Подменыш (джен)

Дополнительные предупреждения ко всему шестому курсу: упоминания членовредительства и самоубийства, изображения насилия, жестокого обращения с детьми, потери физической/психической автономии, жестокого обращения с животными и смерти.

Если я споткнусь, они съедят меня заживо.

В «Норе» непривычно тихо. При всем количестве людей, набившихся внутрь, земля вокруг кажется удушающей в своем безмолвии. Охранные чары, защищающие их, не пропускают ничего, даже воинственных садовых гномов или безобидных певчих птиц. Оружием теперь может стать всё что угодно.

Ничего безвредного больше не осталось.

Джинни кажется, будто она живет внутри затаенного дыхания: все ждут, чего-то ждут, хотя и наотрез отказываются обсуждать, чего именно. (Она слишком мала, давайте не будем их тревожить, всё не может быть как в прошлый раз, просто не может...)

Джинни сбегает на улицу при первой же возможности, и далеко не только для того, чтобы скрыться от одержимости, с которой Флёр планирует свадьбу. Она уходит вглубь деревьев, пока не начинает ощущать, как по коже пробегает статическое электричество — знак, что она подобралась к самой границе. Окружающие дом барьеры — это самая могущественная магия, которую ей когда-либо приходилось чувствовать; этот гул отдается в самом её теле. Какая-то часть Джинни восхищается им, даже несмотря на то, как сильно она его презирает.

Ей интересно, кто их воздвиг. Раньше она бы не задумываясь решила, что Дамблдор (его тело, рухнувшее к подножию башни; Гарри, склонившийся над ним и не скрывающий слез). Она трясет головой и заставляет себя мысленно перебрать список авроров, готовых явиться по первому зову Гарри Поттера. Но ни одно имя не кажется подходящим, а на языке остается странный привкус, заставляющий её подумать о Молли Пруэтт.

Протянув руку, Джинни касается энергетического поля на границе и чувствует, как в теле нарастает покалывание.

— Джинни.

Она вздрагивает от звука голоса Гарри, но не оборачивается. Она немного удивлена, что он пошел за ней — казалось, он избегал абсолютно всех с тех пор, как Орден доставил его сюда. С тех пор как Грозный Глаз рухнул с неба.

Её пальцы сжимаются, и защитный барьер с треском отзывается на вторжение. Гарри оттаскивает её назад прежде, чем она успевает обжечь руку.

— Осторожнее, — предостерегает он.

Ей хочется рассмеяться. Гриффиндорец советует слизеринке быть осторожной. Горькая, болезненная ирония.

Она сжимает покалывающие пальцы в кулак:

— Ненавижу чувствовать себя в ловушке.

Ей не хватает свободы, ощущения метлы в руках и ветра в волосах, но больше всего — школы. Там она чувствовала себя личностью, а не просто дочерью, которую нужно защищать, прятать в клетку и которой нельзя доверять.

Пальцы Гарри на мгновение сильнее сжимаются на её плечах, а затем он отпускает её.

— Прости, — говорит он, и Джинни отчетливо слышит, как вина тяжелым грузом тянет его слова вниз.

Она тихо вздыхает. Будь у неё хоть намек на выбор, она бы сама была в составе отряда, сопровождавшего его сюда. Но, похоже, быть Избранным — значит впитывать в себя всю вину мира, так что она не утруждает себя попытками разубедить его. «Мир клином на тебе не сошелся», — хочется сказать ей. Вот только прямо сейчас она думает, что всё как раз-таки сошлось именно на нем.

— Они хватятся тебя, — говорит она вместо этого, поворачиваясь к нему лицом.

«Будут паниковать» — вот это было бы точнее. Мама едва ли выпускала Гарри из виду с тех пор, как услышала об их планах. («Мы не вернемся в Хогвартс»).

— Знаю, — отзывается он и дергает край своей футболки — этот жест кажется нервным, полным вины и бессилия. — Мне просто нужно было... — Он обрывает себя на полуслове, качая головой.

Почти семнадцать ей или нет, но прямо сейчас она не может не видеть в нем того потерянного мальчишку. Конечно, именно этим и объясняется странное, давящее чувство у неё в груди.

— Да, — говорит она. — Я понимаю.

— Ты всегда понимаешь, — отзывается он, уставившись на неё с таким пристальным вниманием, словно перед ним сложное заклинание.

— Что? — спрашивает она, и её сердцебиение предательски ускоряется.

Он качает головой и указывает на её руку:

— Ты не обожглась?

— А, — роняет Джинни, приподнимая ладонь. Кончики её пальцев едва заметно покраснели.

Гарри бросает быстрый взгляд на её лицо, прежде чем взять её за руку. На мгновение кажется, что он просто проверяет, не сильно ли её задело барьером; его кожа теплая, и Джинни приходится подавить желание отпрянуть. Но затем он переворачивает её ладонь, и она понимает, что он смотрит на её запястье — на зеленый рисунок, въевшийся в кожу подобно клейму.

Она живо вспоминает, как несколько месяцев назад во время их ссоры сунула эту руку ему чуть ли не под самый нос, словно принимая вызов, и то, как он тогда на неё посмотрел. Сейчас он слегка хмурится, и она ждет, что их давний спор вспыхнет ровно с того места, на котором они остановились.

Но Гарри лишь наклоняет голову набок, едва касаясь пальцами татуировки.

— Распределяющая шляпа хотела отправить меня в Слизерин, — говорит он.

Всё тело Джинни каменеет, а взгляд намертво приковывается к его пальцам на её коже.

В груди поднимается жуткий, хаотичный клубок чувств. Злость — из-за того, что он молчал раньше, ведь одно-единственное слово от него могло помочь одиннадцатилетней Джинни почувствовать себя чуть менее потерянной; подарить мысль, что она не так уж сильно отличается от мальчишки, которого считала героем. Раздражение — оттого, что у него хватает наглости говорить ей это теперь, когда всё это уже не имеет прежнего значения. Когда и не должно иметь.

Но какая-то её часть пытается это представить — представить Гарри там, в этих мрачных глубинах подземелий, лавирующим в мире негласных правил и чужих ожиданий.

Она резко вскидывает голову, впиваясь взглядом в его лицо, и ловит себя на внезапной мысли, что он бы не справился. Не в дополнение ко всему остальному, чего от него требуют. Это заставляет её впервые задуматься: возможно, в ней есть та сила, которой нет у него? И не потому ли он сейчас здесь, снова бросая к её ногам свое признание?

— Так вот я кто для тебя? — спрашивает она, чувствуя, как сжимается горло. — Хранительница твоих тайн?

Он моргает, слегка отстраняясь:

— Что?

Всё кажется таким очевидным — то, как он приходит к ней всякий раз, когда ноша становится слишком тяжелой. Приносит то, что кажется слишком темным, чтобы делиться этим с кем-то еще.

— Ты постоянно рассказываешь мне подобное, — говорит она тихим, ровным голосом — тем самым, каким обычно разговаривает мама, когда становится по-настоящему опасной. — А я просто… я не знаю, что мне со всем этим делать.

Он хмурится, глядя на её руку, которую всё ещё сжимает в своей. Но он не отрицает её слов. Да и как бы он мог?

Он сам не свой, резкий и измотанный с самого момента прибытия в «Нору» — с тех пор как Грозный Глаз, Хедвиг и ухо Джорджа стали ценой за его спасение. Джинни думает, что он только сейчас начинает осознавать, насколько непомерно высокой будет эта плата; цену, которую люди готовы отдать за исход, который он сам даже не может гарантировать. Он на грани, и, возможно, пришел сюда в надежде, что она удержит его от падения — его самого и те темные закоулки души, о которых он не смеет заикнуться больше никому. Это единственное объяснение, в котором есть хоть какой-то смысл.

— Полагаю, это всё же лучше, чем быть для тебя просто карманным источником информации о твоих врагах, — бросает она, зная, что он отчетливо слышит сквозящую в её голосе горечь.

Он морщится, но к нему, кажется, наконец возвращается почва под ногами.

— Ты была права. Мне вообще не следовало пытаться использовать тебя, чтобы добраться до Малфоя.

Она заставляет себя равнодушно пожать плечами, словно эти слова для неё ничего не значат, словно она глупо и отчаянно не жаждала услышать их всё это время.

— Не то чтобы ты кардинально ошибался.

— Нет, — отрезает он.

Гарри перехватывает её за второй локоть и разворачивает к себе, заставляя встать лицом к лицу.

— Ошибался.

Джинни думает, что это глупо — предпочитать привычную злость Гарри той странной, пугающей напряжённости, которую он сейчас излучает. По какой-то причине ей кажется, что обычная ссора пугала бы её куда меньше. Сейчас, когда он стоит так близко, мысли начинают путаться, и она убеждает себя, что этот душный, тревожный жар — всего лишь последствие её стычки с защитным барьером.

— Это не имеет значения, — говорит она, отчаянно нуждаясь в пространстве, в побеге. — Нам, наверное, пора...

Но Гарри лишь крепче сжимает её руки, перебивая:

— Имеет.

Джинни чувствует необъяснимый прилив раздражения из-за его упрямства, а в груди начинает закипать паника.

— Почему? — требует она ответа. — Потому что мы друзья?

Он колеблется, и это промедление говорит красноречивее любых слов. Потому что правда заключается в том, что они никогда толком и не были друзьями.

Это не должно ранить. Но ранит. Намного сильнее, чем имело на то право.

Джинни пытается отстраниться, чтобы уйти обратно к дому, и выражение лица Гарри меняется: от смятенного и неуверенного к сосредоточенному и целеустремленному. Словно он только что принял решение совершить нечто безрассудное, абсолютно глупое, и ничто на свете не сможет его остановить.

— Нет, — говорит он. — Не потому, что мы друзья.

Она едва успевает почувствовать укол обиды от его прямолинейного признания, потому что в следующее мгновение он наклоняется ближе и…

Целует её.

Гарри. Целует. Её.

Это лишь крепкое, плотное прикосновение губ к губам — слишком мимолетное, чтобы она успела среагировать, не говоря уже о том, чтобы осознать покалывание чистой энергии, пронесшейся по коже, и бешеный, сбивающий с ног стук сердца. Мозг словно зависает, отказываясь воспринимать происходящее.

Его щеки горят румянцем, когда он отстраняется — почти так же стремительно, как и пошел на сближение. Он караулит её реакцию, будто внутренне готовясь к пощечине или сглазу, и, пожалуй, ей действительно стоит это сделать, ведь именно так она и должна поступить. Разве нет? Но в том, как он смотрит на неё, сквозит что-то еще. Что-то, от чего становится трудно дышать.

Ей интересно, как давно он так на неё смотрит. Как она могла этого не замечать?

Его пальцы крепче сжимаются на её руках.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Только тогда она понимает, что так и стоит, уставившись на него и прижав пальцы к губам. Ей нужно придумать правильный ответ, взвесить, что всё это значит... Но впервые в жизни она смертельно устала думать, планировать и взвешивать. А её губы всё ещё покалывает.

И вместо слов она тянется к нему сама.

Он вздрагивает, но лишь на мгновение, а затем уже целует её в ответ: робко, неумело, но это почему-то совершенно не важно. Она прижимается ближе, позволяя этому поцелую продлиться, набрать силу, и Гарри запускает руку в её волосы. Это ничуть не похоже на другие поцелуи в её жизни — ни приторное, ни агрессивное, ни даже таинственное и запутанное действо; этот поцелуй теплый и бережный, словно она для него — величайшая ценность. Но в нем есть и кое-что еще… что-то, похожее на чистое сопротивление воздуха, на опасное пике на метле и на безудержный смех, летящий прямо в ясное летнее небо.

Они не сдвинулись с места, всё так же замерев под тенистым деревом, но она чувствует это в каждом движении его губ — мягком, но обретающем уверенность. Жар, обжигающий её кожу не менее яростно, чем защитный барьер минутой раньше.

* * *

Солнце только начинает клониться к горизонту, когда мама с гордым торжеством выносит праздничный торт для Гарри, и густая глазурь на нем переливается золотом.

Глядя на него через весь длинный стол, Джинни улыбается, видя, какую искреннюю радость вызывает у Гарри такая простая вещь, как именинный торт. Она знает, что это одна из тех черт, которые всегда привлекали её в нем, помимо прочего, конечно, — способность не принимать ничего как должное. И от этого у неё немного щемит в груди при мысли обо всех тех днях рождения, когда у него не было вообще ничего.

Он перехватывает её взгляд, и она понимает, что смотрела на него слишком уж пристально. Джинни прикусывает губу и отворачивается, заставляя себя расспрашивать Флёр о деталях свадьбы. Разговоры об этом — вполне достаточное наказание за минутную слабость.

Вечер дышит теплом, которое смягчает легкий ветерок, доносящий со стороны пруда кваканье лягушек. Это почти идеальный момент, украденный у страха и суматошных приготовлений, словно глоток спокойствия, бережно спрятанный в крошечный стеклянный флакон.

Джинни думает, что все они заслужили этот вечер. Гарри — больше всех.

Стоит этой мысли оформиться, как на пороге возникает Скримджер, начисто высасывая то немногое счастье, что Гарри только что удалось в себе пробудить. Гарри, Рон и Гермиона идут за министром к дому, оставляя остальных во дворе теряться в догадках, к чему вообще эта просьба о приватном разговоре.

Они сидят в саду; мама с папой то и дело переглядываются, пока донесшиеся из дома крики не заставляют всех разом вскочить на ноги.

Они влетают внутрь как раз в тот момент, когда Скримджер прижимает палочку к груди Гарри. Джинни с ужасом таращится на прожженную ткань футболки в месте прикосновения, задаваясь вопросом: остался ли вообще в этом мире хоть кто-то, кого Гарри не способен довести до белого каления? Но одновременно с этим она видит, как он отказывается отступать — плевать, кто именно наставил на него палочку.

Безрассудный.

Много позже, когда министр наконец уходит, а Гарри, Рон и Гермиона пересказывают всё, что узнали о завещании Дамблдора, дом снова погружается в то самое безмолвное, тревожное ожидание, которое висело над «Норой» всё лето. Джинни бродит из комнаты в комнату — взвинченная и не находящая себе места.

— В Министерстве дела совсем плохи, — слышит она негромкий голос Билла, обращенный к Флёр, когда проходит мимо кухни. — Скримджер зашел слишком далеко.

— Пап, — зовет Джинни, поймав того в гостиной. Она едва заметно кивает в сторону крыльца, беззвучно спрашивая разрешения.

Он кивает в ответ, зная, что защитные чары уберегут её и не выпустят за безопасный периметр, и, как всегда, уважая её потребность в уединении. Это единственная малость, которую он действительно способен дать ей в эти дни.

Она благодарно улыбается ему и выскальзывает на переднее крыльцо. Джинни не уходит далеко — лишь бы скрыться из виду, подальше от окон дома. Стоит теням поглотить и спрятать её, как она чувствует, как напряжение наконец отпускает плечи. Она заходит вглубь фруктового сада, глубоко вдыхает свежий воздух и поднимает лицо к ветвям, чьи силуэты четко чернеют на фоне звездного неба.

— Долгий день.

Джинни резко разворачивается; одна её рука взлетает к груди, другая — к волшебной палочке.

— Воу, — выдыхает Гарри, вскидывая ладони. Он сидит в тени у подножия дерева.

— Мерлин, Гарри! — ругается она, опуская палочку. — Ты меня до смерти напугал.

— Это я заметил, — отзывается он, косясь на её палочку, и одобрительно кивает: — Отличные рефлексы.

Учитель до мозга костей, даже в такие моменты.

— Тебе повезло, что я в тебя чем-нибудь не швырнула, — бросает она, убирая палочку обратно в карман. — Я думала, ты наверху.

Она мысленно морщится, понимая, до какой степени это прозвучало так, будто она следит за каждым его шагом. Последние дни они кружили друг вокруг друга в неловком танце, тщательно избегая оставаться наедине, и ей очень не хотелось задумываться над тем, почему именно.

— Гермиона снова перекладывает вещи, — говорит он с таким видом, словно необходимость возвращаться туда для него — худшая пытка в мире.

Но одновременно с этим это еще и напоминание о том, что теперь ему семнадцать, он официально совершеннолетний и волен уйти. Просто перешагнуть через эти барьеры и никогда не оглядываться. Никогда не возвращаться. И как только завтра закончится свадьба, больше не останется ничего, что могло бы его удержать. Что могло бы удержать их всех.

Должно быть, что-то из этих мыслей отразилось у неё на лице, потому что Гарри морщится и утыкается взглядом в свои кроссовки. Она видит, что всё это время его грызло чувство вины и он уже несколько дней подбирает слова для извинения. И, возможно, именно поэтому она сама так упорно его избегала.

— Джинни, — глухо произносит он.

Какая-то её часть хочет просто развернуться и сбежать от этого разговора, но упрямство заставляет её остаться на месте. Она отказывается и дальше ходить вокруг да около.

— Ты хочешь забрать его назад?

Он вскидывает на неё глаза — должно быть, ошарашенный её прямотой. Она и сама толком не понимает, откуда в ней это берется, просто признает как факт: Гарри всегда заставляет её забыть о себе, о всей её слизеринской осторожности.

По-хорошему, это должно бы пугать её сильнее, чем пугает на самом деле.

Гарри всё ещё настороженно разглядывает её, словно ведя внутреннюю борьбу.

— Нет, — наконец выговаривает он, и Джинни мысленно проклинает ту волну облегчения, от которой у неё едва не подкашиваются колени.

Он с досадой выдыхает.

— Но мне следовало бы соврать и сказать «да». Это так эгоистично... Если кто-нибудь узнает…

— Узнает о чем? — спрашивает она, пытаясь придать голосу чуточку легкомысленности, которого совершенно не чувствует. — О том, что ты разок меня поцеловал?

В конце концов, это ведь не так уж и важно. Правда?

Он бросает на неё взгляд, словно прекрасно видит её насквозь и понимает, что она пытается сделать.

— О том, что всё, о чем я способен думать в последнее время — это как бы снова тебя поцеловать.

Джинни чувствует, как к щекам приливает жар — и это определенно не смущение. Остается лишь надеяться, что вокруг достаточно темно и он ничего не заметит.

— Подозреваю, моим братьям нашлось бы что сказать на этот счет.

— Джинни, — в его голосе слышится легкий укор. — Дело здесь в гораздо большем, чем в твоих братьях, и ты сама это прекрасно знаешь.

— Их вообще-то шестеро, — напоминает она.

Гарри смотрит на неё уже с нетерпением.

— Ты имеешь в виду Тома.

Его тело мгновенно напрягается — ему явно не по душе это напоминание о том, насколько хорошо она знает волшебника, который сейчас ведет на него охоту.

— Да, — цедит он сквозь зубы. — Если бы он узнал…

Все они знают, что для Волдеморта не существует границ. Он использует кого угодно и что угодно, лишь бы добраться до Гарри. Именно поэтому Рон и Гермиона пошли на такие крайние меры, чтобы защитить свои семьи. Но Джинни не боится за себя. При всем том, что она знает Тома вдоль и поперек, для самого Волдеморта её просто не существует.

— Он никогда не узнает, — говорит она.

Он слегка наклоняет голову набок.

— Настоящие слизеринцы никогда не раскрывают своих секретов?

Она скрещивает руки на груди.

— Именно.

Он выпрямляется, словно наконец подбираясь к той части разговора, которая по-настоящему не дает ему покоя.

— Я не могу остаться.

— Я знаю, — отзывается она.

На мгновение он выглядит совершенно сбитым с толку, будто ожидал чего угодно, только не этого легкого принятия.

— И ты даже не спросишь меня почему? Куда я иду? Что собираюсь делать? Есть ли у меня вообще план?

Она едва не улыбается, представляя, как сильно его, должно быть, донимали расспросами родители и остальные члены Ордена. Да что там — даже чертов министр магии.

Джинни пожимает плечами:

— Наверное, я просто подумала так: если бы ты мог мне рассказать, ты бы рассказал.

Возможно, с её стороны это звучит слишком самонадеянно — учитывая то новое, хрупкое чувство, что едва зародилось между ними, — но именно так она и думает.

Гарри снова опускает голову, качая ею из стороны в сторону.

— Что? — спрашивает она, начиная сомневаться, не ошиблась ли в оценке ситуации.

Но тут он поднимает на неё глаза, и в его взгляде читается такое тепло, что ей почти страшно назвать это нежностью.

— Казалось бы, мне давно пора привыкнуть к тому, что ты умеешь удивлять.

Она расслабляется:

— Не этого ты ожидал?

Он качает головой:

— Нет. Я думал, ты будешь…

Она легко может угадать окончание фразы:

— Злиться. — В конце концов, рядом с ним это всегда получалось у неё лучше всего.

— Да, — подтверждает он. — Я просто… терпеть не могу, когда ты на меня сердишься. Особенно когда знаю, что заслужил это.

Она тихонько фыркает.

— Что ж, мне очень жаль расстраивать тебя, Гарри, но не сомневайся: я еще обязательно буду на тебя злиться. И, скорее всего, часто.

Его улыбка тут же гаснет, и лицо в мгновение ока становится мучительно серьезным. Джинни чувствует, как ужас сковывает все её тело, которое словно превращается в холодный камень. Её переполняет дикое желание развернуться и уйти — лишь бы не слышать то, что он собирается сказать.

— Это должен быть я, Джинни, — глухо произносит он, и в его голосе звучит почти извинение.

Она с трудом сглатывает подступивший к горлу ком.

— Избранный.

Он долго, не отрываясь, смотрит на неё, прежде чем кивнуть:

— Да.

Она слегка отворачивается, всматриваясь в темноту между деревьями. Нельзя сказать, что она не догадывалась о роли Гарри во всей этой истории — люди годами строили предположения. Но услышать прямое подтверждение тому, что всё в итоге сведется к поединку между Гарри и Волдемортом… от этой мысли она чувствует себя обессиленной.

«Смогла бы ты убить, если бы пришлось?»

Джинни ощущает на себе его взгляд. Должно быть, именно поэтому он считает, что не имел никакого права целовать её. Будто он сидит и ждет неизбежной вспышки её гнева. Но она не злится.

Она бы душу отдала за то, чтобы разозлиться.

Прикусив нижнюю губу, она все-таки оборачивается. Преодолев разделявшее их расстояние, Джинни опускается на землю прямо рядом с ним. Она откидывается назад, опираясь спиной о ствол дерева, так что их плечи соприкасаются.

— Хорошо.

Она чувствует, как расслабляется его плечо. Какое-то время они сидят молча, в тишине и темноте, слушая шорох ветвей.

— Тебе страшно? — спрашивает она едва слышным шепотом.

Он шаркает ногой по земле.

— Кажется, сейчас самое время выпятить грудь колесом, состроить из себя героя и сказать «нет», верно? — в его голосе проскальзывает едва заметная горечь.

Она наблюдает за ним — за тем, как его голова наклонена ровно настолько, чтобы глаза полностью скрылись за бликами стекол очков. Это ведь так изнурительно — вечно притворяться.

— Нет, — напоминает она ему. — Здесь тебе этого делать не нужно.

В темноте он наощупь ищет её руку; его пальцы всё еще действуют нерешительно, но стоит ей не отстраниться, как он сжимает её ладонь до боли крепко.

— Тогда да, мне страшно. — Он опускает голову, и слабого ночного света как раз хватает, чтобы она могла разобрать его профиль. — Страшно до чертиков.

Она не уверена, что когда-либо прежде слышала, чтобы чей-то голос звучал одновременно так испуганно и так решительно.

Джинни сжимает его ладонь, прижимаясь к теплу его тела, которое, как ей кажется, когда-нибудь могло бы стать для неё таким привычным и родным. Если, конечно, ей вообще представится такой шанс.

— Мне тоже, — признается она.

Перекинув руку через её плечо, Гарри притягивает её к себе. Она обнимает его за талию и кладёт голову ему на грудь. Джинни чувствует, как он зарывается лицом в её волосы. И сильнее всего её поражает то, насколько всё это кажется… правильным.

И это пугает её до чертиков.

— Джинни? — доносится из темноты голос отца.

Рука Гарри на её плече мгновенно сжимается крепче.

Джинни приподнимает голову.

— Иду, пап! — отзывается она.

Она снова прижимается щекой к груди Гарри и замирает на мгновение, слушая ровный стук его сердца. Ей хочется попросить его пообещать, что он вернется. Хочется, чтобы он сказал ей, чем всё это закончится.

Но он не может этого сделать, а у неё язык не поворачивается требовать от него невозможного.

Поэтому вместо этого она приподнимает голову и прижимается губами к его щеке, задерживаясь лишь на секунду, ровно настолько, чтобы почувствовать, как он инстинктивно поворачивается к ней.

— С днем рождения, Гарри, — шепчет она.

Решительно поднявшись на ноги, Джинни направляется обратно к дому, оставляя Гарри сидеть в полном одиночестве посреди ночной темноты.

* * *

«Нора» гудит как улей задолго до рассвета. Мама кричит, на ходу раздавая всем ценные указания. Флёр со своей матерью и сестрой заперлись в одной из комнат наверху. Большинство братьев торчат на улице, устанавливая свадебный шатер.

Джинни не знает, все ли свадьбы превращаются в подобный бедлам или это их индивидуальный, особый случай. Всё-таки налаживание международных связей на фоне разгуливающего на свободе маньяка-психопата неизбежно добавляет происходящему определенной остроты.

— Джинни! — визжит влетевшая в кухню мама, сверкая глазами. — Почему ты до сих пор не начала собираться?

Джинни решает не напоминать ей, что вообще-то это была мамина идея — заставить её расставлять цветы на столах вручную. Любые надежды использовать свое несовершеннолетие и связанное с ним отсутствие палочки как легальный предлог, чтобы соскочить с миллиона свадебных обязанностей, рухнули еще несколько дней назад.

— Время еще есть, — примирительно говорит Джинни, пытаясь её успокоить.

Мамино лицо, кажется, становится только краснее.

— Думаю, лучше просто со всем соглашаться, — тихо роняет проходящий мимо папа.

Джинни всплескивает руками и делает то, что ей велено — топает вверх по лестнице. В коридоре второго этажа она едва не врезается в мадам Делакур.

— Сначала платье! — бросает та на ходу, даже не замедляя шага. — А потом уже прическа!

Джинни остается стоять в шлейфе её духов.

Обнаружив, что в комнате никого нет, она вздыхает с огромным облегчением. Джинни без понятия, где сейчас носит Гермиону, да и, честно говоря, в данную минуту ей всё равно. Выудив из шкафа платье подружки невесты, она оглядывает его критическим взглядом. Могло быть гораздо хуже, это факт, пусть даже золотой — не совсем её цвет. Габриэль в золотом, понятное дело, выглядит сногсшибательно. Вот только, в отличие от наряда Габриэль, платье Джинни отличается довольно-таки смелым, глубоким вырезом.

— Ты женщина, а не ребенок, — заявила Флёр, когда платье только привезли, и в её глазах тогда блеснул лукавый огонек.

Но, несмотря на всё это декольте, Джинни чувствует себя беспомощным младенцем, когда понимает, что не может даже палочкой взмахнуть, чтобы застегнуть этот издевательски мелкий ряд пуговиц на спине. Кое-как ей удается справиться с нижними, после чего она признает поражение.

— Уж-ас, — выдыхает она, распахивая дверь в надежде поймать Гермиону.

Разумеется, по закону подлости единственным человеком в коридоре оказывается Гарри.

Он стоит у самого края лестницы; при виде неё его глаза округляются. Он делает неловкий полушаг, едва не потеряв равновесие, и резко тормозит, так и не успев начать спуск.

Джинни перехватывает платье чуть повыше, плотнее прижимая ткань к груди, и одной лишь силой воли стараясь не покраснеть. Они смотрят друг на друга еще одну долгую, затянувшуюся секунду, прежде чем она берет себя в руки.

— Живее, Поттер, — бросает она, намеренно напуская на себя деловой тон. — Хоть какая-то польза от тебя должна быть.

— Что? — переспрашивает он с донельзя глупым и очаровательно милым видом.

Она разворачивается к нему спиной, красноречиво указывая на пуговицы.

— А-а, — доходит до него.

Джинни хмыкает:

— Вот именно. Издевательство какое-то, правда?

Она убирает волосы со спины, уже собираясь съязвить, что ему-то, слава Мерлину, возраст позволяет расправиться с этим с помощью палочки, как вдруг чувствует, что он делает шаг вперед и его пальцы касаются ткани её платья.

Она сглатывает.

— Понятия не имею, кому пришло в голову шить платье с таким количеством дурацких мелких пуговиц.

— Французам, судя по всему, — сухо отзывается Гарри.

Его пальцы слегка подрагивают, и она изо всех сил пытается не думать о том, как ощущаются его прикосновения на её коже. Время словно застывает. Джинни уже не понимает, то ли пуговиц здесь действительно целый миллион, то ли ей это просто кажется.

— Готово, — наконец произносит он и неловко похлопывает её по плечу.

Она выдыхает, проверяя, насколько сильно корсаж сдавливает грудь. Что ж, по крайней мере, в обморок от удушья она упасть не должна.

— Спасибо, — говорит она, поворачиваясь к нему лицом. — Ты мой герой.

Он закатывает глаза.

— Определенно. Я спас тебя от ужасной участи.

Она лукаво приподнимает бровь:

— От перспективы идти к алтарю полуголой?

Гарри прочищает горло:

— Э-э… Ну да. Именно от неё.

Позволив волосам снова рассыпаться по плечам, она разглаживает ткань, поправляя рукава платья.

— Ну и как тебе?

Гарри, чей взгляд за это время явно успел куда-то уплыть, резко вскидывает глаза на её лицо:

— Ты о чем?

Она улыбается и делает небольшой шаг назад, давая ему возможность оценить образ целиком:

— О платье, дуралей.

— Оу, — выдыхает он. — Ты выглядишь…

Но Джинни так и не узнаёт, какой именно он её видит, потому что на лестничной площадке внезапно вырастает Гермиона — с видом едва ли не более взвинченным, чем у мамы.

— Гарри, пора пить Оборотное зелье!

Он резко разворачивается к Гермионе, едва не запутавшись в собственных ногах:

— А, да. Конечно. Я просто… — он бросает быстрый взгляд через плечо на Джинни.

— Уверена, из тебя выйдет отличный рыжий, Поттер, — подкалывает она. — А теперь уйди с дороги, я пошла наводить марафет.

Приподняв юбки, она устремляется вверх по лестнице, чувствуя, как настроение у неё внезапно и стремительно поползло вверх.

* * *

Вопреки всем маминым страхам, церемония начинается вовремя, и единственным неприятным моментом, способным её омрачить, становится разве что присутствие тетушки Мюриэль. Впрочем, глядя на Билла и Флёр, понимаешь: они настолько поглощены друг другом, что вряд ли заметили бы, даже если бы с неба вместо дождя посыпались нюхлеры.

Как только торжественная часть остается позади, даже мама расслабляется настолько, что присаживается за один столик с мадам Делакур — и вскоре они уже вовсю смеются, пригубливая шампанское.

— Устраивают заговор с целью заведения внуков, — докладывает подошедший Чарли.

Джинни кривится:

— Что, уже?

Чарли лишь в ответ пожимает плечами, оборачиваясь и хмурясь на кого-то из гостей, кто слишком бурно веселился и толкнул его в спину.

Она дает ему еще минут двадцать, прежде чем верность Биллу окончательно уступит место его ненависти к толпе. Зная его, он наверняка ускользнет на улицу и растворится в темноте на пару часов.

— Что ж, — произносит она, — боюсь, никто больше не горит желанием со мной танцевать, так что тебе придется отдуваться.

Чарли улыбается:

— Я почти уверен, что Билл пригрозил расправой каждому парню моложе восьмидесяти.

— Ты ведь сейчас чертовски паршиво шутишь, да? — отзывается Джинни.

Он смеется, увлекая её за собой на танцпол.

— По-моему, мы не занимались этим с тех пор, как тебе было семь, и ты всю дорогу топталась по моим пальцам.

— Не обещаю, что с тех пор хоть что-то изменилось.

Когда они заканчивают, Чарли передает её из рук в руки Ли Джордану, который тут же принимается развлекать её закулисными байками о работе в магазина. В итоге Джинни больше хохочет, чем пытается вспомнить хоть какие-то движения, но Ли, кажется, совершенно не против.

Перехватить на танец Фреда или Джорджа ей так и не удается — оба по уши заняты очарованием кузин Флёр. Рон занят примерно тем же: он прирос взглядом к Гермионе, изо всех сил делая вид, будто смотрит вообще в другую сторону.

А потом, как ни удивительно, на танец её приглашает сам Виктор Крам. Еще три года назад, когда она наблюдала за ним на Чемпионате мира, Джинни и представить себе не могла ничего подобного. Впрочем, как это часто бывает с девичьими фантазиями, реальность приносит легкое разочарование. Он отдавливает ей палец, наотрез отказывается болтать о квиддиче и большую часть танца весьма топорно и совсем не скрытно косится... всё на ту же Гермиону. Что ж, к счастью для Виктора, ловец он куда более классный, чем партнер по танцам. Когда музыка наконец смолкает, Джинни вздыхает с огромным облегчением.

После танца с одним из кузенов Флёр — куда более галантным, надо признать, — Джинни без сил опускается на стул рядом с Луной.

— Ну и жарища, правда? — выдыхает она, обмахиваясь рукой.

Луна безмятежно кивает, рассеянно постукивая пальцами в такт музыке.

— Кажется, Гарри совсем не весело.

Джинни требуется доля секунды, чтобы вспомнить: никто вообще-то не должен знать, что Гарри здесь.

— Гарри тут нет, Луна, — чеканит она. — Это слишком опасно для всех, и для него в том числе. — Она бросает на подругу строгий взгляд, чтобы показать, насколько всё серьезно.

Другой бы сказал, что Луна этого просто не заметила, но, скорее всего, ей было глубоко плевать.

— Тогда ему стоит перестать так хмуриться.

Джинни переводит взгляд туда, куда смотрит Луна, и — ну конечно. Через несколько столиков от них её «кузен Барни» сверлит бешеным взглядом свой бокал, причем делает это совершенно в стиле самого Гарри.

— Если бы он выглядел веселым, маскировка была бы куда надежнее, — замечает Луна.

Джинни против воли издает короткий смешок.

— Пожалуй, пойду проведаю нашего кузена Барни.

Луна кивает:

— Тебя он, скорее всего, послушает.

Джинни в этом совсем не уверена, но все равно поднимается со своего места и направляется к нему. Опустившись на стул позади Гарри, она наклоняется к самому его уху:

— Луна считает, что если бы ты соизволил изобразить радость, маскировка сработала бы куда эффективнее.

Он вздрагивает и резко оборачивается к ней:

— Джинни.

Она разглядывает его: в ответ на неё смотрят рыжие волосы и совершенно незнакомое лицо какого-то местного магла.

— До чего же жутко.

Он морщится:

— Не так жутко, как мне самому. Этот парень дюйма на четыре ниже меня. Я то и дело спотыкаюсь на ровном месте.

— Какая жалость, — со вздохом отзывается она. — Надо полагать, это значит, что потанцевать со мной ты не сможешь.

Он резко вскидывает на неё взгляд:

— Я более чем уверен, что справился бы.

— Да неужели? — спрашивает она, из последних сил сдерживая улыбку от того, с каким пылом он это выпалил.

Он перехватывает её руку и увлекает за собой, заставляя подняться со стула:

— Абсолютно.

Из-за каблуков она оказывается даже выше него. Джинни дарит ему легкую торжествующую улыбку, на что он лишь закатывает глаза.

Оказавшись на танцполе, он замирает и хмурится, прислушиваясь к музыкальному ритму.

Мимо на бешеной скорости проносится Ли Джордан, ловко кружа свою симпатичную партнершу по всему залу.

— Кажется, я забыл об одной важной детали, — бормочет Гарри.

— Это о какой же? — весело отзывается Джинни, слегка пританцовывая в такт.

На его лице проступает неподдельное мучение:

— О том, что я совершенно не умею танцевать.

Они оба смеются — просто потому, что градус неловкости в этой ситуации зашкаливает на стольких уровнях сразу, что сдержаться и не рассмеяться просто невозможно. К счастью для обоих, мелодия меняется, перетекая в нечто куда более медленное и куда менее опасное. Толпа вокруг сжимается плотнее, свет гаснет, и теперь всё, что от них требуется — это просто покачиваться в такт.

— Думаешь, с этим ты справишься? — спрашивает она.

Он тянется к ней, его рука мягко ложится ей на спину, а вторая перехватывает её ладонь:

— Я уж точно постараюсь.

Она пытается улыбнуться, но теперь они стоят слишком близко, и её ладонь сама собой опускается ему на плечо. Всё это было бы просто чудесно, если бы только он был хоть чуточку похож на самого себя.

После пары неловких поворотов она закрывает глаза, полностью доверяясь ему и зная, что он не даст ей ни в кого врезаться.

— Ты что делаешь? — тихо спрашивает он.

— Так проще, — признается она. — Проще помнить, что это ты.

Его ладонь на её спине сжимается чуть крепче, притягивая её ближе к себе.

— Я так и не успел сказать… Мне очень нравится твое платье, — произносит он. — Ты выглядишь…

Когда он так и не находит сил закончить фразу, она открывает глаза и обнаруживает, что он жадно и пристально смотрит на неё в упор.

Джинни чувствует, как к щекам приливает жар.

— Я более чем уверена, Барни, что на кузин так смотреть не полагается.

Его губы подрагивают в усмешке — и это движение настолько чисто в стиле Гарри, что на миг Джинни забывает обо всем на свете. И о толпе вокруг, и о его чужом, незнакомом лице. Она скользит ладонью выше по его плечу, слегка задевая пальцами шею сзади.

— Джинни, — тихо шепчет он, притягивая её еще ближе.

И пусть это было бы феноменально глупо по целому ряду причин, её сердце предательски заходится от мысли, что он вот-вот поцелует её.

Но прежде чем кто-то из них успевает совершить этот опрометчивый поступок, в шатре раздается пронзительный визг, и они испуганно отскакивают друг от друга.

Сквозь тканевую крышу шатра стремительно влетает серебристое животное и застывает прямо перед её отцом, пока напуганные гости в панике бросаются врассыпную. Под сводами залы раскатывается гулкий голос Кингсли:

— Министерство пало. Скримджер убит. Они идут.

На долю секунды повисает кошмарная, оглушительная тишина, которую тут же взрывает чей-то истошный крик. Толпа мгновенно приходит в движение: люди лавиной наваливаются на них, а под сводами шатра один за другим раздаются оглушительные хлопки — гости в панике аппарируют.

Гарри намертво прижимает её к себе, уже сжимая в руке волшебную палочку, пока людской поток сносит их с танцпола.

Приподнявшись на цыпочки, Джинни успевает заметить, как прямо в воздухе появляются фигуры в темных мантиях, чьи лица скрыты белыми масками. Пожиратели смерти. Причина их появления может быть только одна. Вытянув шею, она замечает Рона и Гермиону в самом конце шатра — оба в панике озираются по сторонам, явно пытаясь понять, что делать.

Над головами со свистом проносится заклятие, и огромная цветочная композиция разлетается в клочья, вспыхнув ярким пламенем. Джинни и Гарри синхронно приседают, уходя с линии огня.

— Тебе пора! — кричит она.

— Джинни! — протестует он, и его пальцы намертво впиваются в её предплечье.

Она резко прижимается своими губами к его губам в последнем безрассудном поцелуе, а затем изо всей силы толкает его в сторону Гермионы и Рона:

— Беги!

Она не ждет, чтобы проверить, послушался он её или нет, и бросается в противоположную сторону, на ходу выхватывая волшебную палочку. Она дает себе ровно полсекунды на страшную мысль о том, увидит ли она его вообще когда-нибудь снова, после чего полностью переключает внимание на то, что творится вокруг.

Теперь он сам по себе. Они оба сами по себе.

В шатре царит кромешный ад. Пространство затоплено шумом обезумевшей толпы, пытающейся прорваться к выходу, и пронзительным плачем детей, которых матери в панике сгребают в охапку. Ремус силой утаскивает Тонкс через задний полог шатра, и Джинни запоздало вспоминает, что Гарри — далеко не единственный, за кем охотятся Пожиратели смерти.

Отец оказывается рядом с ними.

— Бегите! — отчаянно поторапливает он.

У самого входа в шатер Билл, Флёр и близнецы уже вступили в бой с Пожирателями. В разные стороны с бешеной скоростью летят искры проклятий.

Холодная ярость Флёр лишь добавляет её элегантности ледяной, острой утонченности. Каждое сложное, выверенное движение её руки похоже на танец, пока она стоит один на один с Пожирателем смерти. Под её яростным натиском противник спотыкается и пятится назад — он явно не ожидал от нее такого мастерства. Лишившись палочки, он бросается наутек из шатра, а Флёр вдогонку громко и витиевато кроет его по-французски.

В этот момент очередное заклятие в щепки разносит стул прямо рядом с Джинни. Её словно током бьет: она с ужасом осознает, что просто стоит столбом посреди этого ада, превратившись в легкую мишень и завороженно наблюдая за происходящим. Джинни заставляет себя сдвинуться с места, но движения кажутся странно неуклюжими, неповоротливыми. Руки отчаянно тоскуют по метле. Она привыкла к сумасшедшим скоростям и бешеному ритму квиддичных матчей, но происходящее сейчас — все равно что игра против команды, чью тактику ты никогда не изучал, да еще и в матче, где напрочь отсутствуют правила. Все знакомые заклинания будто начисто выметает из головы.

Бой бушует повсюду, закручиваясь вокруг неё безумным вихрем, в котором тяжело хоть что-то разобрать. Джинни заставляет себя перестать цепляться взглядом за детали — за каждую отдельную угрозу для членов её семьи — и вместо этого отскакивает назад, силясь охватить взглядом всю картину целиком. Этот хаос нужно упорядочить и взять под контроль.

Пригнувшись за стулом, она замечает длинную ковровую дорожку, которая все еще тянется через весь шатер. Пробормотав заклинание, Джинни заставляет ковер резко дернуться назад и свернуться в плотный рулон — и стоявший на нем Пожиратель смерти мгновенно теряет равновесие. Билл тут же пользуется преимуществом, метким взмахом палочки отправляя в него оглушающее заклятие.

Мазнув взглядом по Джинни, Билл посылает ей одобряющую улыбку, но за его спиной уже вырастает следующий враг. Джинни вскакивает на ноги, целясь в него и выкрикивая:

— Экспеллиармус!

Пожиратель смерти в последний миг ухитряется удержать палочку в руке, и теперь всё его внимание переключается на неё.

Она едва успевает выставлять щиты, отбивая его проклятия одно за другим, пока он наступает прямо на неё. Все её силы уходят лишь на то, чтобы вовремя среагировать — на ответную атаку нет ни единой секунды. Джинни чувствует, как на лбу проступает холодный пот, а каблук намертво путается в подоле платья.

Она падает, выпуская палочку из рук в этом падении, и в голове проносится единственная мысль: «Это всё».

Вот только по какой-то причине Пожиратель смерти медлит. Он смотрит на неё сверху вниз с презрительной усмешкой, словно вокруг них и нет никакой битвы.

— И это всё, на что ты способна, малышка?

Джинни перекатывается по земле, рывком высвобождает палочку из складок ткани и выкрикивает первое попавшееся заклинание, за которое цепляется её охваченный паникой разум — то самое, которому её научила Антония.

Это была в лучшем случае детская порча, но она бьет его точно в грудь. Всё тело Пожирателя мгновенно каменеет; он беззвучно разевает рот, а его руки судорожно взлетают к горлу. Джинни с мрачным восхищением наблюдает за тем, как он тщетно пытается сделать хотя бы глоток воздуха и валится на колени. В отчаянии он пытается дотянуться до неё, полоснув рукой по воздуху, но Джинни быстро отползает назад.

Он падает на пол, дико закатив глаза, и бьется в конвульсиях.

Джинни застывает на месте. Перед глазами сами собой всплывают лица: Гарри, Грозный Глаз и изломанное, безжизненное тело Дамблдора.

Она резко вздрагивает, когда чья-то ладонь опускается ей на плечо. Это Фред — он присаживается на корточки рядом с ней.

— Джин? — его глаза округляются, когда он переводит взгляд на Пожирателя смерти.

Лицо того уже начинает синеть.

— Это первое, что пришло мне в голову, — тихо произносит она.

Фред резко взмахивает палочкой в сторону поверженного мага, снимая порчу. Пожиратель успевает лишь судорожно, взахлеб глотнуть воздуха, как Фред тут же вырубает его оглушающим заклятием, после чего ловко подхватывает его палочку и прячет в карман.

Стоящий рядом стол содрогается от прямого попадания очередного проклятия.

— Пошли, Джинни, — бросает Фред, рывком поднимая её на ноги.

Она кивает и, отвернувшись от неподвижно лежащего на полу тела, снова бросается в бой.

Вот только на каждого поверженного Пожирателя смерти будто бы приходится еще трое. Не успевают они опомниться, как численное преимущество врага становится подавляющим. Особенно после того, как отца сносит оглушающим заклятием, Джордж лишается палочки, а Билл падает, намертво опутанный взявшимися из ниоткуда веревками.

— Довольно! — ревет один из Пожирателей.

Вместе с его голосом по шатру разносится мощная магическая волна. Джинни чувствует, как этот импульс бьет по ней — боли нет, но у неё на мгновение перехватывает дыхание, а готовое сорваться заклинание так и застревает в горле.

В наступившей тишине высокий Пожиратель смерти произносит:

— Больше ни капли чистокровной крови пролиться не должно. Нам нужен только Поттер.

— Его здесь нет! — кричит мама, и её палочка вспыхивает.

Из-за её заклинания весь шатер сотрясается от чего-то колоссального. И тут же всё снова проваливается в абсолютный хаос и проклятия летят во все стороны. Джинни взмахивает палочкой так быстро, как только способна, пока что-то не ударяет её в плечо — звук отдается в теле гулким ударом гонга, вибрируя в каждой клеточке.

В следующий миг Джинни понимает, что лежит лицом вниз на полу, а всё тело налилось свинцовой тяжестью и полностью обездвижено. Вокруг нее раздаются голоса, но она с трудом разбирает слова.

Когда зрение наконец проясняется, она поворачивает голову и видит свою семью: кто-то связан, кто-то без сознания. Папа полулежит на коленях у мамы, по его лицу струится тонкая струйка крови. Рядом с ними сидит Флёр — и пусть она намертво завязана и заткнута кляпом вместе со своим новоиспеченным мужем, по её взгляду, источающему такую испепеляющую ненависть, понятно, что она готова собственноручно придушить здесь каждого Пожирателя смерти.

— Обыскать дом, — приказывает кто-то за спиной Джинни.

Где-то в отдалении слышится тихое «Гоменум Ревелио».

— Пусто! — доносится ответный возглас.

— Где Поттер?

Краем глаза Джинни замечает свою волшебную палочку, которая сиротливо торчит из-под ближайшего стола. Она начинает медленно, дюйм за дюймом, вытягивать руку, отчаянно стараясь не привлекать к себе внимания.

— Как видите, — говорит мама, — его здесь нет.

Джинни уже почти дотягивается пальцами до древка, как вдруг кто-то с силой наступает ей прямо на тыльную сторону ладони. От неожиданности и резкой боли она судорожно заглатывает воздух и вскидывает голову, натыкаясь взглядом на скрытое маской лицо Пожирателя смерти.

— А у нас тут кто-то очнулся, — насмешливо хмыкает он, и каблук его тяжелого сапога с хрустом вжимается в её руку, вдавливая ладонь в пол.

Джинни до крови закусывает язык, чувствуя, как к глазам подступают жгучие слезы.

— Отлично, — раздается другой голос с противоположного конца шатра. — Может, эта девчонка окажется куда сговорчивее.

Она в ужасе вскидывает голову.

Двое Пожирателей рывком поднимают её на ноги и грубо выталкивают наружу, под аккомпанемент отчаянных криков её семьи, несущихся вслед.

Джинни отчаянно пытается заставить свой мозг работать, сосредоточиться и понять, чего именно они от неё добиваются. Им нужно, чтобы она обезумела от страха и выложила всё, что они захотят. Разыгрывать испуг ей не приходится — сердце в груди колотится как сумасшедшее, готовое вот-вот выпрыгнуть.

Её грубо толкают на колени в траву. Трое Пожирателей смерти вырастают над ней глухой черной стеной.

Тот, что пониже ростом, судя по всему, здесь за главного — его темные глаза зловеще поблескивают в прорезях маски.

— Где Поттер?

Она вжимает голову в плечи, пытаясь сжаться в комок и казаться как можно меньше:

— Я не знаю.

— Он был здесь?

Джинни испуганно мотает головой:

— Н-н-нет. Клянусь.

— Тогда где он?

— Я не знаю! Может, у тех маглов, ну, с которыми он жил!

— Нет. Там его нет.

Она зажмуривается:

— Пожалуйста...

— Сильно сомневаюсь, что девчонка вообще хоть что-то знает, — подает голос второй Пожиратель.

— Скорее всего, — соглашается главный. — Но вот её семейка вполне может знать. Особенно если мы убедим их, что в их же интересах этой информацией поделиться.

Заклятие обрушивается словно из ниоткуда и отовсюду сразу — накатывает ноющей, обжигающей болью, будто все её кости разом переломали и теперь с хрустом трут друг о друга. Джинни кричит. Теперь ей больше не нужно притворяться: слезы сами собой хлынули из глаз, заливая щеки.

Боль отпускает так же внезапно, как и пришла, оставляя её содрогаться на земле в судорогах остаточных спазмов.

— Пожалуйста, пожалуйста, умоляю… — едва к ней возвращается дыхание, хрипит она. — Его здесь не было, клянусь.

Они бьют по ней заклятием снова, и этот раз оказывается еще страшнее первого. Она больше не может говорить — лишь беззвучно, надрывно рыдает от облегчения, когда всё наконец прекращается.

Коротышка опускается на колени прямо рядом с ней, приближая свое скрытое маской лицо почти вплотную к её лицу.

— Ты ведь не пытаешься строить из себя героя, верно?

Она слабо качает годовой, мертвой хваткой обхватив себя руками.

— Я не верю в героев, — сквозь слезы шепчет она.

Другой волшебник наклоняется и хватает его за плечи.

— Мальчишки здесь нет. Был бы тут — она бы уже раскололась.

Но первый всё равно продолжает пристально всматриваться в неё.

— У нас нет на это времени, — фыркает третий. — Нужно выдвигаться на следующую точку. — И с громким хлопком он аппарирует.

Последний из Пожирателей смерти грубо хватает её за волосы и резко дергает назад, заставляя задрать голову и посмотреть ему прямо в глаза.

— Если я узнаю, что ты солгала… я вернусь не только за тобой. — Он выразительно кивает в сторону шатра. — Я вырежу всю твою семейку предателей крови. До единого. И поверь, я получу от этого огромное удовольствие.

Он выпускает её волосы, и Джинни ничком падает на землю. Раздается хлопок аппарации; она судорожно вздрагивает и инстинктивно закрывает голову руками, пряча лицо. Еще очень долго она лежит, сжавшись в комок в грязи, слушая гулкую тишину и пытаясь просто дышать сквозь душащие её остатки боли и первобытного страха.

Лишь спустя какое-то время до неё доносятся далекие, пробивающиеся сквозь звон в ушах голоса родных, зовущих её по имени.

Джинни приподнимает голову и пытается подняться, но тело подводит, и она тут же валится обратно на землю. Её выворачивает наизнанку прямо в грязь.

— Джинни!

«Вставай, Джинни, — приказывает она себе. — Просто вставай».

Встав на подкашивающиеся, дрожащие ноги, она каким-то чудом ухитряется доковылять обратно в шатер. Палочка обнаруживается прямо под краем стола. Джинни подбирает её. К горлу снова подступает тошнота, но она успевает дойти до Билла до того, как ноги окончательно отказываются ей служить. Трясущимися руками она поднимает палочку и рассекает путы.

Билл рывком сбрасывает с себя обрывки веревок; его лицо пылает яростью. Он дотрагивается до её плеча.

— Джин?

Она кивает ему, махнув рукой в сторону.

Он еще секунду пристально смотрит на нее, словно пытаясь удостовериться, что она цела, после чего наконец поднимается на ноги, находит свою палочку и быстро срезает путы с остальных членов семьи.

— Джинни, — раздается рядом мамин голос, и она тут же заключает её в крепкие объятия. Джинни с благодарностью прижимается к ней, ощущая тепло, которое пробивается сквозь холод, сковавший её изнутри, и прячет лицо.

Где-то на периферии сознания, словно сквозь слой ваты, она слышит, как отец и братья что-то глухо обсуждают, но сил вникать нет — она чувствует себя совершенно опустошенной.

— Молли, — негромко зовет отец. — Нужно восстановить защитный барьер.

Мама кивает. Она еще раз крепко-крепко сжимает Джинни в объятиях, после чего устало поднимается на ноги.

Папа осторожно обнимает Джинни за спину:

— Давай, солнышко, встаем, — мягко произносит он.

Она поднимается и покорно позволяет увести себя обратно в дом. По его указанию Джинни опускается на диван и безвольно ждет, пока он укутывает её в теплый плед. И только в этот момент она осознает, что её бьет крупная дрожь, а зубы едва не стучат один о другой. Она совершенно не понимает, что с ней происходит.

Папа присаживается рядом и обнимает её за плечи, что-то тихо и убаюкивающе приговаривая себе под нос. Джинни послушно тянется к его теплу, но ведь на дворе лето — почему же ей, черт возьми, так холодно?

Неподалеку братья о чем-то тихо переговариваются с мамой; у всех мрачные, осунувшиеся лица. Джинни лишь рассеянно и вместе с тем с замиранием сердца гипнотизирует взглядом изодранный подол платья Флёр. Ткань была грубо оторвана прямо у колена — слишком ровно, чтобы списать это на случайность в бою.

Кажется, будто свадьба была тысячу лет назад. Смех, музыка, Гарри…

Она зажмуривается, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная волна.

— Нужно дать им знать, что мы в порядке, — произносит она.

Все тут же оборачиваются и смотрят на неё — это первые слова, которые она произнесла с самого начала нападения.

Она снизу вверх смотрит на папу:

— Ты же сам знаешь, он именно тот самый идиот, который сломя голову бросится назад, если решит, что мы в опасности.

Папа мягко гладит её по волосам и вымученно улыбается:

— Твоя правда.

Через мгновение патронус отца серебряной стрелой срывается в ночную темноту.

— Джинни… — нерешительно зовет мама, опускаясь перед ней на колени.

— Я в порядке, — отзывается она. — Правда. Меня уже почти даже не тошнит.

— Господи, Джин, — Билл качает головой, с трудом подбирая слова.

Она переводит на него взгляд:

— Они… они вернутся? — Джинни искренне ненавидит себя за то, как предательски дрожит её голос.

— Не сегодня, — обещает папа.

Джинни молча кивает.

Билл и Флёр переглядываются.

— Мы остаемся.

— Уезжайте в коттедж, — качает головой мама.

Билл открывает рот, собираясь возразить, но мама мягко касается его руки:

— У вас всё еще медовый месяц. — Она протягивает руку к Флёр, и та крепко сжимает её ладонь в ответ. — Не позволяйте им отнять у вас хотя бы это.

— Но вы же понимаете, что теперь начнется, — хмурится Билл.

Папа соглашается с мамой:

— Чем меньше людей сейчас будет в доме, тем лучше.

— Но как же… — Билл не договаривает фразу, переводя взгляд на Джинни.

Та лишь упрямо вскидывает подбородок.

— Если мы побежим прямо сейчас, нам уже будет не остановиться, — тихо произносит отец.

Билл хмуро кивает.

Флёр опускается на колени прямо перед Джинни и берет её ладони в свои.

— Прости, что я испортила тебе платье, — шепчет Джинни, невидящим взором уставившись на свои перепачканные в грязи колени.

Флёр качает головой и бережно убирает прядь волос с лица Джинни:

— Золотой — это совершенно не твой цвет, ma sœur.

— Твоя правда, — отзывается Джинни. У неё нет сил даже на то, чтобы просто улыбнуться.

Флёр мягко целует её в лоб, после чего поднимается на ноги.

Следующим перед ней опускается Билл. Он крепко прижимает её к себе, утыкаясь лицом ей в ухо:

— Ты держалась молодцом, Джин. Ты со всем справилась.

Сама она этого не чувствует. Ей кажется, будто она — просто глупая маленькая девочка, которая заигралась в вещи, что ей совершенно не по зубам.

Много часов спустя, когда она наконец поднимается к себе и ложится в постель, комната встречает её гулкой пустотой, словно никакой Гермионы Грейнджер здесь никогда и не было. А этажом выше, под самой крышей, доносятся приглушенные звуки: это папа с Чарли загоняют упыря в комнату Рона.

Все их кружева лжи безупречно встали на свои места.

На следующее утро они заявляются уже с официальными бумагами и законным ордером на обыск, как будто это не те же самые люди, что творили здесь насилие и сыпали проклятиями прошлой ночью. Но правила игры принимают все: и те, и другие усердно притворяются. Притворяются, будто отец впускает их в дом по доброй воле, притворяются, будто эти министерские чиновники не рыщут в поисках Гарри, чтобы сдать его Волдеморту.

— Слышал, у вас тут вчера ночью было немного шумно, — лениво замечает Руквуд.

Отец качает головой:

— Всего лишь недоразумение.

Они находят упыря-Рона, якобы подхватившего обсыпной лишай, но подойти близко и расспросить его не решаются, даже несмотря на то, что папа с наигранной готовностью разрешает им осмотреть комнату.

Руквуд переводит взгляд на Джинни, и она изо всех сил пытается сделать вид, будто слышит этот голос впервые в жизни.