытий.

Она уже это видит. И ей отчаянно хочется, чтобы и другие смогли увидеть то же самое.

— Не дуйся, — наставляет её Антония. Её большой палец на мгновение касается подбородка Джинни, а секунду спустя она наклоняется и накрывает губы Джинни своими.

Джинни застывает от неожиданности, успев ощутить лишь мимолетное прикосновение сухих и теплых губ, прежде чем Антония со смехом отстраняется и снова переключает внимание на свое отражение в зеркале.

Это далеко не первый поцелуй Джинни, но почему-то именно он кажется ей самым важным. Ей чудится, будто аромат ванили и дыма впитался в её кожу, став своего рода знаком одобрения.

— Идем, — бросает Антония, уже забыв о произошедшем. — Мы не можем заставлять моих обожателей ждать.

Джинни оставляет стакан и следует за ней вниз, в «Салон».

* * *

Джинни вовсе не пытается избегать Гарри намеренно. Впрочем, ей это и не нужно. Их пути пересекаются редко, а если она больше не задерживается после тренировок и не заглядывает в свое убежище, то лишь потому, что по уши завалена делами. К тому же у Гарри есть его чертова карта — он справится с тем, чтобы обходить её стороной, куда лучше, чем она сама.

В конце концов, она даже не злится. Просто… устала. Устала от всего этого.

Конечно, она никак не ожидала, что он действительно заявится на следующий ужин в «Клубе Слизней».

Джинни довольно успешно лавирует в толпе, избегая его, пока он наконец не направляется решительным шагом прямо к ней. Гарри перехватывает её за локоть и отводит в сторону. Она подумывает о том, чтобы воспротивиться, но ей совсем не хочется устраивать сцену на глазах у всех. К тому же где-то в глубине души — в самой крошечной её части — всё еще теплится любопытство: что же он скажет?

— Джинни, — произносит он с таким упрямым вызовом, что она сразу подозревает худшее: он снова собирается допрашивать её о Драко. В груди у неё всё ледянеет.

— Да? — отзывается она коротко и резко.

Его решимость дает осечку.

— Послушай, Джинни… — начинает он, но в этот момент раздается мелодичный звон, извещающий о начале ужина.

Джинни выжидает еще мгновение, глядя на него, но когда Гарри так и не находит слов, она просто разворачивается и уходит.

Она занимает место между Лукасом и Флорой. Избегать разговоров с Гарри и даже не смотреть в его сторону оказывается совсем несложно — вокруг полно интересных людей, которые не имеют с ним ничего общего. В перерыве между переменой блюд Лукас наклоняется к её уху и шепчет идеально колкое замечание о Блейзе Забини. Джинни откидывает голову и смеется.

Гарри больше не делает попыток подойти. Она убеждает себя, что чувствует облегчение.

* * *

Джинни совершенно точно не следит за Драко.

Ей нет никакого дела до подозрений Гарри. Ну да, Драко выглядит еще паршивее, чем в тот вечер, когда он явился незваным гостем на вечеринку Слизнорта, но ей-то что с того?

И всё же, заметив в один из дней, как он крадется по пустынному коридору, она следует за ним, особо об этом не задумываясь. Выглянув из-за угла, Джинни как раз успевает увидеть, как он заходит в туалет.

В женский туалет.

Что, во имя Мерлина, он задумал? Не то чтобы ей было не всё равно, но она продолжает медлить, не уходя из коридора. Когда проходит пятнадцать минут, а Драко так и не показывается, Джинни решает, что есть только один способ во всём разобраться.

В конце концов, она просто девушка, которой приспичило в туалет.

Внутри она обнаруживает то, чего ожидала меньше всего на свете.

Драко сидит на выступе у раковин и надрывно плачет с тем безнадёжным отчаянием, от которого сотрясается всё тело. Плакса Миртл, парящая рядом, хмуро косится на Джинни и скрывается в своей кабинке.

Джинни позволяет двери закрыться за собой с глухим стуком. Драко в панике вскидывает голову.

— Какого черта тебе здесь нужно, Уизли? — требует он, вскакивая на ноги и судорожно вытирая лицо.

Он всегда называет её по фамилии, но никогда не использует то презрительное «Уизел», которое приберегает для её братьев. Она невольно задается вопросом: неужели в Драко всё еще живет крошечная искра преданности к товарищам по Слизерину, или же вся его желчь без остатка уходит на Рона? И на Гарри.

Весь этот год она наблюдала за тем, что теперь может назвать лишь одним словом — одержимость. Она видела, как Драко и Гарри позволяют взаимной ненависти втаптывать их в землю. Но, глядя на него здесь, она невольно вспоминает, как тем далеким летом они с Роном на заднем дворе шутили о Малфое: «Он именно такой придурок, каким кажется».

Теперь она понимает, что они ошибались. Даже Драко — совсем не то, что видишь на первый взгляд.

Она делает шаг вперёд, и он вскидывает палочку. Джинни замирает.

— Ты собираешься проклясть меня, Драко?

Его спина напрягается, рука выпрямляется, и мантия соскальзывает с запястья. Взгляд Джинни мгновенно цепляется за тень чернил на предплечье.

— Или, может быть, что-то похуже?

Драко вздрагивает всем телом; он резко дергает рукав, возвращая его на место, и опускает палочку.

— Убей или убьют тебя, — бросает он. Его голос звучит жестко, безжизненно и совершенно лишен иронии.

Она сглатывает, чувствуя жжение в горле:

— И это всё, что ты думаешь?

— Это всё, что я знаю.

«Выбор есть всегда», — проносится у неё в голове. Он кривится, будто эта мысль крупными буквами написана у неё на лице.

— Дай угадаю, Уизли. Ты сейчас начнешь читать мне лекции о добре и зле?

Раньше она думала, что так жить, должно быть, очень просто — когда мир четко разделен на черное и белое, как у Гарри. Но теперь она начинает понимать всю неизбежность и безвыходность этого пути, когда в твоей реальности не остается места для серого.

— Проваливай отсюда, Уизли, — бросает он, но из его голоса исчезает былая злость.

— Это вообще-то женский туалет, — напоминает она.

Он снова опускается на край раковины, видимо, смирившись с её присутствием, и зло вытирает лицо.

— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь... — начинает он по привычке хорохориться.

— Заткнись, — обрывает она, садясь рядом с ним.

В своём отчаянии он кажется по-своему красивым. И пусть она не может всё исправить или до конца понять, что именно происходит, Джинни решает, что может, по крайней мере, просто остаться.

Слёзы не утихают ещё какое-то время. Она молча смотрит прямо перед собой, слушая, как монотонно капает вода в сломанном бачке Миртл.

Джинни знает, что он возненавидит её за это. Будет вечно бояться, что она лишь выжидает момент, чтобы ударить по больному или использовать его слабость против него самого.

Но она не станет.

Потому что есть разница между тем, чтобы не иметь власти, и тем, чтобы добровольно отказаться её применять.

* * *

К середине апреля Антония начинает проводить в гостиной подозрительно много времени. Джинни замечает её там каждый раз, когда возвращается с тренировок. Это выглядит странно: за годы знакомства Джинни привыкла к тому, что Антония редко задерживается в общих пространствах факультета. Её стихия — библиотека, «Салон» или светские рауты «Клуба Слизней», где она неизменно в центре внимания. Она не из тех, кто станет просто так просиживать часы в кресле с книгой.

Джинни наблюдает за ней несколько вечеров подряд, и в памяти всплывают обрывки воспоминаний о том, как часто Антония оказывалась рядом именно тогда, когда Джинни оборачивалась. По крайней мере, так было раньше — в моменты, когда это действительно имело значение.

Проходит время, прежде чем точки в голове Джинни наконец соединяются в единую картину.

На следующий вечер она без лишних слов опускается в кресло рядом с Антонией и открывает книгу. Точнее, делает вид, что читает. В точности так же, как и сама Антония, которая лишь притворяется поглощенной текстом — её взгляд слишком часто скользит по студентам. Джинни пытается понять, за кем она наблюдает, потому что теперь ей до боли очевидно, что Антония здесь не случайно.

И никогда не была случайно. Как и Теодора.

Джинни осматривает комнату свежим взглядом. Что могло заинтересовать Антонию? Или, что вероятнее — кто? Она быстро отсеивает парней. У Антонии никогда не бывает недостатка в поклонниках, стоит ей только захотеть. И в отличие от многих девчонок в Хогвартсе, она никогда не кокетничает и не хихикает так, как Лаванда со своим «Бон-Боном». (Тошно смотреть).

Так что Джинни сосредотачивается на девушках. Смита отсутствует подозрительно долго — возможно, она в больничном крыле или в теплицах, если бы не столь же явное отсутствие Тобиаса. Эту мысль Джинни отбрасывает как можно скорее.

Несколько первокурсниц сбились в кучку в углу, делясь сладостями и секретами. Джинни старается не думать о том, как ей самой в первый год не хватало такого простого товарищества. Еще несколько девочек учатся небольшими группами. Старшекурсницы виснут на Забини и других старшекурсниках, неестественно громко смеясь и откидывая волосы с таким видом, будто в них запутался наргл. Джинни презрительно фыркает.

Честно говоря, ничто не выглядит хоть сколько-нибудь интересным или подозрительным. Она решает пойти в лобовую атаку.

— Мне всегда было интересно, на что именно ты смотришь, — произносит она.

Антония бросает на неё взгляд, полный высшей степени скуки:

— Прости, что?

— В людях, которых ты выбираешь.

Антония хранит непроницаемое выражение лица, но в голове у Джинни всё окончательно сложилось. Оглядываясь назад, она ясно видит, что Антония, а до неё, возможно, и Теодора, наблюдала за ней задолго до того, как Джинни вообще узнала о существовании «Салона».

Джинни откидывается на спинку кресла:

— Что делает одного человека достойным приглашения, а другого — нет?

Вместо того чтобы снова юлить, Антония наконец едва заметно кивает в сторону Пэнси Паркинсон — староста, душа любой компании и признанный лидер своего круга, но она определенно не часть «Салона».

— Как ты думаешь, в чем заключаются её амбиции?

— Её амбиции? — эхом переспрашивает Джинни.

— Да. Как ты думаешь, чего она пытается добиться? Чего она хочет больше всего на свете?

Джинни понятия не имеет — она никогда не тратила время на раздумья о Пэнси. Снова взглянув на девушку, она наблюдает, как та касается руки Блейза, глядя на него из-под опущенных ресниц. Когда его внимание переключается на кого-то другого, Пэнси бросает на этого человека взгляд, полный затаенной злобы.

— Она хочет нравиться, — говорит Джинни. — Хочет быть значимой и находиться в центре внимания. — Пэнси теперь с подчеркнуто независимым видом игнорирует Блейза. — И, судя по всему, очень хочет, чтобы Блейз считал её красавицей.

Антония кивает.

— В общем-то, всё то, во что каждую девочку учат верить как в нечто важное. Популярность. Привлекательность. Внимание.

Джинни хмурится, желая поспорить, но не будучи уверенной, что сможет.

— Не те... амбиции, которые вы ищете.

Потому что если амбиции — это всё, что нужно Антонии, то здесь их более чем достаточно. Слизерин — это факультет амбиций: оплот мечтаний, больших и малых, подкрепленных упорством, умениями и, как некоторые могли бы сказать, высокомерием, необходимым для их достижения.

— А Никола? — спрашивает Антония.

Джинни оглядывается, не сразу понимая, о ком речь. Антония указывает подбородком на светловолосую второкурсницу, которая занимается в небольшой группе младшекурсниц.

Джинни какое-то время наблюдает за ней; эта девочка кажется куда более загадочной фигурой, чем Пэнси.

— Я не уверена, — признается она.

Антония понимающе кивает и похлопывает Джинни по плечу:

— Что ж, дай мне знать, когда разберешься.

Она уходит, не проронив больше ни слова, но Джинни прекрасно понимает, что только что получила первое задание.

* * *

В первую неделю мая они проводят свой последний матч — против Хаффлпаффа.

Эта игра во многих смыслах кажется моментом, когда всё наконец встает на свои места; негласным итогом всей их долгой и изнурительной работы. Хаффлпафф отнюдь не слабая команда, но с первой же секунды создается впечатление, что им просто не за что зацепиться в противостоянии со Слизерином. Всё дается почти без усилий.

Со снитчем дела обстоят чуть сложнее, и Рейко замечает его не первой. Саммерби бросается в погоню, но упускает шанс, давая гораздо более легкой, быстрой (и куда более решительной) Рейко возможность поравняться с ним. Они закладывают крутые виражи, то влетая в трибуны, то вылетая из них вслед за мечущимся золотым снитчем. На этот раз Джинни хватает дисциплины, чтобы не останавливаться и не засматриваться на ловцов — она доверяет Рейко и знает, что та сделает всё как надо.

Прижав квоффл к груди, Джинни в последнюю секунду уходит в отчаянное пике прямо под охотником Хаффлпаффа. Тот, вероятно, уже приготовился к лобовому столкновению, но вместо этого принимает на себя удар бладжера, шедшего у Джинни на хвосте.

Слышится глухой удар и ответный гул трибун, когда игрока выбивает с метлы. Джинни продолжает рваться к кольцам, перебрасывая квоффл Томпсону. Тот пасует Уоррингтону, который скидывает мяч прямо в руки Джинни, когда она проносится внизу. Не теряя ни мгновения, она швыряет квоффл в оставленное без присмотра левое нижнее кольцо.

Стадион взрывается криками. Не успевают они перегруппироваться для защиты, как трибуны ревут снова, и болельщики вскакивают на ноги. Джинни резко оборачивается и видит Рейко, триумфально сжимающую снитч в поднятой руке.

Рядом с Джинни Вейзи издает победный клич и устремляется вслед за ловцом, празднуя их общую победу.

Джинни на мгновение зависает в воздухе, глядя на поле и ликующие трибуны; в ушах гулко отдается стук собственного сердца. Это сделала её команда — та, которую она создала и выпестовала.

К этому моменту ребята внизу уже обнимаются и празднуют. Она снижается, чтобы присоединиться к ним.

На земле царит полный хаос: все прыгают, хлопают друг друга по спинам и шутливо толкаются. Джинни крепко обнимает Мартина и пускается в короткий победный пляс с Рейко. Затем она оборачивается и видит Томпсона. Она колеблется, сдерживая порыв, но он сам делает шаг вперед и притягивает её к себе для объятий.

— Ты справилась, — говорит он, и она понимает: он имеет в виду не только победу, но и саму команду, и её капитанство.

Она прижимается к нему, потому что, насколько бы правильным ни было её решение, она всё равно по нему скучает. Ей не хватает друга.

— Я бы никогда не добилась этого без тебя, Шон.

— Уверен, ты бы и сама прекрасно справилась, — улыбается он. — Но всё равно спасибо, что дала мне шанс поучаствовать.

Как и всегда, он делает всё, чтобы ей было проще. Джинни ловит себя на мысли, что, вероятно, никогда не ценила это качество в нём так, как следовало бы.

За её спиной кто-то громко и выразительно откашливается. Она отстраняется от Томпсона и видит Джорджа, Фреда и Рона — все трое наблюдают за ними, подозрительно прищурившись.

Джинни тихо ругается сквозь зубы.

Фред в упор смотрит на Томпсона:

— Ну, привет, сестренка.

Как и следовало ожидать, Томпсона совершенно не задевает этот колкий выпад. Он даже не убирает руку с её талии, когда разворачивается, чтобы удостоить их взглядом.

— Это и есть тот самый парень? — спрашивает Джордж у Рона, небрежно поигрывая волшебной палочкой.

— Бывший парень, — бросает Томпсон и напоследок быстро сжимает плечо Джинни, прежде чем оставить её на растерзание родственникам. — Увидимся, Джин.

Близнецы в мгновение ока меняются в лице: из заправских задир, пытающихся его припугнуть, они превращаются в судей, которые мучительно соображают, нужно ли им теперь защищать её честь или в этом больше нет смысла. Джинни подумывает сказать, что это она была инициатором разрыва, но, честно говоря, это не их собачье дело.

Рон открывает рот, чтобы что-то вставить, но Джинни обрывает его на полуслове:

— Даже не смей. Только не после того, как ты большую часть года служил подставкой для поцелуев Лаванды.

Рон сердито косится на неё, а близнецы тут же переключаются на него, строя уморительные рожи и изображая воздушные поцелуи.

Она даже не замечает Гарри, стоящего рядом с братьями, пока он не делает шаг вперед и не произносит ей в спину:

— Ты была великолепна, Джинни.

К тому моменту, как она успевает обернуться, он уже растворяется в толпе.

* * *

С завершением сезона квиддича у Джинни появляется свободное время, и она начинает буквально ходить за Николой по пятам. Делать это так, чтобы не выглядеть жутковато — задача не из легких. Антонии-то всегда удавалось казаться странным образом всеведущей.

Тем не менее образ Николы постепенно проясняется: Джинни берет на заметку факультативы, которые та выбирает, книги, что берет в библиотеке, и даже каракули на полях школьных конспектов. (А что? Ей нужна информация, а в арсенале припасена целая куча шпионских трюков, подсмотренных у шести старших братьев).

Однажды Джинни замечает, как Никола прячет сложную схему — что-то вроде часового механизма, где каждая деталь прорисована с предельной тщательностью.

Джинни даже пару раз заговаривает с ней: то под предлогом поиска чистого пергамента, то «случайно» сбивая сумку девочки на пол. Никола ведет себя вежливо, хотя и слегка прохладно. Джинни не уверена, не обычная ли это скованность — она слишком хорошо помнит собственные первые годы в этих стенах.

В основном же Джинни просто сидит в гостиной, притворяясь, будто это её привычное место. Она делает вид, что читает, хотя на самом деле подслушивает разговоры Николы с подругами. Джинни замечает, что Никола лишь имитирует интерес к тому, что обсуждают остальные, пока её мысли витают где-то совсем в другом месте. Она никогда не заговаривает о том, что на самом деле её увлекает... кроме одного случая.

Как-то раз она упоминает механику работы Исчезательного шкафа, и её лицо озаряется такой страстью, что Джинни невольно вспоминает Смиту — ту Смиту, какой она стала, наконец найдя дело всей своей жизни. Подруги Николы лишь скучающе переглядываются, и одна из них бросает нечто резкое и глупое:

— Да какая разница, как он работает! Неудивительно, что с тобой никто не хочет встречаться!

Пока девочки хихикают над словами подруги, Джинни приходится напоминать себе, что она здесь лишь в роли наблюдателя. Но теперь она наконец понимает, что именно разглядела Антония и почему так пристально следила за Николой.

На следующий день после полудня Джинни разыскивает Антонию в библиотеке.

— Прогуляемся?

Антония вскидывает бровь, но оставляет предложение без комментариев. Она берет мантию и следует за Джинни на улицу. Весна наконец окончательно вступила в свои права, хотя с гор всё еще дует прохладный ветер, несущий в себе последний, едва уловимый призрак зимы.

— Ты наконец-то составила мнение о Николе, — констатирует Антония, пряча подбородок в шарф.

Джинни опускает взгляд на нежные первоцветы, пробивающиеся сквозь землю. Еще неделя — и склон превратится в буйство красок.

— Да.

— И?

Джинни останавливается. Она не пытается что-то скрыть — просто всё еще подбирает слова для мысли, которая ускользает, маяча где-то на самой границе сознания.

— Я думаю, её стоит пригласить.

Антония замирает в нескольких шагах впереди и оборачивается:

— Почему?

Это самая сложная часть: сформулировать то, что Джинни по крупицам собирала последние недели.

— Потому что... — она упрямо вскидывает подбородок. — Она заслуживает знать, что не одинока.

— Одинока? — переспрашивает Антония, приподнимая бровь.

Джинни сглатывает:

— В своём желании большего.

Лицо Антонии не выражает ровным счетом ничего, и на одно мучительное мгновение Джинни кажется, что она всё поняла в корне неверно. Но тут Антония улыбается, берет Джинни под руку и увлекает её дальше по тропинке.

— Теодора любила говорить: «Мир не слишком добр к девочкам со странными амбициями», — произносит Антония, склонив голову к её плечу.

Джинни обдумывает это почти полкруга вокруг озера. Перед её мысленным взором проносятся все девушки, которых она когда-либо знала. Она пытается понять, что именно можно счесть «странным». Думает о Пэнси и её вечной жажде внимания, о Гермионе и её иррациональной неприязни к Флёр.

— К девочкам с «обычными» амбициями он, впрочем, тоже не особо добр, — замечает она.

— Согласна, — кивает Антония. — Но для некоторых «Салон» — не более чем статус. В то время как для других…

— Для других он может стать всем, — заканчивает Джинни.

Она понимает, что это шанс дать им расцвести во что-то совершенно неожиданное. Хватка Антонии на её руке становится крепче.

— Именно.

Джинни смотрит на Антонию, гадая, не стал ли «Салон» спасением и для неё самой. Антония отвечает прямым, немигающим взглядом. Ей трудно представить Антонию иной — она кажется человеком, которому всегда было абсолютно комфортно в собственной шкуре. И всё же Джинни не может забыть, что когда-то все они были всего лишь растерянными одиннадцатилетними девчонками.

— В следующую среду, — говорит Антония, когда они завершают круг. — Тилли представит своё последнее творение.

— И как ты это провернёшь? — спрашивает Джинни.

Антония смеется, отпуская её руку, и направляется к замку:

— Я? Никак. Это сделаешь ты.

Ну конечно. В конце концов, Джинни не покидало ощущение, что всё это — тест. Испытание, истинной цели которого она до сих пор не знала. Однако она понимает, что отчаянно хочет его пройти.

* * *

Джинни проходит мимо Николы в коридоре на следующий день, задерживаясь ровно настолько, чтобы удостоить её коротким кивком.

— Никола.

У девочки слегка округляются глаза — не каждый день на тебя обращает внимание старшекурсница, чье имя прочно ассоциируется с «Салоном». Никола ухитряется кивнуть в ответ, и её подбородок взлетает чуть выше под ошарашенными взглядами подруг.

Джинни улыбается про себя, продолжая путь. Однако стоит ей свернуть за угол, как она едва не врезается в Гермиону. Джинни сокрушенно качает головой: вселенная явно ждет момента, когда ты почувствуешь себя слишком важной, чтобы тут же щелкнуть тебя по носу.

— Джинни! — восклицает Гермиона, хватая её за локоть — не столько для того, чтобы удержаться на ногах, сколько отчаянно ища опору.

— Что случилось? — спрашивает Джинни. Ей совсем не нравится лихорадочный блеск в глазах подруги.

— Ты видела Гарри?

— Нет.

Гермиона заламывает руки, в её голосе проступают нотки паники:

— Я нигде не могу его найти.

Джинни хмурится — не столько из-за исчезновения Гарри, сколько из-за состояния Гермионы.

— Да что происходит?

— Я не знаю. Что-то, связанное с Малфоем и Снейпом.

Внутри всё замирает от дурного предчувствия. Джинни вспоминает их последнюю встречу: изможденного, взвинченного до предела Драко и колючего Гарри, чьи нервы натянуты, как струна. Если добавить к этому коктейлю Снейпа, получится сценарий, хуже которого не придумаешь.

Но Гермиона еще не закончила.

— Малфой в больничном крыле.

Мерлин.

— И вы не можете найти Гарри?

— Мы обыскали всё.

«Не всё», — думает Джинни.

— Извини, — она пожимает плечами.

Гермиона сразу сникает, будто Джинни была её последней надеждой. Джинни дожидается, пока та скроется из виду, прежде чем развернуться и направиться прямиком к крытой галерее. Всю дорогу она твердит себе, что ей плевать. В конце концов, она всё еще на него злится.

И всё равно продолжает идти.

Он оказывается именно там, где она и ожидала его увидеть. Джинни и сама не знает, что рассчитывала застать — может, гневные метания из угла в угол, обломки чего-то разбитого или раскрасневшееся от возмущения лицо. Но только не это: Гарри сидит, отрешенно глядя на собственные руки. У его ног валяется раскрытый учебник по зельям — новенький, без единой пометки на полях.

— Гарри?

Он не отвечает, лишь тяжело вздрагивает плечами, словно ему трудно перевести дух.

— Тебя все ищут, — говорит она.

Видя, что он по-прежнему не реагирует, Джинни подходит ближе. Только тогда она замечает на его руках пятно, пугающе похожее на кровь. Она опускается перед ним на корточки, быстро осматривая его в поисках ран. Гарри кажется невредимым, если не считать охватившей его паники. Не раздумывая, она шепотом произносит заклинание, очищая его кожу.

Он продолжает смотреть на свои ладони так, будто они всё еще в крови. Джинни хмурится, и нехорошее предчувствие тяжелым камнем оседает у неё в животе.

— Что случилось?

Он только качает головой. Слегка подавшись вперёд, она осторожно берет его дрожащие ладони в свои. Его пальцы в ответ сжимаются почти до боли.

— Джинни, — выдыхает он.

Она наклоняется ближе, радуясь уже тому, что он заговорил:

— Да?

Гарри поднимает голову. Его взгляд встречается с её и впивается так же неотвратимо, как пальцы, сжимающие её руки.

— Скажи мне еще раз... Скажи, что ты не веришь, будто я мог бы когда-нибудь кого-то убить.

От этих слов, в которых слышится почти мольба, у Джинни внутри всё холодеет.

— Скажи мне, — настаивает он.

В этот миг она понимает, что ей нечем его утешить. У неё нет слов, способных вернуть ему прежнюю уверенность. Поэтому вместо ответа она подается вперед и обвивает его руками. Лишь на мгновение он замирает, а затем хватает её в ответ, отчаянно прижимая к себе. Джинни чувствует, как он утыкается ей в шею, чувствует его глубокий, прерывистый вдох.

— Прости меня, — шепчет он, и она не знает, за что именно он извиняется. За кровь? За их ссору? — Прости.

Ей следовало бы всё еще злиться на него, но рядом с ним она никогда не умела делать то, что «следует». Поэтому она просто зажмуривается и держит его изо всех сил.

* * *

Слухи разлетаются по замку со скоростью лесного пожара: Гарри едва не убил Драко на незаконной дуэли. Сплетни становятся лишь ядовитее, когда Малфой наконец выходит из больничного крыла — он выглядит еще бледнее и изможденнее, чем обычно. Когда Джинни проходит мимо него в гостиной, он смотрит на неё с такой ненавистью, будто в случившемся есть и её вина.

Она ловит себя на мысли: а вдруг так оно и есть? Джинни чувствует себя словно в осаде, и осознание того, что у неё есть «Салон», приносит огромное облегчение. Это место, где её не судят и не шепчутся за спиной, где ей просто позволяют быть. Она гадает, насколько эгоистично с её стороны было никогда не задумываться о том, что и другим это нужно не меньше.

В среду вечером Антония ждет у входа в «Салон», пока Джинни подходит к Николе в общей гостиной. Она осторожно касается её плеча. Никола вскидывает голову, её взгляд на мгновение испуганно метается от Джинни к Антонии.

— Ты готова? — спрашивает Джинни.

Никола на секунду опускает глаза, глядя на свои руки, и делает глубокий вдох. Когда она снова смотрит на Джинни, её глаза блестят.

— Да, — отвечает она. Голос звучит твердо, хотя пальцы, сплетенные на коленях, все еще подрагивают.

Джинни улыбается:

— Тогда идем со мной.

Они вместе подходят к дверям «Салона», и Джинни ловит странное дежавю — круг замкнулся, вернув её в тот день, когда Антония впервые впустила её сюда. Разумеется, сама Джинни тогда и понятия не имела, во что ввязывается. Никола же, судя по выражению её лица, предчувствует нечто невероятное. Джинни почти завидует этому чувству.

Антония касается двери палочкой, и та открывается, обнажая тускло освещенную лестницу, уходящую вниз. Джинни жестом предлагает Николе идти первой.

Там, внизу, все девушки оборачиваются, разглядывая новую гостью. Никола замирает — кажется, мужество вот-вот изменит ей, — но Джинни мягко кладет ладонь ей на спину и направляет вглубь комнаты, к сложному устройству.

Тилли стоит перед своим дистиллятором, увлеченно объясняя алхимические теории, лежащие в основе её последнего творения. Она пускает по кругу поднос с миниатюрными стаканчиками.

Все замирают в восхищении, прихлебывая этот воздушный напиток. В нем будто больше газа, чем жидкости — лишь мимолетная искорка на языке Джинни, прежде чем он скользит в горло, подобно шелку.

— Как и всегда, превзошла саму себя, Тилли, — говорит Джинни, чувствуя легкий укол головокружительного восторга.

Тилли одаривает её рассеянной улыбкой, задумчиво покусывая ноготь.

— Всё равно еще не совсем то.

— Да? — уточняет Джинни.

Тилли хмурится, глядя на аппарат.

— Что-то с впускным клапаном для пара. — Она качает головой. — Конструирование оборудования всегда было моим слабым местом.

Никола, стоящая рядом, выглядит удивленной — похоже, она не привыкла к тому, что кто-то может так открыто признавать свои слабости. Она бросает взгляд на Джинни, словно ища подсказки, но та лишь смотрит на нее в ответ, безмолвно спрашивая: «Ну и что ты собираешься с этим делать?». Джинни не помнит, чтобы Антония хоть раз облегчила ей задачу. И сейчас она понимает, что это было одной из самых ценных вещей, которые та для неё сделала.

Никола кусает губу.

— Я почти ничего не смыслю в алхимии, но хорошо разбираюсь в механизмах.

Тилли с интересом поднимает на неё взгляд:

— Да?

Никола кивает, её щеки заливает румянец:

— Можно мне взглянуть поближе?

Джинни наблюдает, как они отходят к дистиллятору: Никола указывает на детали механизма, а Тилли пускается в пространные объяснения. Совершенно очевидно, что в девочке живет нечто яркое и блестящее, рвущееся наружу. И Джинни видит, как легко всё это может угаснуть, если слишком долго игнорировать и подавлять этот свет.

— Приятное чувство, не так ли? — спрашивает Антония, подходя ближе.

Джинни кивает:

— Кажется, она идеально вписалась.

Антония бросает на неё пронзительный взгляд, но не настаивает на продолжении темы. Они проходят вглубь комнаты и устраиваются на диване.

— Я тут думала о Смите, — признается Джинни.

— Твоя подруга, — отзывается Антония. — Та тихоня, которая мечтает стать колдомедиком.

Джинни даже не пытается удивляться осведомленности Антонии. Ей кажется, что в этом замке происходит слишком мало вещей, способных ускользнуть от её внимания.

— Я думала о том, чтобы пригласить её в «Салон», — выпаливает Джинни на одном дыхании, чувствуя себя одновременно и самонадеянной, и виноватой за долгое молчание.

Антония не выглядит задетой. Напротив, она одаривает Джинни долгим, изучающим взглядом.

— Ты думаешь, ей это нужно?

Джинни моргает, её мысли на мгновение спотыкаются об этот, казалось бы, простой вопрос. Она вспоминает страсть Смиты и людей, которые лезут из кожи вон, чтобы помочь ей воплотить мечту: Помфри, Хагрида, Снейпа, Слизнорта, Стебль. Колдомедик — профессия благородная и сложная, но в самом этом желании нет ничего из ряда вон выходящего. Это амбиция — безусловно, но отнюдь не «странная».

— Нет, — признается Джинни, откидываясь на спинку дивана.

Единственная причина привести сюда Смиту — желание облегчить жизнь самой Джинни, а вовсе не подруге. Она тяжело вздыхает. Антония касается её руки.

— Иногда людей просто невозможно удержать, как бы сильно ты ни старалась.

Джинни кивает:

— Кажется, до меня наконец-то начинает это доходить. Хотя куда соблазнительнее продолжать капризничать и злиться.

Антония негромко смеется:

— Я прекрасно понимаю, о чем ты.

Джинни пристально смотрит на нее, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. Внезапно она понимает: пришло время задать вопрос, который она всегда придерживала при себе.

— А тебе... это было нужно?

Глаза Антонии расширяются.

— «Салон»?

Джинни подтверждает коротким кивком.

— Отчаянно, — признается Антония, не отводя взгляда от остальных девушек.

И впервые Джинни видит тень этого чувства в её глазах — то самое сомнение, с которым Антонии приходилось жить и которое она стремится победить до сих пор. Джинни накрывает ладонь Антонии своей рукой.

— Знаешь, что странно? — говорит Джинни. — Я только сейчас понимаю, что ты никогда не пригласила бы меня сюда, если бы квиддич был моей единственной амбицией.

— Верно, — отвечает Антония, и на её губах снова играет загадочная улыбка. — Не пригласила бы.

Джинни медленно обводит комнату взглядом.

— Кэролайн, — произносит она, останавливаясь на младшекурснице. Та сидит, как и всегда, сложив на коленях бледные, безвольные руки — вечная тень Астории и родительских ожиданий.

Антония кивает, и между её бровей пролегает тревожная складка:

— Иногда этого просто… недостаточно.