Тридцать и один день октября (джен)

16 октября, 2007 г.

— Бам!

Вещь машинально отскочил от полетевшего вниз молотка, падение которого с каждым разом было всё более прицельным. Уэнсдей нахмурилась и ткнула в него пальцем.

— Той!

Команда "стой", очевидно, означала, что ему следовало оставаться недвижимой мишенью.

Вещь показал ей кулак. Она нахмурилась сильнее и стукнула своим маленьким кулачком по столику рядом с диваном, где мгновение назад лежало потенциальное орудие убийства.

— Уэнсдей, дорогая, не сердись на Вещь. Лучше практикуйся в меткости.

Мортиша подмигнула ему и усадила дочь на колени, вручив ей плоскогубцы, чтобы занять шкодницу. Вещь лишь скептически отбил пальцами дробь по полу.

— Вы слышали, слышали?

Гомес вбежал в гостиную, осмотрел её диким взглядом, потом рванул к дальнему шкафу в форме гроба и распахнул стеклянную дверцу.

— Показалось, — разочарованно протянул он.

Так было каждый октябрь, когда духи не спешили их навещать. Как и когда-то с домашним заданием: сперва Гомес беспечно валял дурака, не заботясь ни о чём, но стоило истечению срока зловеще нависнуть над его совестью, он впадал то в беспокойство, то в крайности. И каждый раз, когда перечёркнутые в календаре дни переваливали за середину месяца, Гомес заметно нервничал.

— Дорогой, ты что-то потерял?

Мортиша, казалось, ничего не заметила, так как в тот же момент Уэнсдей чуть не полетела носом вниз через спинку дивана. У Вещи промелькнула зловещая мысль: и поделом.

— Нет-нет, не беспокойся, — пробормотал Гомес, но развернувшись к жене и дочери тут же просиял. — Как там мой маленький скорпиончик?

— Папа!

Уэнсдей потянула к нему руки. Гомес подхватил её на руки и тут же поёжился, пытаясь пощупать свою спину.

— Милая, что ты засунула мне за шиворот?

— Ляз!

— Глаз?! Ты что, не доела завтрак? И где ты его спрятала?

Уэнсдей задрала ногу в чёрном носочке. Гомес захохотал.

— Сразу видно: подрастает Аддамс! Подумать только, тебе ещё и год не исполнился, а ты уже способна совершить идеальное преступление.

Заслышав это, Вещь картинно завалился на бок. Конечно, и он подмечал, что малышка проницательна и сообразительна не по годам, но считал, что ей пошло бы на пользу не только поощрение, но и воспитание. Иначе к её первому дню рождения он рисковал лишиться пары пальцев.

— Вещь, она ещё совсем кроха, — улыбнулась Мортиша, смекнув о причине его протеста. — И только познаёт мир.

Он примирительно склонился и вскарабкался на диван. Гомес принялся подкидывать Уэнсдей под потолок, и чем выше она взлетала, тем довольнее повизгивала. Вскоре Мортиша отправилась с дочерью наверх, а Гомес поспешил в кабинет, чтобы завершить так и не начатые дела. Вещь засеменил следом.

— Не стану врать, мой друг: этот год подарил мне такое счастье, о котором я не смел мечтать. Но никогда бы не подумал, что в моей жизни настанет время, когда количество бессонных ночей побьёт наш рекорд недосыпания в первый медовый месяц. Жду не дождусь приезда родителей, ума не приложу, зачем мы их отпустили прошлой весной?

Старшая чета Аддамсов всегда приезжала ко Дню Мёртвых в родное поместье, где оставалась до Рождества. В прошлом году их визит затянулся, так как они бескорыстно принесли себя в жертву заботам о младенце.

Вальяжно зайдя в кабинет, Гомес сгрёб стопку документов со своего кресла и хотел было переложить их на рабочее пространство, но Вещь помахал пальцем.

— Конечно! Это я должен отправить в сейф. До поры до времени.

Но сейф оказался забит доверху бумагами, которые ожидали своего часа ещё с прошлой недели. Поразмыслив, Гомес бросил стопку прямо на пол и уселся в кресло, запрокинув ноги на стол, откинул голову и закрыл глаза. Сперва Вещь решил, что он погрузился в размышления о необходимости планирования, но спустя минуту раздалось мерное похрапывание. Вещь вскарабкался наверх по залежам хлама, пробежал по ноге Гомеса, пока не разместился на его груди и бойко щёлкнул пальцами два раза.

— Да, дорогая, уже иду!

Он встрепенулся, но придя в себя, тихо застонал.

— Вот скажи мне, как столь маленькое сокровище может выпить из тебя так много сил?

"Просто вы хорошие родители и очень стараетесь. Слишком стараетесь".

— Надеюсь, что так.

Вещь ободряюще похлопал его по руке.

"Может, вам стоит развеяться? Только тебе и Мортише?"

— И бросить Уэнсдей?!

"На пару часов".

Вещь уже и не помнил, когда они выбирались из дома вдвоём: только по очереди да по делам. Конечно, они урывали часы приятного досуга по вечерам, но Вещь полагал, что им не хватало прежней жизни, как и ему.

— На пару часов… Было бы неплохо. Тиш точно не помешает развеяться. Но что, если с Уэнсдей что-то случится в наше отсутствие?

"Скорее вы найдёте воронку на месте дома по возвращении, чем царапину на своей дочурке".

— Ты так считаешь? — Гомес довольно усмехнулся в усы, а потом внезапно оживился. — А знаешь, мы с начала осени ещё не выбирались на охоту. Не думаю, что кто-либо из Аддамсов, упокоенных на нашем кладбище, позволял себе подобную халатность — пропустить целый сезон. Не можем же мы их разочаровать?

Вещь показал ему большой палец.

— Ты прав, ты как всегда прав! Попрошу Ларча сейчас же всё подготовить.

"Сейчас же?!"

— Чего ждать? Погода сегодня превосходная — мрачнее некуда.

Лицо Гомеса вдруг стало под стать хмурому небу за окном.

— Но кто же присмотрит за Уэнсдей, если Ларч будет с нами, а Дарла отправилась за покупками к приезду родителей?

Вещь насторожился, хотя прекрасно понимал, что Гомес ни о чём его не попросит. С другой стороны, на что ещё лучшие друзья? И может, если Гомес вспомнит, как они веселились прежде, его будет легче подначить и на другие авантюры?

Вещь обречённо плюхнулся на ладонь и мягко стукнул пальцами.

— Друг, ты правда пойдёшь на это?

Вещь утвердительно качнулся.

— Право, мне неловко тебя обременять.

"Обещайте, что вернётесь".

— С нас причитается — пойду скажу Тиш!

— К твоей неудаче Уэнсдей уже поспала, поэтому придётся заняться её досугом. Но с этим ты уж точно справишься. Где еда, помнишь? Одежда? Аптечка? Огнетушитель?

Пока Мортиша давала ему подробную инструкцию, Уэнсдей висела на руках Гомеса, пытаясь взобраться по его ногам и перекувыркнуться через голову. Потом он посадил её посреди раскиданных игрушек и вручил резинового динозавра, размером чуть меньше самой Уэнсдей.

— Я его прикупил ко твоему дню рождения, но решил вручить сейчас. Не обижайся на нас: мы принесём тебе сочную утку, а Ларч сделает из неё замечательным паштет.

— Не скучай, любовь моя, мы скоро вернёмся, — Мортиша поцеловала дочь в чёрную макушку. — Вещь о тебе позаботится.

Уэнсдей не беспокоилась о муках родительской совести, а была занята попытками оторвать динозавру голову. Вещь заметил, что Мортиша дёрнулась вперёд, будто хотела ей помочь, но тут же передумала и повернула к двери. Стоило той затвориться, Уэнсдей ещё некоторое время с упоением жевала хвост трицератопса, а потом опустила игрушку и медленно повернулась.

— Мама?

Её лицо вытянулось, а глаза округлились.

Вещь приблизился и ободряюще похлопал её по ножке. Уэнсдей серьёзно на него посмотрела, потом похлопала в ответ по тыльной стороне ладони.

"Чем займёмся?"

Она продолжала таращиться на него чёрными глазищами. Вещь отдавал себе отчёт, что она пока что не понимала его речь, но считал юный возраст слабым оправданием и общался с ней на равных.

Поразмыслив, он приволок за угол сборник сказок братьев Гримм. Уэнсдей торжественно раскрыла книгу и тут же раздражённо хлопнула по одной из страниц. Вещь приблизился и увидел выразительную акварельную иллюстрацию, на которой двое детей с кровожадными лицами запихивали старуху в раскалённую печь.

"Жалко бедолагу?"

Она хлопнула ещё раз.

Вещь поддержал бунт против жестоких детишек и тоже хлопнул по странице. Уэнсдей заулыбалась и принялась неуклюже переворачивать страницы.

— Упатиха! — воскликнула она, показывая на уродливого карлика с бородавкой на носу.

Вещь помотал указательным пальцем.

"Румпельштильцхен".

Уэнсдей попыталась прихлопнуть его книгой, но та была слишком большой и выскользнула из её рук. Решив покончить с литературой до поры до времени, она поползла к металлическому конструктору.

— Бом!

"Хочешь сделать бомбу?"

Она не отреагировала.

Вещь сжал пальцы, а потом резко растопырил их в наэлектризованном прыжке.

— Бо-ом! — довольно протянула Уэнсдей.

Конструктор занял её на добрые двадцать минут — Уэнсдей, для младенца, на удивление долго концентрировалась на одном занятии. Когда оно ей всё же наскучило, она поползла в сторону двери, подтянулась, стала на неокрепшие ножки и настойчиво хлопнула.

— Мама!

"Мама скоро придёт".

Он попытался привлечь её внимание. Уэнсдей развернулась, неуклюже шлёпнулась назад и задумчиво уставилась на тёмную древесину. Вещь был настороже, на случай если она заплачет, но Уэнсдей не была плаксивой, а если и кривила носик, то больше для виду.

— У-а! — громко сказала она и ткнула в дверь.

"Хочешь есть?"

Вещь засеменил к комоду и захватил для неё баночку с тыквенным пюре. Ловко открутив крышку и сбегав второй раз за ложкой, он уже был готов предложить ей кушанье, но прибор тут же выхватили.

— Вэнда!

Уэнсдей так Уэнсдей. Ничего не имея против воспитания самостоятельности у подрастающего поколения, он позволил ей самой съесть пюре, большую часть которого она размазала по себе, Вещи, полу, стене и даже умудрилась заляпать чёрный бархат на торшере, стоящем в углу. Не дав Вещи толком себя умыть и вытерев руки о себя, она вновь указала на дверь.

— У-а!

"Улица? Придётся подождать".

— У! А!

Она попыталась его пнуть, но Вещь, наученный горьким опытом, вовремя отскочил и строго постучал указательным пальцем по полу. Уэнсдей насупилась. А потом её нижняя губа задрожала.

Вещь замер. Если она действительно собралась плакать — дело серьёзное.

"Надо потерпеть".

— Ма-а-а-а, — замычала она, засунув пальцы в рот и глотая крокодильи слёзы.

Вещь сердито топнул и демонстративно отвернулся.

— Есь, — отчётливо и спокойно раздалось позади.

Он медленно повернулся. По её щекам сползали две крупные слезинки, но смотрела она на него вполне смирно. Подозрительно смирно.

"Не думай, что я растекусь лужицей только потому, что ты впервые позвала меня по имени".

Она чуть опустила голову и с видом невинной овечки жалобно повторила:

— У-а?

Вещь почувствовал, что внутри него что-то затрещало по швам, и ему это заранее не понравилось.

"Может, кукла?"

Он осмотрелся в поисках любимой фарфоровой куклы Уэнсдей, которая выглядела так, будто прошла две войны, пережила извержение вулкана, смертельные пытки и купание в каминной золе. Последние два пункта были вовсе не фигуральными. Видимо, любимицу забыли в другом уголке дома.

"Хорошо, я очень быстро. Ты, — он ткнул ей в грудь: — сиди здесь,"— он настойчиво постучал по полу.

Вещь спустился в гостиную и обежал её вдоль и поперёк, лавируя между изогнутых ножек диванчиков, кресел, столиков, комодов и подставок со звериными чучелами. После заглянул в столовую и на кухню, где на столе ещё красовались обеденные остатки печёного морского чёрта. Кукла нашлась в спальне Гомеса и Мортиши, по-королевски разместившись у изголовья на подушках прямо по центру — головастик и сюда проник, нарушив все существующие порядки.

Бесцеремонно ухватив куклу за торчащие во все стороны патлы, он потащил её в детскую. Но повернув в коридор, ведущий в комнату Уэнсдей, Вещь застыл на дрожащих фалангах: дверь была настежь открыта.

Он был абсолютно уверен, что Уэнсдей ещё не умела её отворять. С другой стороны, его имя до этого дня она тоже ни разу не произносила.

Он бросил куклу и рванул вперед со скоростью винтовочного патрона, резко затормозив в проёме. Пусто. Вещь, словно бешеный шакал, обежал комнату, на всякий случай заглянув в самые узкие щели и даже проверив, не открыто ли окно.

Уэнсдей нигде не было, поэтому он поспешил дальше, благо ножки у беглянки пока коротковаты. И пусть его пальцы ещё короче — пользовался он ими значительно лучше. Однако Уэнсдей не было ни в коридоре, ни в соседней ванной, ни в прилегающих комнатах. Он даже забрался по вентиляции в запертую комнату Фестера, на всякий случай. Развернувшись к лестнице, Вещь чуть ли не кувырком полетел вниз, но тут сверху до него донеслось:

— Есь!

Поскользнувшись и вцепившись в ступеньку вспотевшими пальцами, он заметил Уэнсдей на боковой площадке главной лестницы, ведущей на третий этаж. От облегчения на мгновение размяк, но потом заторопился к ней. Замерев перед ней, Вещь сурово растопырил пальцы, а потом строго указал по направлению к детской.

— У-а! — Уэнсдей высунула руку в широкий проём между балясинами.

Он не на шутку перепугался, схватил её за штанину и потянул к стене.

— М-м-м-м, — недовольно замычала она, схватила его и затрясла.

После беготни и стресса подобное измывательство было непросто снести, он потерял ориентацию и выпустил Уэнсдей. Она взяла его своей липкой от тыквы ручонкой за большой палец, высунула за балясины и отпустила.

Детская располагалась всего лишь на втором этаже, но стоило ли говорить, что потолки в особняке Аддамсов были высоки.

Глухой удар о деревянный пол звучно разнёсся по пустому холлу. Лёжа ладонью кверху и подрагивая пальцами, Вещь запоздало осознал, что всё ещё жив, но был готов поклясться, что одна или две пястные кости оказались сломаны. Казалось, он пролежал в полузабытье целую вечность, когда рядом раздалось сосредоточенное сопение. Уэнсдей умудрилась самостоятельно сползти по лестнице. Он даже нашёл в себе силы порадоваться, что она не догадалась проверить и свою способность к полёту. Но радость быстро улетучилась, когда он подумал: Уэнсдей вряд ли успела усвоить, что лежачих не бьют.

— Есь!

Он осторожно дёрнулся.

— Есь — у-а!

Приготовившись принять свою безоговорочную кончину, он обессилено распластался.

Однако Уэнсдей всего лишь прилегла рядом, положив свою маленькую ручку на его распахнутую ладонь. Вскоре он услышал её размеренное дыхание.

Начав осторожно разминать пальцы, он понял, что с переломом преувеличил. По крайней мере, он смог перевернуться и встать. Разбойница, как ни в чём не бывало, заснула прямо на холодном полу, очаровательно подложив вторую ладошку под пухлую щёку.

Вещь, ковыляя, побрел к гостиной и, поскольку перетащить Уэнсдей ему было не по силам, приволок для неё тёплый плед. Не дай бог простудится — а ему поручат подтирать сопливый нос. Укрыв её так, что осталась торчать лишь взлохмаченная голова, он пристроился рядом. Ладонь всё ещё саднило, пальцы подрагивали от усталости и напряжения, но от мирного посапывания под боком стало отчего-то спокойно.

Он даже был готов признать, что затрещало по швам наверху в детской. Когда нутро открылось свету, он впервые за год подумал: кажется, то, что в доме стало на одного Аддамса больше, — не так уж и плохо. Просто придётся потерпеть и, возможно, гораздо быстрее, чем можно предположить, он будет проводить время в возросшей компании так же весело и беззаботно, как и прежде.

Под ним что-то зашевелилось и он неуклюже отполз в сторону. Уэнсдей всё так же сладко спала, но под пледом кому-то явно не было покоя. Вещь настороженно приподнял его край, и на него налетело тёплое облако, окутав густой субстанцией, которая подхватила его на мгновение, а когда рассеялась, от боли не осталось и следа.

Вещь ещё долго стоял и смотрел духу в след. Потом поправил одеяло и приготовился охранять беспечный сон.

Мортиша и Гомес так и застали дочь на полу под присмотром её верного стражника и любимой жертвы.

Выслушав неуклюжий рассказ Вещи, Гомес рассмеялся, бережно поднял его и понёс в гостиную. Мортиша, аккуратно взяв дочь на руки, последовала за ними.

— Прости, дружище, кажется, мы неверно оценили, за кого действительно стоило переживать.

Разместившись на любимой подушке рядом с Гомесом, слушая, как Ларч разводит огонь в камине, Вещь почувствовал давно забытое умиротворение.

— И как замечательно, что духи к тебе наведались! А то я уже начал переживать. Спустимся сегодня в подземелье, передашь им послание самостоятельно! Вот только какое?

Вещь задумался. Спроси его утром, он бы сказал, что главные слова этого года — хлопоты, недосып, ссадины, разрушение всех существующих и дорогих ему порядков, а также возросшее умение вовремя отскакивать от летящих в его сторону предметов, нередко колющих и режущих. Но глядя на умиротворённую мордашку спящей Уэнсдей, он был готов признать, что слова: игра, шалость, любопытство, оторванная страница любимой книги или голова любимой куклы, "бам", "бом" или "Есь" — имели не меньшее значение.

Никогда прежне он не видел, чтобы лицо Гомеса озарялось такой восторженной радостью, а Мортиши такой безусловной и нежной любовью. Но ему отведена иная роль. И иногда простая безмолвная забота будет важна не меньше, чем резиновый трицератопс или плоскогубцы.

"Я подумаю".

Гомес отсалютовал ему бокалом с грогом, принятым от Ларча.

"Кстати, что такое У-а?"

— А-а-а, — мечтательно протянул Гомес. — Я рассказывал Уэнсдей о загадочных крушениях самолётов, а потом мы запускали с лестничной площадки всякую всячину и проверяли на прочность. Что такое "у-а" — не знаю, возможно, "упал". Она так называет эту игру.

Вещь покосился в сторону Мортиши и Уэнсдей.

"Как это я не догадался".