Подменыш (джен)

В середине мая Гриффиндор сходится в поединке с Когтевраном в финальном матче сезона.

Они играют без Гарри — он всё еще отбывает взыскания у Снейпа за то, что едва не убил Драко. Насколько слышала Джинни, он даже не пытался сопротивляться наказанию. Она не знает, чего в этом больше: искреннего раскаяния за содеянное или очередного тревожного знака — квиддич перестал для него что-либо значить, а значит, с ним всё совсем не в порядке. У неё не было возможности поговорить с ним снова, так что она просто не знает правды.

Без Гарри Гриффиндор с треском проигрывает. Новообретенная уверенность Рона на воротах не значит ровным счетом ничего, когда на позиции ловца стоит замена, вызванная в последнюю минуту. Куда более опытная Чжоу без труда забирает снитч первой. Единственное утешение — матч оказывается коротким.

На трибунах Рейко с такой силой вцепилась в руку Джинни, что та уже начинает неметь.

— Мы это сделали, мы это сделали, мы это сделали, — шепчет она, почти нараспев.

— Да, — отзывается Джинни, глядя вниз, на поле, где празднует победу Когтевран. — Сделали.

Кубок по квиддичу теперь принадлежит Слизерину.

Вейзи с победным криком подхватывает Рейко на руки. Томпсон по-братски обнимает Грэма за плечи, ероша пацану волосы. Джинни представляла себе эту победу совсем иначе, но она тщательно следит за тем, чтобы ни один мускул на её лице не выдал разочарования.

Вскоре энтузиазма сокомандников оказывается достаточно, чтобы она позволила празднику захлестнуть и её. Буквально — когда Бассентвейт закидывает её на плечо и тащит к замку. Джинни осыпает его проклятиями и грозит самой лютой расправой, но он лишь хохочет и принимается напевать под нос «Уизли — наша королева». Так они и возглавляют шествие, а за ними, ликуя, тянется весь остальной факультет.

Место им всем в спецотделении больницы Святого Мунго, всей команде до единого. Психи.

В гостиной Бассентвейт наконец опускает Джинни в глубокое вольтеровское кресло перед камином. Кто-то, должно быть, уже совершил набег на кухню, потому что на столах начинает появляться еда.

Как декан факультета, Снейп заглядывает к ним на пару минут. Празднование только началось и, по большому счету, пока проходит довольно смирно. Снейп приносит с собой кубок, который обычно стоит в его кабинете и который останется там еще на один год. Он водружает его на стол прямо перед «троном» Джинни.

— Отличная работа, мисс Уизли, — произносит он. В его голосе столько самодовольства, что он почти улыбается. — Очевидно, вы были правильным выбором.

Джинни на мгновение теряется, чувствуя, как к щекам приливает жар, но быстро берет себя в руки.

— Означает ли это, что до конца семестра я освобождена от домашних заданий? — спрашивает она, дерзко выгнув бровь.

Он одаривает её неожиданно снисходительной улыбкой:

— Нет. Это лишь означает, что на СОВ я не жду от вас ничего меньшего, чем «Превосходно».

— О-о-ох, — стонет Джинни, сползая в кресле от одной мысли о том, что учебная нагрузка теперь только вырастет.

Взгляд Снейпа задерживается на ней еще на секунду.

— Я полностью в вас верю, мисс Уизли.

Джинни чувствует странное волнение.

— Спасибо, сэр.

Он действительно оказался великолепным профессором Защиты от Тёмных искусств. Джинни уже собирается сказать ему об этом, как вдруг что-то привлекает его внимание; лицо Снейпа вновь становится серьезным и суровым — так быстро и бесповоротно, что она невольно задается вопросом, не пригрезилась ли ей его недавняя открытость.

— И... соблюдайте комендантский час, мисс Уизли, — бросает он уже привычным сухим и холодным тоном.

Она провожает его взглядом.

— Слушаюсь, сэр.

Стоило Снейпу скрыться за дверью, как в гостиной начали появляться таинственные фляжки. Джинни улыбается. Тилли сегодня явно сколотит целое состояние.

Сама же Джинни просто присмотрит за тем, чтобы к утру никто не обзавелся нежелательными татуировками.

* * *

Остаток семестра пролетает в безумной суматохе: бесконечные повторения, зубрежка и горы домашних заданий. Единственным спасением становится отсутствие тренировок по квиддичу — это высвобождает время, но, парадоксально, делает Джинни еще более взвинченной. Без возможности сбежать в небо на метле её энергия просто не находит выхода.

Она уже отсчитывает дни до начала следующего сезона, набрасывая идеи в блокноте прямо во время подготовки к урокам. Джинни понимает, что не почувствует настоящего вкуса победы, пока не обыграет Гарри честно, в равном бою. И следующий год — её последний шанс.

Вечером она занимается в гостиной вместе со Смитой и Тобиасом, когда внезапно чувствует необъяснимый жар в заднем кармане. Ощущение жжения настолько резкое, что на мгновение ей кажется, будто в неё попало случайное заклинание. Лишь вскочив на ноги от неожиданности, она наконец вспоминает.

Вытащив галеон, Джинни кладет его на ладонь. АД не собиралась уже больше года. Она и сама не может объяснить, почему до сих пор таскает монету с собой, словно та всё еще что-то значит. Она замечает, как рука Тобиаса невольно тянется к карману — похоже, он тоже почувствовал этот слабый импульс.

Вглядываясь в галеон, Джинни видит, как серийные номера по краям сменяются один за другим, созывая Армию Дамблдора на встречу. Немедленно.

Джинни на автомате принимается запихивать учебники в сумку.

— Готовы?

— Нет. — Тобиас продолжает сидеть, упрямо скрестив руки на груди.

Джинни в замешательстве хмурится:

— Что?

— Я не пойду, — отрезает он.

У Джинни нет времени на споры, и она поворачивается к Смите. Та уже начинает подниматься с дивана, когда рука Тобиаса останавливает её. Он бросает на девушку резкий взгляд.

— В прошлый раз, когда ты им помогла, ты чуть не погибла.

Джинни хочется спросить, когда это АД успела превратиться из «нас» в «них», но она вовремя прикусывает язык, понимая, что вопрос прозвучит наивно. По-настоящему они никогда и не были частью этого круга — или, по крайней мере, их там так и не приняли до конца. А год, проведенный в школьных коридорах, где они проходили мимо друг друга как чужаки, явно не способствовал сближению.

— Ты им ничего не должна, — отрезает Тобиас.

«Им? — невольно проносится в голове у Джинни. — Или мне?»

Смита растерянно переводит взгляд с Тобиаса на Джинни и обратно, словно перед ней экзамен, к которому ей не дали времени подготовиться. Больно видеть обычно невозмутимую подругу такой беззащитной.

Джинни поднимает руку, нацепив на лицо ободряющую улыбку.

— Всё в порядке, Смита. Оставайся.

— Джинни... — слабо протестует та.

— Правда, — мягко говорит Джинни, на мгновение сжимая её ладонь. — Я вернусь через пару часов.

Она разворачивается и быстро уходит.

* * *

Джинни опаздывает. К тому моменту, как она добирается до места встречи, собрание уже в самом разгаре.

Гермиона при виде неё выглядит невероятно воодушевленной; её волосы кажутся безумным нимбом вокруг головы.

— Джинни, слава богу!

Джинни хмурится и касается её руки:

— Что происходит?

— Гарри ушёл из замка вместе с Дамблдором, — взволнованно шепчет Гермиона, всплескивая руками. — Но он абсолютно убежден, что Малфой предпримет что-то именно сегодня ночью.

Джинни чувствует, как сжимаются челюсти, но прикусывает язык. Она слишком громко заявляла о желании помогать АД, чтобы теперь уйти в гостиную, поджав хвост, лишь из-за нежелания иметь дело с безумной паранойей Гарри насчет Драко. Она просто доведет дело до конца, а когда Гарри вернется — выскажет ему всё в лицо.

Потому что он обязательно вернется.

— Возьми это, — говорит Гермиона, впихивая ей в ладонь флакон, на дне которого плещутся едва ли пара капель зелья. — Если что-то случится, выпей.

Джинни поднимает флакон к свету, разглядывая мерцающую жидкость.

— Это что...

— Жидкая удача, — подтверждает Гермиона. — Будем молиться, чтобы она нам не понадобилась.

Спустя два часа кажется маловероятным, что зелье вообще пойдет в ход. Дежурство в пустом коридоре не требует везения — скорее уж чего-нибудь, что помогло бы не уснуть. Джинни меряет шагами пространство, ободряюще улыбаясь Невиллу всякий раз, когда проходит мимо.

Абсолютная тьма, поглотившая всё вокруг, возникает будто из ниоткуда.

— Джинни? — слышит она голос Невилла.

Она тянется к нему, но прежде чем пальцы находят опору, раздается глухой удар и грохот. Воздух колеблется от порывов ветра, поднятых стремительно проносящимися мимо телами.

Едва услышав первый отголосок крика, Джинни нащупывает в кармане флакон и, не раздумывая ни секунды, осушает его до дна.

Пытаясь выбраться из удушливого мрака, она теряет Невилла из виду. Завернув за угол, Джинни видит нечто, на осознание чего уходит несколько мучительных секунд: члены Ордена Феникса сражаются с теми, кто может быть только Пожирателями смерти. Здесь. В самом сердце Хогвартса.

В голове вихрем крутятся миллионы вопросов, но они тут же улетают прочь, оставляя лишь защитные чары. Нужные слова приходят на ум ровно в тот миг, когда становятся необходимы.

Один из Пожирателей выглядит пугающе неправильно: то, как он держится, звуки, которые он издает… Он замирает посреди схватки, впиваясь взглядом в Джинни, стоящую в конце длинного коридора. В это мгновение она понимает, что перед ней не совсем человек — его лицо искажено и кажется звериным. Пока он смотрит на неё, по его губам расплывается медленная хищная улыбка.

Джинни делает шаг назад.

Зверь сверхъестественно быстр. Пальцы Джинни судорожно сжимают палочку, но почти из ниоткуда перед ней возникает Билл. Он заслоняет её собой, яростно выкрикивая приказ убираться прочь. Джинни едва успевает заметить решительный взмах его палочки, прежде чем разворачивается и бросается бежать.

Она находит Луну, и они встают плечом к плечу против Пожирателя; лишь призрачная нить удачи удерживает их на ногах. Но в конце концов удача иссякает: заклинание настигает Джинни, и её наполовину погребает под обломками стены. Или же удача всё ещё действует? Ведь она почти уверена, что это проклятие должно было стать смертельным.

Всё заканчивается ссадинами и довольно сильным ударом по голове, но она всё ещё дышит. Для удачи этого вполне достаточно.

Прежде чем ей удается окончательно выбраться из-под завалов, мимо проносится Драко — на его лице застыл смертный ужас. Секунду она не может понять, что происходит. Снейп следует за ним всего в нескольких шагах. Джинни, пошатываясь, делает шаг ему навстречу, прижимая ладонь к окровавленной голове.

— Профессор? — выдыхает она, испытывая облегчение от того, что в этом хаосе встретила человека, которому может доверять.

Он замедляет шаг лишь на мгновение, чтобы бегло осмотреть её; его челюсти плотно сжаты. Где-то вдалеке кричат люди. Она слегка поворачивает голову на звук — кажется, это яростный вопль Гарри, но слов не разобрать. Когда он успел вернуться в замок?

Её глаза расширяются, когда Снейп вскидывает палочку. Заклинание бьет её в грудь, отбрасывая прочь с его пути. Удача всё ещё хранит её: Джинни приземляется с необъяснимой мягкостью, не задев острые обломки, а аккуратно опустившись в стороне от траектории Снейпа.

Тем не менее, в голове всё настолько плывёт, что она, должно быть, на время теряет сознание. Когда Джинни снова открывает глаза, пыль уже осела, а вокруг стоит зловещая тишина. Пошатываясь, она выходит в главный холл и видит, как студенты молчаливым потоком выходят через парадные двери — и в этой толпе не слышно ни единого шепота.

Когда Джинни оказывается на улице, мир вокруг будто замедляется. Толпа расступается перед ней, и вскоре её взгляду открывается жуткая, непостижимая картина. Всё это кажется неправильным — на каждом уровне, который ещё способен осознать её измученный разум. Альбус Дамблдор никогда не должен был выглядеть таким… сломленным.

Гарри сидит рядом с телом, и они оба кажутся застывшими изваяниями. Ноги сами несут её через разделяющее их расстояние, хотя всё существо Джинни восстает против мысли о том, чтобы оказаться рядом с великим волшебником, ставшим лишь безжизненной оболочкой.

Вблизи Дамблдор выглядит почти пугающе умиротворенным — если бы не гротескно подвернутая под тело нога.

В толпе слышны всхлипы; люди отворачиваются от тела, переводя взгляды на что-то, чего она не заметила за жутким зрелищем гибели директора. Словно в тумане, Джинни прослеживает за их направлением, устремленным ввысь.

Над Астрономической башней, точно ядовито-зеленое клеймо, парит Черная метка.

Джинни чувствует, как слабеют колени. Острые, болезненные осколки мозаики складываются воедино. Пожиратели смерти в замке. Оборотень. Дамблдор мертв. Снейп. Драко.

Дамблдор мертв.

Драко.

«Убей или будь убит».

Джинни обхватывает себя руками, чувствуя, как в горле вскипает едкая горечь. Гарри всё так же сидит рядом с изувеченным телом, словно не собираясь больше никогда шевелиться. Она опускается на колени и робко касается его плеча.

— Гарри?

Он не отвечает, но теперь она видит его лицо — на нем застыло такое полное отчаяние, будто у него вырвали с корнем весь его мир. Шепот вокруг становится громче, люди придвигаются ближе, и Джинни охватывает неистовое желание увести его отсюда, спрятать от чужих глаз.

— Пойдем, Гарри, — мягко говорит она, обнимая его за плечи.

Он не сопротивляется, позволяя поднять себя на ноги; его тело подчиняется механически, повторяя заученные движения. Она осторожно ведет его сквозь толпу к главному входу. Пока они идут через замок, тишину не нарушает ни одно слово — они лишь крепко держатся друг за друга, обходя обломки и переступая через пятна, пугающе похожие на кровь. Джинни кажется, что только близость Гарри и его тепло рядом — единственное, что заставляет её саму продолжать путь.

— У тебя кровь, — говорит Гарри, когда они подходят к дверям больничного крыла. Это первый признак того, что он вообще осознает её присутствие.

Обстоятельства настолько ужасающие и сюрреалистичны, что Джинни требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем он. Она смахивает кровь, которая успела смешаться со слезами на щеке — она и сама не заметила, в какой момент начала плакать.

— Я в порядке, — отвечает она охрипшим голосом.

Он долго смотрит на неё, словно его мозгу нужно время, чтобы обработать информацию. Его взгляд постепенно обретает фокус, и это приносит Джинни горькое облегчение. Она убирает руку с его спины, полагая, что он уже может стоять сам, но Гарри застает её врасплох, перехватывая её ладонь.

— Гарри? — тихо зовет она.

Он касается её лица — едва ощутимое, призрачное прикосновение чуть ниже раны.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Она кивает, чувствуя, как в горле встает ком.

— Мне повезло.

Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но лишь на мгновение закрывает глаза, делая глубокий вдох, будто собирает остатки сил перед чем-то неизбежным. Последний раз сжав её пальцы, он отпускает руку и входит в больничное крыло.

Она следует за ним.

Внутри все теснятся вокруг нескольких коек. Невилл и кто-то еще, кого Джинни не узнает в полумраке, лежат раненые. Мама сгребает её в сокрушительные объятия прежде, чем она успевает сделать и шаг.

— Джинни! Никто не знал, где ты!

— Я в порядке, мам, — бормочет она, крепко обнимая её в ответ. — Все ли...

Она оглядывается, и в воцарившейся тяжелой тишине узнает его. На койке лежит Билл. Его лицо — сплошное месиво из рваных ран. В памяти Джинни мгновенно вспыхивает рычание оборотня, раздавшееся в тот самый миг, когда брат заслонил её собой.

Она издает сдавленный, полный протеста звук и бросается к постели, хватаясь за Флёр, едва оказавшись рядом.

Гарри всё еще стоит в дверях. Он медлит лишь мгновение, прежде чем нанести последний, сокрушительный удар.

— Дамблдор мертв.

Эти слова пронзают комнату, словно удар меча.

— Нет! — выкрикивает кто-то.

— Это правда, — подтверждает Джинни, и её голос дрожит от слез.

Профессор Стебль с тяжелым вздохом оседает на стул; Хагрид разражается оглушительными рыданиями. Но Гарри еще не закончил.

— Его убил Снейп.

Голова Джинни дергается вверх. Гарри ловит её взгляд и держит его, будто именно это она должна осознать прямо сейчас.

— Малфой впустил Пожирателей смерти, — чеканит он. — Но он не смог… Это сделал Снейп.

Комната тонет в криках отрицания и отчаяния. Взрослые выглядят потерянными и жалкими — Джинни кажется, что у них нет права быть настолько беспомощными в такой момент. А Билл… её старший брат, её защитник, лежит на окровавленной постели, едва похожий на себя.

Джинни чувствует, как земля уходит у неё из-под ног. Мадам Помфри мягко касается её плеча; её щеки блестят от слез.

— Дай мне осмотреть тебя, дорогая, — шепчет она.

Охваченная неестественным безразличием, Джинни позволяет увести себя прочь.

* * *

Рассвет медленно ползет по подоконнику больничного крыла. Почти все члены Ордена Феникса разошлись — они разбрелись по миру, лихорадочно пытаясь осознать случившееся и решить, что делать дальше.

Мадам Помфри без труда затянула порезы и стерла синяки с тела Джинни, но внутренняя боль никуда не исчезла. И Джинни этому рада. Кажется, только эта тупая пульсация позволяет ей сохранять ясность сознания и остроту чувств.

Дамблдор мертв, и трудно избавиться от мысли, что Волдеморт уже почти победил. Если бы не Гарри — последний человек, стоящий у него на пути. Джинни думает о том, какая это непосильная ноша. Никто не вправе требовать, чтобы шестнадцатилетний мальчишка взвалил ее на свои плечи.

Ей хотелось бы сказать, что она поражена тем, как всё обернулось; что изломанное тело Дамблдора у подножия башни — нечто, выходящее за рамки её воображения или представления о мире. Но вместо этого она чувствует странное, пугающее спокойствие. Словно она подсознательно ждала этого. Словно они все ждали.

Будто всё только начинается.

Осторожно выбравшись из постели, она пересекает комнату и садится рядом с Биллом. Флёр спит на соседней койке; она лежит так неподвижно, что Джинни невольно задается вопросом — не пришлось ли маме тайком подпоить её сонным зельем.

Билл ворочается во сне, в его горле застревают невнятные звуки. Взяв его ладонь в обе свои, Джинни наклоняется к изуродованному лицу брата и шепчет: «Уизли», — ласковое обвинение.

Он замирает, и его пальцы крепче сжимают её руку.

Иногда всё и правда оказывается так просто.

* * *

В «Салоне» царит тишина.

Покинув больничное крыло, Джинни обнаружила, что Антония ждет её в общей гостиной. Она последовала за ней вниз, взглянула на лица девушек и почувствовала, как внутри что-то отпускает — это чувство ей было бы трудно объяснить словами.

Никто не пристает к ней с расспросами. Они просто здесь, и каждая молча принимает бокал из рук Тилли. Антония встает, поднимая кубок из тонкого хрусталя.

— За павших.

Ни слова о том, кто именно погиб и что ждет их впереди — лишь признание оборвавшихся жизней и тех жизней, что еще будут принесены в жертву. Они поднимают бокалы. Джинни делает крошечный глоток, стараясь не поперхнуться: комок в горле стоит так плотно, что кажется, он останется там навсегда.

Вскоре «Салон» пустеет. Ни у кого нет настроения ни для ночных проектов, ни для пустых разговоров. Джинни выдавливает подобие улыбки Николе, когда та останавливается, чтобы пожелать ей спокойной ночи.

Она медлит, задумчиво вращая бокал в пальцах; мысли сплетаются и громоздятся одна на другую, отчаянно сражаясь друг с другом. Джинни долго смотрит на свет, запутавшийся в гранях хрусталя, и на причудливые узоры, которые он отбрасывает на стол.

Она замирает, глядя перед собой невидящим взглядом, и ей требуется время, чтобы сфокусироваться на выцветшем зеленоватом пятне татуировки, проступившем в игре света и тени. Она давно перестала утруждать себя попытками скрыть её. Джинни уже и не помнит, когда именно это произошло. Татуировка просто стала её частью. Не ошибкой и даже не напоминанием — возникло ощущение, будто она была там всегда.

Глядя на татуировку, она ловит себя на мыслях о Драко. Джинни не знает точно, что должна чувствовать. Стыд за то, что защищала его? Ужас от того, что он впустил убийц в замок? Но отчетливее всего она помнит его слезы в туалете и глухой, мерный ритм удовлетворения, которое испытала, когда Гарри открыл правду: Драко не смог убить Дамблдора. Не смог нанести последний удар, как бы много от этого ни зависело.

«Убей или будь убит».

Со стороны Малфоя было очень не по-слизерински поставить что-то выше собственного выживания. Или, что более вероятно, их определения все это время были слишком слабыми и поверхностными.

Поднявшись на ноги, Джинни подходит к Миллисенте, которая работает у мольберта — кажется, она единственная, кто нашел в себе силы хоть на какое-то дело. При её приближении Миллисента бросает испепеляющий взгляд, но Джинни игнорирует его, позволяя глазам скользить по оживающему полотну. Картина отзывается в ней чем-то ярким и болезненным, словно холст в точности понимает вихрь мыслей у неё в голове.

— Я хотела спросить, не поможешь ли ты мне кое с чем, — говорит Джинни.

Миллисента не отвечает, продолжая наносить мучительные, напряженные штрихи. Когда-то Джинни, вероятно, это бы задело. Теперь же она готова позволить Миллисенте быть собой. Она просто поднимает руку, поднося запястье к глазам художницы.

Миллисента хмуро разглядывает неряшливые зеленые линии. Джинни задается вопросом, не оскорбила ли ту в первую очередь эта полная безыскусность рисунка.

— Ты хочешь, чтобы я от неё избавилась? — спрашивает Миллисента с недоверием.

— Нет, — отвечает Джинни. — Я хочу новую.

Миллисента явно удивлена; кисть в её руке замирает и опускается.

— И ты хочешь, чтобы я... типа, придумала эскиз?

Джинни смотрит на холст, чувствуя, как внутри разливается странная, почти пугающая сила.

— Да. Если ты не против.

Миллисента пристально вглядывается в лицо Джинни. Та лишь пожимает плечами, не желая давить.

— Просто подумай об этом на каникулах.

После еще одной долгой паузы Миллисента едва заметно кивает.

Джинни отвечает ей слабой, благодарной улыбкой и идет через комнату. Она кожей чувствует на себе пристальный взгляд Антонии, наблюдающей за ней поверх края кубка. Кажется, Антония наблюдала за ней всегда.

— Я пойду спать.

Антония тут же поднимается на ноги:

— Я тоже.

Она следует за ней по лестнице, почти наступая на пятки. Наверху она кладет руку на плечо Джинни, заставляя ту замереть.

— Дай мне руку.

Джинни бросает на неё подозрительный взгляд.

— Что?

Антония улыбается — той самой улыбкой, которая означает, что сейчас всё станет по-настоящему интересно.

— Ты мне не доверяешь?

Несмотря на это выражение лица, Джинни доверяет Антонии. Пожалуй, больше, чем кому-либо другому здесь, в Хогвартсе. Нехотя она протягивает руку.

Нож появляется в мгновение ока; лезвие полосует ладонь Джинни прежде, чем та успевает отпрянуть.

— Какого черта, Антония?! — выпаливает Джинни, жмурясь от резкой, жгучей боли.

Антония крепко сжимает её запястье, не отрывая взгляда от крови, выступающей на коже. Её губы шевелятся, но слова неразличимы. Джинни замирает, наконец осознавая значимость момента: это одно из тех заклинаний, что требуют кровавой платы.

Антония прижимает её ладонь к двери, размазывая кровь по дереву. Она шепчет формулу, которую Джинни слышала лишь дважды, но на этот раз в ответ на прикосновение на поверхности вспыхивает цепочка рун.

И Джинни всё понимает. Ей только что даровали право входа в это священное пространство. Это осознание наполняет её смирением и невероятной благодарностью. Как и все остальные, Джинни не раз находила спасение в стенах «Салона».

— Не завидую я тебе — впереди тяжелые годы, — говорит Антония, и её лицо становится серьезнее, чем когда-либо прежде. — Но если кто и справится, то только ты.

Она берет лицо Джинни в ладони и прижимается губами к её лбу, словно совершая обряд благословения.

— Позаботься о них.

На следующее утро Джинни просыпается от пульсирующей боли. Она могла бы залечить рану в одно мгновение, но не хочет, чтобы это было легко. «Легко» никогда не было смыслом того, что происходило в «Салоне». Вместо этого она обматывает руку чистой марлей, позволяя телу заживать самостоятельно.

Она ловит на себе взгляды других девушек — возможно, те гадают, не разучилась ли она пользоваться магией, — но чужие суждения больше не имеют значения. Шепотки и косые взгляды, преследовавшие её весь год, теперь просто соскальзывают, не задевая.

* * *

После смерти Дамблдора экзамены отменяют. Недолго ходят слухи о том, что студентов немедленно отправят по домам, и многие действительно исчезают в последующие дни, но большинству позволяют остаться на похороны.

Все свободное время Джинни проводит у постели Билла.

Однажды, пока она сидит рядом со спящим братом, появляется Смита с подносом сэндвичей.

— Он проспит еще долго, — тихо говорит она. — Давай поедим.

Джинни позволяет увести себя в коридор. Какое-то время они сидят в тишине, вяло пережевывая еду, пока Смита внезапно не выпаливает:

— Я даже не могу передать, как мне жаль.

Джинни хмурится, недоуменно глядя на подругу:

— О чем ты? Ты очень помогла мне с Биллом, ты была великолепна.

— Нет, — отрезает Смита, бросая сэндвич обратно на тарелку. Она решительно поднимает взгляд на Джинни. — Я не о Билле. Я о том, что не пошла с тобой в ту ночь.

Джинни в изумлении приоткрывает рот.

— Я должна была быть там, — упрямо повторяет Смита.

— Нет, — качает головой Джинни. — Не должна была.

Смита смотрит на неё с таким открытым замешательством и печалью, каких Джинни раньше за ней не замечала.

— Почему?

— Как бы мне ни было больно это признавать, но Тобиас был прав.

Джинни слишком отчетливо помнит Смиту, лежащую без сознания на холодном полу в Отделе Тайн. Тобиас даже не представляет, насколько всё тогда висело на волоске. А та ночь в замке оказалась ещё страшнее. Джинни знает с абсолютной уверенностью: единственная причина, по которой она всё ещё дышит, — это её брат и капля сваренной удачи.

— Только не говори ему, что я это сказала.

Смита слабо, сквозь слезы, улыбается:

— Не хотелось бы сделать его еще более невыносимым.

— Да уж, — соглашается Джинни. — Нам бы этого точно не хотелось.

Джинни хватает её за руку, крепко сжимая. В ладони отзывается укол боли. Напоминание.

Позаботься о них.

Даже если это значит — отпустить.

Джинни пыталась притворяться, будто нескольких воскресений у озера хватит, чтобы сохранить всё как прежде, но правда — вот она, прямо перед ней. И была здесь всё это время. Джинни скучает по Смите, их пути разошлись, но Смита явно счастлива. Как и сама Джинни.

Извиняться совершенно не за что.

— Спасибо, — говорит Джинни.

Смита качает головой:

— За что?

— За то, что ты здесь сейчас.

И они сидят вдвоем, молча доедая свои сэндвичи.

* * *

Похороны Дамблдора проходят в день, который во всем остальном кажется безупречным. Пронзительно-голубое небо, легкий ветерок и едва уловимый аромат грядущего лета, разлитый в воздухе. Джинни сидит в одном из задних рядов вместе со своей семьей: Билл тяжело откинулся на спинку стула, сжимая в руке трость, а Флёр замерла рядом — статная, прекрасная и непоколебимая, его главная опора.

Джинни уверена, что никогда раньше не видела столько высокопоставленных лиц и людей с таким важным видом. Кажется, целую вечность они торжественно тянутся к своим местам, и Фред с Джорджем успевают припомнить каждую безумную и гениальную вещь, которую когда-либо совершал Дамблдор.

Ни мама, ни папа даже не пытаются их утихомирить, и Джинни этому рада. Громкие рыдания Хагрида и вполголоса звучащие истории близнецов кажутся чем-то живым и настоящим. Она думает, что Дамблдор одобрил бы это в тысячу раз больше, чем чопорную, фальшивую торжественность некоторых присутствующих. На каждый их возмущенный взгляд Джинни отвечает твердым, немигающим взором.

Она замечает, как сбоку проскальзывают Гарри, Рон и Гермиона — словно они наотрез отказываются становиться частью любого зрелища, способного отвлечь от цели их пребывания здесь. Гарри выглядит собранным и спокойным, но когда его взгляд блуждает по толпе и встречается с ней глазами, она понимает, каких нечеловеческих усилий ему стоит эта видимость. Джинни долго не отводит взгляда.

Она понятия не имеет, что именно он прочел на её лице, но Гарри лишь едва заметно улыбается ей и садится, окончательно исчезая в толпе.

Прощальная церемония начинается через несколько минут. Разные люди говорят о Дамблдоре, о том, каким героем он был, но эти речи ни капли не походят на того волшебника, который поймал Джинни за подслушиванием на площади Гриммо или любил нести чепуху во время праздничных пиров.

Она гадает, всегда ли так бывает на похоронах — людей переписывают заново, когда их уже нет рядом.

В последовавшей тишине она поворачивается к отцу и тихо спрашивает:

— Что теперь?

Отец смотрит прямо перед собой; его лицо осунулось и напряжено. Джинни гадает, думает ли он о прошлой войне. О том, на скольких похоронах он уже побывал и сколько их еще может быть впереди.

Он поворачивается и смотрит на неё, не отводя глаз.

— Теперь мы возвращаемся домой.

И будем ждать, какой ход Том сделает следующим.