Подменыш (джен)

Самый страшный удар обрушивается в понедельник утром.

Папа стоит на кухне в рабочей мантии и на прощание целует маму. Джинни видела эту картину бесчисленное множество раз.

— Ты идешь в Министерство?

— Да, Джинни, — в голосе отца звучит глухое предостережение.

— Но как ты можешь?!

— Это моя работа.

Как будто весь мир вокруг уже не разлетелся вдребезги.

— Значит, мы просто делаем вид, что ничего не случилось.

— Да, Джинни, — произносит папа, и в его тоне проскальзывает едва заметная, непривычная жесткость. — Мы просто продолжаем жить дальше.

«Если побежим прямо сейчас, нам уже будет не остановиться».

Мама весь день сама не своя: её взгляд то и дело возвращается к семейным часам, стрелки которых по-прежнему — и совершенно бесполезно — замерли на отметке «Смертельная опасность». Джинни прекрасно понимает, чего они все ждут. Возвращения отца. Хоть какого-то знака, который прольет свет на то, что сейчас творится в Министерстве.

Когда он наконец переступает порог, у мамы вырывается тихий вздох облегчения, но, если не считать этой мимолетной слабости, ужин проходит как обычно.

А вечером, когда родители решают, что она уже спит, Джинни устраивается на лестничной площадке, вслушиваясь в их приглушенные голоса.

— Как там Джинни? — спрашивает папа.

Мама тяжело вздыхает:

— С ней трудно понять. Мне кажется, она сейчас в основном злится. Злится на то, что они заставили её подчиниться страху.

— Они и меня заставили бояться, — тихо отзывается папа.

Надолго воцаряется тяжелое молчание.

— Знаешь, у меня ведь есть двоюродная сестра… ну, та самая, что вышла замуж за бухгалтера. Может быть, стоит…

У Джинни внутри всё сжимается от одной мысли о том, что её могут отослать из дома — жить к магловской родне, которую она в глаза не видела.

— Там она будет совершенно беззащитна, — обрывает папа.

Ей исполнится семнадцать только через год. Без волшебной палочки и без магов рядом она превратится в идеальную мишень.

— Как там Андромеда и Тед? — спрашивает мама.

— Потрясены, но… обошлось без непоправимого. Пожиратели смерти были в ярости оттого, что те ничего не знают о местонахождении Гарри, Ремуса или Тонкс.

Джинни остается только догадываться, как именно выглядела эта ярость. Хотя сегодня она представляет её себе куда отчетливее, чем еще неделю назад.

— Тед ушел, — говорит папа.

— Что?

— Скрылся. Поговаривают, что готовится принятие какого-то реестра.

— Это чудовищно, — в голосе мамы дрожит бессильная ярость.

Папа тяжело вздыхает:

— Боюсь, это только начало.

Это была на редкость пустая неделя: никто не заглядывал в «Нору», в зеленом пламени камина не появлялись чужие головы, не прилетали даже серебристые Патронусы с посланиями. Все словно разом осознали, что на их доме теперь стоит клеймо. Джинни сама видела людей, которые подолгу отирались на дороге, неотрывно наблюдая за ними.

Как будто у Гарри хватит глупости сюда вернуться. Точнее, поправляет она себя, как будто Рон и Гермиона ему это позволят.

В конце недели отец приносит домой плакат. «Нежелательное лицо № 1». Десять тысяч галеонов за его голову.

Гарри смотрит на неё с плаката; его лицо наполовину скрыто тенями, а взгляд кажется застывшим, решительным.

И Джинни наконец-то начинает по-настоящему осознавать, насколько опасным был тот поцелуй под деревьями. Под какой страшный удар она себя подставила.

Неделю спустя на первой полосе «Ежедневного пророка» появляется Долорес Амбридж — гордая министерская чиновница, вставшая во главе Комиссии по регистрации маглорожденных.

Гарри — преступник, Дамблдор — лжец.

Всё это они уже проходили.

* * *

Её шестнадцатый день рождения проходит тихо.

Утром прилетает сова от Смиты. Это поздравительная открытка. «Пусть твой день рождения расцветет радостью!» — гласит надпись. Джинни долго вглядывается в эти слова. Пышные кружевные оборки, цветы, обвивающие края… Всё это выглядит ярко, весело и совершенно не в духе Смиты.

И только когда она смотрит на открытку в четвертый раз, её взгляд наконец выхватывает руны, искусно спрятанные среди лепестков и переплетенных стеблей.

Обмакнув перо в чернила, Джинни осторожно переносит символы на чистый лист пергамента. Она меняет их порядок, используя старый шифр, который они придумали от скуки во время бесконечных лекций по истории магии.

«К тому времени как ты это прочтешь, мы уже будем далеко. Я не скажу где. Только, пожалуйста, не волнуйся. Береги себя. И пригляди за Тобиасом ради меня. Не уверена, что он всё поймет».

Нет, он не поймет. А вот Джинни понимает. Всё слишком хорошо понимает. Из-за научных исследований матери Смита стала фигурой достаточно значимой, чтобы её либо изолировали, либо уничтожили. Что же касается её отчима… Он маглорожденный.

Но всё в порядке, ведь они успели сбежать, они в безопасности. Джинни твердит себе, что должна чувствовать облегчение. Одним человеком, за которого болит сердце, меньше. Вот только она сама не верит собственным мыслям.

За ужином близнецы вовсю травят байки о Косом переулке. Вместо обычных подарков они притащили целые сумки учебников и школьных принадлежностей.

— С днем рождения, малявка!

— Замечательно, — иронично тянет она.

Фред наклоняется к самому её уху:

— Думаю, новый экземпляр «Истории Хогвартса» покажется тебе особенно занимательным.

Джинни достает заветный том и с крайней осторожностью приподнимает обложку. В конце концов, она всю жизнь только и делала, что училась обходить изощренные розыгрыши близнецов. Но книга не взрывается ей в лицо — вместо этого под обложкой открывается расширенное изнутри пространство, до отказа забитое всевозможной продукцией «Умников Уизли».

— Там внутри еще и парочка… скажем так, особых прототипов, — добавляет Фред и заговорщически подмигивает. — Негоже отправлять тебя обратно в Хогвартс без правильного снаряжения.

— И что мне со всем этим делать?

Фред беспечно ведет плечом:

— Уверен, ты что-нибудь придумаешь. Мы-то прекрасно знаем, у кого ты училась шпионским замашкам.

Она переводит на него взгляд, и на мгновение они замирают, всматриваясь друг в друга. В эту секунду Джинни просто не может не думать о том моменте в шатре — о том, что он увидел и что она сама едва не совершила. Она изо всех сил старается не вспоминать свадьбу, и лишь отчасти дело в том, что сотворили с ней самой.

Она до сих пор не знает, позволила бы она тогда тому Пожирателю смерти умереть. Была ли она просто парализована страхом или же действительно хотела этого. Хотела, чтобы это случилось.

Фред ничего не говорит — лишь крепко сжимает её плечо:

— С днем рождения, Джин.

И если её улыбка выходит немного натянутой, он делает вид, будто ничего не заметил.

— Флориан пропал, — сообщает Джордж ближе к концу ужина.

— Что?! — Мама испуганно вскидывает брови.

Джордж хмуро кивает:

— И судя по всему, ушел он не по своей воле.

Все за столом замолкают, переваривая новость. Косой переулок в эти дни и без того больше напоминал вереницу заколоченных лавок.

— Вы не думали о том, чтобы закрыть магазин? — тихо спрашивает мама.

Фред и Джордж переглядываются.

— Мы продолжим работать, — твердо отвечает Фред.

Джордж кивает:

— Будем держаться до последнего.

Мама уже открывает рот, собираясь возразить, но отец просто мягко сжимает её ладонь.

На следующей неделе выходит свежий номер «Пророка» с лицом Гермионы на первой полосе: её официально объявляют в розыск для допроса.

А когда до «Норы» докатывается весть о том, что обучение в Хогвартсе отныне становится обязательным для всех детей-волшебников и что пост директора займет Снейп, дома никто не решается вслух обсуждать, чем это обернется.

Папа лишь негромко произносит:

— Будь осторожна.

Джинни не видит смысла отвечать ему, что осторожность — это, пожалуй, единственное, что в ней теперь осталось.

* * *

На платформе девять и три четверти царит странная, неестественная тишина. Да, здесь по-прежнему суетится стайка учеников, ухают совы, с грохотом сталкиваются тележки. Внешне всё то же самое. Вот только теперь все косятся друг на друга, изо всех сил пытаясь делать вид, что это не так. Кто здесь? А кого уже не хватает?

В тот миг, когда Джинни с родителями проходят сквозь барьер, толпа вокруг словно разом затаивает дыхание, будто в любую секунду следом за ними могут вынырнуть Рон, Гарри или Гермиона.

Но пристальнее всех за ними наблюдают «авроры», приставленные сюда ради «обеспечения безопасности». Как-никак, министр магии убит, и всех заставляют верить, будто опасные преступники, виновные в покушении, всё еще свободе и представляют угрозу для всего волшебного мира.

«Мы здесь, чтобы защитить вас».

И почему-то все обязаны верить, будто у этой угрозы лицо Гарри Поттера. Как будто он годами делал что-то, кроме попыток защитить этих самых студентов — и не раз рисковал ради них собственной жизнью.

Джинни выше вскидывает подбородок и упрямо толкает тележку вперед.

Она проходит мимо Симуса — тот напряженно, не отрываясь, смотрит на барьер. Джинни подумывает остановиться и сказать ему, что Дин не придет, но почти уверена, что он и сам всё знает.

У дверей вагона мама крепко прижимает её к себе:

— Обязательно пиши.

Джинни отстраняется, отчаянно пытаясь скрыть, что в самых потаенных уголках души ей до ужаса страшно больше никогда не увидеть родителей.

— Конечно, — отвечает она, причем достаточно громко, чтобы её услышал любой случайный свидетель. — А то Рон там совсем со скуки умрет.

Она четко знает свою роль в этом спектакле.

Папа крепко обнимает её:

— Я люблю тебя.

Она еще сильнее сжимает руки на его спине:

— И я тебя.

Раздается оглушительный гудок поезда, и Джинни заставляет себя сделать шаг назад.

— До Рождества! — Она дарит родителям самую лучезарную улыбку, на какую только способна, и поднимается в вагон.

В Хогвартс-экспрессе полно новых лиц — и это не только первокурсники, но и студенты постарше, которых пригнал сюда закон об обязательном обучении. Но на каждое новое лицо приходится куда больше тех, кого в поезде нет. И дело далеко не только в Роне, Гермионе и Гарри. Не хватает Дина Томаса, братьев Криви, Джастина Финч-Флетчли, Смиты, Грэма и многих других маглорожденных волшебников.

Она едва успевает пройти мимо первого купе, как прямо перед ней материализуется Невилл. Вид у него такой, словно с его души только что свалился огромный камень.

— Джинни! — Он торопливо шагает к ней.

— Привет, Невилл, — мило улыбается она. — Как провел лето?

Он растерянно моргает, глядя на неё в упор:

— Как провел лето? — переспрашивает он с таким видом, будто всерьез сомневается в её психическом здоровье.

Джинни продолжает как ни в чем не бывало:

— А у меня всё кувырком. С этой свадьбой Билла и вообще… — Она переводит взгляд за его плечо, где в нескольких шагах стоит Луна. — Привет, Луна.

Луна внимательно осматривает её с ног до головы:

— Здравствуй.

— А где Рон? — допытывается Невилл, у которого явно не осталось терпения на светские приличия.

— У него обсыпной лишай, — легко отвечает Джинни. — Придется ему этот триместр посидеть дома. Зрелище, скажу тебе, жуткое. Хотя, если честно, он и раньше-то красавцем не был.

Невилл смотрит на неё, окончательно сбитый с толку:

— А Гермиона?

Джинни выдерживает его взгляд.

— Откуда мне знать? Она же маглорожденная, верно? Кто знает, куда её занесло. Надеюсь, куда-нибудь подальше отсюда.

— И ты серьезно думаешь, что я на это куплюсь?

— Честно говоря, Невилл, — отрезает она, прекрасно отдавая себе отчет в том, сколько людей сейчас прислушивается к их разговору, — мне абсолютно всё равно, во что ты там веришь.

Чего именно он от неё хочет? Его там не было, он просто не может ничего знать.

Но Луна — была. Джинни встречается с ней взглядом.

Луна мягко берет Невилла за локоть:

— Идем, Невилл. Пора возвращаться на места.

Еще раз озадаченно оглянувшись на Джинни, Невилл подчиняется и идет дальше по коридору. Луна задерживается еще на секунду, не отрывая глаз от Джинни.

— Твоя маскировка стала гораздо лучше, — негромко произносит она. — Но всё равно не слишком убедительна.

С этими словами Луна разворачивается и идет вслед за Невиллом.

Сделав осторожный вдох, Джинни разворачивается и направляется по коридору в противоположную сторону. В следующем вагоне она натыкается на Тобиаса, в одиночестве сидящего в купе.

Он вскидывает голову, когда она заходит, но почти сразу же переводит взгляд ей за спину.

— Тобиас, — негромко, с легким укором произносит Джинни.

Он откидывается на спинку сиденья и отворачивается к окну:

— Я знаю.

Мимо купе как раз проходят Пожиратели смерти, притворяющиеся аврорами. Они пристально вглядываются в них через стекло. Джинни спокойно смотрит им в ответ, запрещая себе даже думать о том, был ли кто-то из них среди тех людей в «Норе». Помедлив, они идут дальше.

Джинни опускается на сиденье напротив Тобиаса:

— Совсем как в старые добрые времена.

Губы Тобиаса кривятся, но в глазах нет ни капли веселья:

— Точно так же.

Теперь никаких взрывающихся карт, никаких хвастливых историй — только бесконечная, гнетущая тишина, пока поезд на всех парах несется на север.

* * *

Замок выглядит точно так же, если не считать Пожирателей смерти и дементоров по всему периметру, но к настоящему времени даже они начинают казаться чем-то привычным. Джинни ловит себя на мысли, что её школьные годы вообще трудно назвать обычными.

В Большом зале проходят распределение и пир; МакГонагалл, как и каждый год до этого, встречает первокурсников на ступенях. Всё чинно и благородно — словно тонкий глянец нормальности, натянутый поверх реальности, чтобы напомнить им всем, в какую игру они здесь играют. Старосты факультетов, старосты школы... Флитвик, Синистра, Трелони и Хагрид сидят за преподавательским столом, будто ничего не изменилось. Но Бэрбидж среди них нет, и это бьет под дых куда сильнее, чем должно было.

Джинни бросает взгляд на Тобиаса и понимает, что он тоже это заметил.

И лишь когда приходит время для приветственного слова директора, с того самого места, где обычно стоял Дамблдор, поднимается Снейп.

По гриффиндорскому столу проносится яростное шипение, перерастающее в гул возмущенного шепота. Ледяной взгляд Снейпа медленно скользит по залу.

— Добро пожаловать обратно в Хогвартс, — произносит он, и его голос разносится под сводами потолка. — Вскоре я представлю вам новых преподавателей. Но сначала я хочу коснуться важных, не терпящих отлагательства вопросов. Качество образования в этих священных стенах слишком долго катилось по наклонной. Дням безответственности и попустительства положен конец. Отныне вы будете относиться к своей учебе так же серьезно, как отношусь к ней я. От вас потребуется немало усилий, и поскольку вы в долгу перед этим замком, вашими предками и вашей кровью, вы приложите все силы ради достижения этих целей. Никакие неудачи оправданы не будут. Любое неповиновение… повлечет за собой немедленное наказание.

Он делает паузу, и его голос становится еще суше:

— Под моим началом воспитание нашей магической молодежи станет главным приоритетом. В связи с этим магловедение отныне является обязательным предметом для всех курсов, и в расписание добавлены дополнительные часы, чтобы уместить эту дисциплину.

После этих слов из-за стола поднимается приземистая, плотного телосложения ведьма. Снейп указывает на нее жестом:

— Алекто Кэрроу, любезно согласившаяся прибыть к нам из Министерства, займется вашим образованием в этой области. Она также займет пост моей заместительницы.

Джинни бросает мимолетный взгляд на МакГонагалл, пытаясь понять, что та чувствует после того, как её сместили с должности, которую она занимала долгие годы. Но для профессора трансфигурации это явно не новость: её лицо, хоть бледное и напряженное, не выражает ни капли удивления.

— Вашим новым преподавателем Темных искусств станет Амикус Кэрроу, — продолжает Снейп.

Волшебник, который мог быть только близнецом Алекто, небрежно кивает залу; на его лице застыла смесь скуки и брезгливости.

Снейп подается вперед, опираясь на трибуну:

— Несмотря на царящий снаружи хаос, внутри этих стен вы и наши традиции находитесь под защитой. И мы выстоим.

Джинни заставляет себя есть, хотя еда на вкус кажется сухим пеплом.

* * *

Вернувшись в спальню, Джинни обнаруживает, что осталась наедине с Бриджит и Хеленой. Обе девочки вовсю глазеют на пустующую кровать Смиты.

— Так ей и надо. Мамаша — предательница крови, еще и выскочила замуж за грязного магла.

Эти слова слетают с её языка так легко, словно она сама еще слишком мала, чтобы осознать их истинный вес, — будто ребенок, слепо подражающий взрослым. Джинни подозревает, что, скорее всего, так оно и есть. Но разве то, что делает она сама, сильно отличается?

«Мы просто продолжаем играть свои роли».

— Давно пора было навести здесь порядок и задать приличные стандарты, — фыркает Бриджит. — Хотя планку можно было бы поднять еще выше. Как по мне, здесь всё еще многовато всякого сброда.

Джинни прекрасно понимает, что эта реплика предназначалась лично ей, но делает вид, будто ничего не услышала.

Дверь открывается, и в комнату входит незнакомая девушка. Её волосы спрятаны под платком, а в темных глазах сквозит крайняя настороженность.

Бриджит и Хелена лишь пренебрежительно окидывают вошедшую взглядом и демонстративно отворачиваются, пока та идет к ближайшей свободной кровати.

— Привет, — Джинни отрывается от своего сундука и выпрямляется. — Я — Джинни Уизли.

Настороженность в глазах девушки никуда не исчезает. Она лишь сдержанно кивает в ответ:

— Я — Надира Шафик.

— Шафик? — тут же подает голос Бриджит, чей интерес мгновенно пробуждается.

Семейство Шафик входит в число «Священных двадцати восьми». Великолепная, безупречно чистокровная династия, уходящая корнями в глубь поколений, но при этом — одна из самых обособленных. Шафики не появлялись в Хогвартсе уже несколько десятилетий.

Хелена бесцеремонно подходит к Надире и нагло усаживается на край постели. Кровати Смиты.

— Ну и? — Хелена опирается на руки позади себя и закидывает ногу на ногу. — Рассказывай, какая у тебя история.

Надира долгим, изучающим взглядом смотрит на нее, а затем уверенным, едва уловимым взмахом волшебной палочки заставляет Хелену соскользнуть с матраса — и та с крайне нелепым писком валится прямо на пол.

— Не твое дело, — отрезает Надира.

Еще один взмах палочки — и плотные портьеры с хлестким щелчком смыкаются вокруг постели, полностью скрывая её из виду.

— Ну знаете! — фыркает Хелена. Она торопливо поднимается на ноги, а её щеки пылают густым румянцем. — Да я в жизни…

У Джинни на языке так и вертится колкое продолжение: «…в жизни не думала, прежде чем открыть рот? Вот бы ты хоть раз попробовала».

Но замок стал совсем другим местом, и эта комната — тоже. Поэтому Джинни сдерживается, проглатывая слова, и просто задергивает полог вокруг собственной кровати.

* * *

В первую неделю у них нет ни Темных искусств, ни магловедения. Вместо этого всех студентов поодиночке таскают на беседу к Кэрроу.

Официально это называется «вступительным собеседованием».

Но как бы это ни называлось, все прекрасно видят, что некоторые ученики после этих бесед сразу же отправляются на отработку. Следующие несколько дней многие из них ходят очень осторожно, и Невилл — первый в их числе. Угрюмое, решительное выражение его лица пугает своей узнаваемостью.

Но еще сильнее пугает то, что пара студентов не возвращается вовсе.

Очередь Джинни подходит ближе к концу недели, и в этом есть свои плюсы и минусы. У неё было слишком много времени на размышления о том, что её ждет.

В назначенное время Джинни выходит из кабинета трансфигурации; Тобиас провожает её мрачным кивком.

Кабинеты Кэрроу обустроили в подземельях. Комната, в которую она заходит, кажется, специально спроектирована так, чтобы подавлять и внушать ужас. Здесь сыро, вокруг толстые каменные стены и ни единого окна — только простой массивный стол посреди комнаты. Стены сплошь увешаны всевозможными инструментами и оружием.

В общем, всё сделано с тонкостью топора.

Амикус Кэрроу сидит за столом перед раскрытой книгой, в то время как Алекто Кэрроу беспокойно расхаживает позади него, словно выслеживая добычу.

— Джиневра Уизли? — спрашивает он.

— Да.

— Садись, — приказывает он.

Джинни опускается на жесткий стул, косясь на цепи, которые угрожающе позвякивают на подлокотниках.

— Статус крови? — спрашивает Амикус, занося перо.

У неё на языке так и вертится совет пойти к черту и не совать нос не в свое дело. Но за эти годы она слишком хорошо научилась не идти на поводу у собственного темперамента — научилась смотреть на пять, десять, двадцать шагов вперед. Поэтому вместо этого она скалится, позволяя им принять этот оскал за улыбку, и чеканит:

— Чистокровная.

Как будто это вообще имеет хоть какое-то значение. Как будто должно иметь.

В конце концов, Том — полукровка, и, по мнению Джинни, именно человеческая часть делает их всех поголовно идиотами — глупость, намертво въевшаяся в плоть и кровь.

Амикус делает пометку в книге.

— Семья матери?

— Пруэтт.

— А её мать?

— Из Блэков.

Допрос в таком духе продолжается еще какое-то время: Амикус словно пытается трижды перепроверить, что у неё нет ни капли магловской крови на три поколения назад. Оставшись, по всей видимости, довольным, он закрывает книгу. Но вместо того чтобы отпустить её, он достает лист пергамента и кладет на стол прямо перед ней.

— Нам известно, что Гарри Поттер, Нежелательное лицо номер один, часто проводил лето в вашем доме.

— Да, — отзывается Джинни, старательно отводя взгляд от лица Гарри на снимке. — Как будто иметь шестерых собственных братьев было недостаточным наказанием.

Амикус криво улыбается и пододвигает ей стакан воды.

Джинни ни в коем случае не глупа настолько, чтобы пить эту воду, но стакан всё же берет и подносит к губам. Она мимолетно вспоминает, как на втором курсе Смита учила её невербально убирать алкоголь из кубка, — тогда Джинни и представить не могла, насколько полезным окажется этот навык спустя годы.

— Он навещал вашу семью этим летом?

— Нет, — отвечает Джинни, опуская стакан на стол. — Рон, похоже, и сам не знал, где он. Думаю, у своих ужасных родственников-маглов.

— А где сейчас твой брат?

— Дома. У него обсыпной лишай.

— Мерзкая штука, — замечает Амикус.

Джинни кивает:

— И не говорите.

— А Гермиона Грейнджер? — спрашивает он, выкладывая на стол её снимок.

Джинни берет колдографию с таким видом, будто та не вызывает у неё вообще никаких эмоций.

— Я её никогда особо не интересовала, — произносит она, придавая голосу едва заметный оттенок пренебрежения, и небрежно кладет снимок обратно. — И это чувство было… взаимным.

Она расчетливо выбирает именно этот момент, чтобы убрать с лица воображаемую прядь волос.

И Кэрроу, разумеется, не пропускают взглядом зеленую змейку, по-детски небрежно нарисованную чернилами на её руке.

Она наблюдает за тем, как они обмениваются снисходительными улыбками, словно для них пазл наконец сошелся. Вот она какая, младшая дочь из семейки предателей крови: сбежала на Слизерин, чтобы поиграть в Пожирателя смерти. Просто образцово-показательный пример для подражания. Джинни хранит молчание, позволяя этой иллюзии работать на себя, пока Кэрроу покровительственно похлопывают её по голове и отпускают обратно на уроки.

Едва оставив мрачное подземелье позади, она чувствует, как к горлу подступает физическая тошнота, но списывает это на неизбежные издержки. Замок превратился в чужую, неизведанную территорию. Ей необходима любая защита, какую только удастся найти, и если ради этого нужно подыграть чужим домыслам — что ж, она подыграет.

В конце концов, людские предрассудки слишком много лет работали против неё. Самое время заставить их работать на себя.

* * *

В понедельник замок просыпается под тихий шепот: Гарри проник в Министерство. Повсюду откуда ни возьмись появляются выпуски «Придиры», которые чудесным образом исчезают, стоит кому-то из Кэрроу оказаться поблизости. Это единственное издание, которое всё еще открыто выступает против нового режима, слой за слоем сдирая ложь, которой их пичкают каждый день.

— И что он там делал? — слышит она заговорщицкий шепот двух первокурсников-гриффиндорцев, выходя из кабинета. Их голоса звенят от волнения. От надежды.

Они поднимают на неё глаза, когда она проходит мимо, и Джинни видит застывший на их губах вопрос. Она отводит взгляд и ускоряет шаг.

Джинни принципиально не читает статью и наотрез отказывается строить догадки. Честно говоря, она просто не может представить себе причину, которая была бы достаточно веской, чтобы перевесить этот безрассудный риск.

«Гарри, что же ты творишь?»

По пути в гостиную она сталкивается лицом к лицу с Драко. Они оба замирают в дверях, встречаясь взглядами.

Джинни с удивлением замечает, что Малфой выглядит еще более изнеможденным и истонченным, чем в прошлом году. Глупо отрицать, что обстоятельства сложились в его пользу. В каком-то смысле у него теперь есть полное право расхаживать здесь с таким видом, будто весь замок принадлежит ему одному. Вот только он этого не делает. По крайней мере, она ничего подобного за ним не замечала.

Они смотрят друг на друга, и на одно мимолетное мгновение его лицо кажется почти беззащитным, но затем это выражение исчезает, сменяясь дерганой, измученной агрессией, будто это она здесь мучитель, а он — жертва.

Джинни не знает, чего ей хочется сильнее: то ли заверить его, что уж её-то ему точно стоит опасаться в последнюю очередь, то ли просто дать ему в морду. За всё то, что он позволил сделать с её братом. За то, что пустил этого монстра, Фенрира Грейбека, в их школу.

За Дамблдора.

Но она не делает ни того, ни другого. Главным образом потому, что не может себе этого позволить, но еще и потому, что ловит себя на мысли: Драко заперт в этой ловушке точно так же, как и все они. Здесь больше нет героев и злодеев. Только напуганные до смерти дети.

Джинни отводит взгляд и проскальзывает мимо, даже не коснувшись краем мантии его плеча.

В гостиной почти пусто, большинство студентов уже ушли на ужин. Окинув комнату взглядом, она натыкается на грубую деревянную дверь, наполовину скрытую в тенях. Дверь, к которой за всю неделю их пребывания здесь не приблизилась ни одна девчонка.

Рука Джинни сжимается в кулак. Спустя несколько долгих секунд она всё же заставляет себя сделать шаг и решительно направляется вперед. Она осторожно протягивает руку и берется за ручку.

Тупое, ноющее разочарование подступает к горлу, когда металл под её ладонью даже не поддается. Джинни нажимает сильнее, но ручка лишь глухо дребезжит, не двигаясь ни на дюйм.

— Глупая, — шепчет она самой себе.

Спустившись в спальню, она не застает там ни Бриджит, ни Хелены, а полог вокруг кровати Надиры всё так же плотно задернут. Джинни забирается на постель и достает свиток по древним рунам. Она долго сидит так, невидящим взглядом уставившись в пергамент.

Наконец, оторвав маленький кусочек, она берется за перо, поддаваясь настойчивому, зудящему желанию выплеснуть всё наружу — словно открывая клапан, чтобы сбросить бешеное давление изнутри.

«Дорогой Гарри», — выводит она, пока в голове теснится сотня вопросов, которые она не может произнести вслух. «Где ты? Что происходит? Что мне делать?»

Написанные строки упрямо остаются на месте. Чернила не думают исчезать, и Джинни сама не знает, что чувствует по этому поводу — облегчение или горькое разочарование. У её слов нет ни единого шанса дойти до адресата, ей некому прислать ответ. Нет Гарри, нет Рона, нет Гермионы, нет Фреда и Джорджа, нет Смиты, нет Антонии, нет Тома.

Больше не осталось никого, кто мог бы ей ответить.

И она пишет: «Мы делаем то, что должны».

* * *

Магловедение проходит в одном из самых просторных кабинетов замка — с высокими, поднимающимися амфитеатром рядами кресел. В этот зал набился весь её поток. На каждом столе лежат по две книги: тонкое пособие под названием «Когда маглы нападают» и второй, более увесистый том — «Происхождение маглов».

Окинув взглядом аудиторию, Джинни замечает, что далеко не один студент смотрит на эти учебники с неподдельным ужасом.

В первый же день шесть человек получают отработку, и большинство из них — гриффиндорцы.

В конце урока Алекто направляется прямо к ней; сидящие рядом студенты тут же сворачивают шеи, наблюдая за происходящим. Джинни чувствует, как её пальцы дергаются к татуировке, но ей удается вовремя остановить это выдающее движение.

— Я вижу, ты этот предмет уже изучала, — произносит Алекто со снисходительной улыбкой.

Из того, что Джинни успевает заметить, Алекто не отличается особым умом. Несколько тонких, завуалированных шпилек со стороны наиболее осмотрительных студентов явно проходят мимо её ушей, в то время как на очевидное сопротивление других она бросается без промедления. Честно говоря, её, похоже, куда больше волнует, слышит ли она то, что хочет, нежели поиск скрытых мотивов.

Подыграть ей на словах кажется вполне умеренной платой.

И если Джинни при этом вспоминает то подземелье или отца, который надевает мантию и уходит на работу, она говорит себе, что всё это сейчас не важно.

«Мы просто продолжаем играть свои роли».

Она кивает.

— Отец заставил, — говорит она. — Иначе не разрешал играть в квиддич.

Алекто заглатывает эту ложь без малейших колебаний.

— И что ты думала о Бербидж?

Джинни равнодушно поводит плечом, словно внутри неё, прямо в желудке, не оседает что-то тяжелое, свинцовое и давящее.

— Нормальная, вроде как.

Алекто скрещивает руки на груди, рассеянно постукивая волшебной палочкой по плечу:

— О чем она рассказывала?

— В основном об искусстве. — Джинни слегка наклоняет голову набок. — Вы знали, что картины маглов вообще не двигаются? Просто застывают на месте.

Алекто хохочет и покровительственно похлопывает Джинни по плечу, после чего отходит к своему столу.

Джинни шумно выдыхает и наклоняется, чтобы собрать вещи. Но, подняв глаза, она натыкается на тяжелый взгляд Тобиаса. Тот смотрит на неё так, словно перед ним совершенно чужой человек.

* * *

Дорогой Рон!

Нас всех теперь заставили взять магловедение. А это значит — дополнительные уроки. Радуйся, что тебя здесь нет. Бербидж тут больше не работает. У нас новая учительница, её зовут Алекто Кэрроу. А её брат ведет Темные искусства. Новый год — новый учитель Темных искусств. Похоже, в Хогвартсе всё идет своим чередом, ничего не меняется! Слизнорт теперь наш декан, потому что Снейп стал директором. Мы его почти не видим. Наверное, слишком занят.

В общем, наслаждайся своим бездельем, ленивый ты олух, и смотри, чтобы этот лишай тебя окончательно не доконал.

Джинни

* * *

В субботу утром Джинни проводит отборочные в команду по квиддичу. Всё проходит довольно гладко, ведь на поле вернулся почти весь прошлый состав. Почти.

И если по Томпсону она скучает сильнее, чем может выразить словами, то потеря Грэма отзывается куда более острой болью. Он должен был быть здесь. Должен был стоять тут, рядом с Бассентвейтом, а вместо этого стал лишь одним из десятков студентов, которые исчезли без следа, оставив после себя лишь тихий шепот.

Грязнокровка. Предатель крови. Преступник. Трус. Отщепенец.

Словно все эти слова в конце концов стали означать одно и то же.

Вместо того чтобы думать об этом, она заставляет себя сосредоточиться на поиске нового охотника на замену Томпсону. Вейзи, похоже, в ладах с Уркхартом, так что, пожалуй, стоит взять его. Он лучший из всех, кто у неё есть, как бы сильно он ей ни не нравился. «Просто часть работы», — твердит она себе.

По крайней мере, маневры Рейко, которая оставляет Харпера далеко позади, приносят искреннюю радость.

Когда остальные кандидаты один за другим покидают поле, Джинни подзывает к себе Бассентвейта.

— Что думаешь? — спрашивает она.

— О чём именно? — переспрашивает он.

Она закатывает глаза:

— О втором загонщике.

Он смотрит на неё с искренним удивлением. Джинни равнодушно поводит плечом:

— Тебе же с ним играть.

Он на мгновение задумывается над её словами:

— Розье.

Джинни вскидывает бровь.

— Знаю, — отзывается он. — Тот ещё говнюк. Но с этим я справлюсь.

Дело тут далеко не в том, что он просто говнюк. Розье — часть «Священных двадцати восьми», до мозга костей, показательно чистокровный и кичащийся этим. Во время отборочных он уже как бы между прочим щеголял именами, словно близость к Кэрроу и Снейпу должна была повысить его шансы попасть в команду. Но не взять его только из-за этого — шаг едва ли не более опрометчивый, да и объяснить такое решение Кэрроу будет непросто.

— Ладно, — соглашается Джинни, заглушая неприятное предчувствие. — Раз ты хочешь его, пусть будет он.

* * *

Недели быстро складываются в привычный круговорот из уроков, лжи и страха, и Джинни делает всё возможное, чтобы просто не высовываться.

Большую часть времени она проводит с Тобиасом. Союз из них двоих выходит натянутый и неловкий: Тобиас теперь почти не улыбается, исчезновение Смиты оставило после себя зияющую пустоту. Разговаривают они мало, словно безопасных тем в замке вообще не осталось. Но даже сидеть с ним в тишине лучше, чем оставаться в одиночку или под пристальными взглядами остальных. В эти дни у Тобиаса для каждого находится лишь тяжелый, колючий взгляд, и в этом порой тоже есть своя польза.

Никола несколько раз робко пыталась подойти к Джинни, но всякий раз при виде неё перед глазами встает запертая дверь и дверная ручка, так и не поддавшаяся под её ладонью. Джинни продолжает приглядывать за входом в «Салон», но не замечает, чтобы к нему хоть кто-то приближался. Вместо этого большинство девчонок теперь предпочитают сидеть в общей гостиной.

— Я спать, — бросает Тобиас, сгребая свои вещи со стола.

— Спокойной ночи, — отвечает Джинни.

Вскоре после того, как он скрывается из виду, в опустевшее кресло опускается Милисента.

Джинни бросает на неё настороженный взгляд:

— Привет.

Милисента игнорирует приветствие:

— Ты ведь понимаешь, что мы ждем тебя, верно?

Джинни чувствует, как грудь сдавливает мучительный, тисками сжавшийся спазм.

— Чтобы открыть дверь, — поясняет Милисента таким тоном, словно разговаривает с неразумным младенцем.

Джинни раскрывает ладонь и смотрит на тонкий шрам:

— Я не могу.

Милисента фыркает, обводя Джинни тяжелым, оценивающим взглядом:

— Антония, должно быть, что-то в тебе разглядела. Но как по мне, ты просто туповата.

Это, вдобавок ко всему остальному, переходит уже все границы.

— Да откуда, чёрт возьми, мне знать?! Я же не… — Она даже запинается от нахлынувшего бессилия. — Вы все вечно забываете, что я не такая, как вы. Я во всём этом не росла. Вы продолжаете забывать, что я…

Милисента пронзительно смотрит на неё:

— Чужачка?

Джинни открывает рот, но тут же закрывает его, понимая, что правильного ответа сейчас просто не существует.

Милисента качает головой и поднимается на ноги.

— Может, она всё-таки ошиблась. — И, бросив на неё последний презрительный взгляд, уходит.

Джинни оглядывает комнату, но многие девчонки из «Салона» торопливо отводят глаза, едва встретившись с ней взглядом. И только Тилли не отворачивается, ободряюще ей кивая.

Когда гостиная наконец пустеет и все расходятся по спальням, Джинни подходит к двери. Снова берется за ручку, толкает, но дерево упрямо не поддается.

Достав палочку, она легонько постукивает по замочной скважине, пытаясь в точности повторить заклинание, которое слышала от Антонии всего несколько раз. Как же сильно она сейчас жалеет, что тогда не вникала в детали.

Ничего.

Словно дверь прекрасно знает, что она этого недостойна.

Поколебавшись, Джинни протягивает руку и прижимает ладонь с тонким шрамом к жесткой древесине. Она надолго задерживает дыхание, сама не зная, чего именно ждет.

Ничего.

Ей почти хочется посмеяться над собой и над собственными глупыми ожиданиями. Наклонившись вперед, она прислоняется лбом к двери, а её пальцы бессильно впиваются в косяк.

«Кто ты?» — внезапно требует голос, громким эхом отозвавшись прямо у неё в голове.

Джинни отдёргивает руку и резко отшатывается назад.

* * *

Джинни спит плохо: этот низкий, бездонный голос преследует её даже во сне.

«Кто ты?»

На следующее утро по пути на магловедение она замечает в коридоре Рейко. Та идет с каменным лицом, крепко прижимая к груди учебники. Шагах в двух за ней следуют Крэбб и Гойл, на чьих физиономиях застыло жестокое веселье. Гойл вытягивает руку и дергает Рейко за край мантии, бросая какую-то фразу, от которой её лицо мгновенно вспыхивает.

Рейко резко застывает на месте, разворачивается и с силой толкает обоих парней в грудь — словно её совершенно не волнует, что каждый из них весит вдвое больше неё. Она что-то зло бросает им в лицо.

Они лишь хохочут, перекидываясь циничными репликами и толкая друг друга локтями в бока. Рейко поспешно уходит, и они больше не идут за ней следом.

Джинни ускоряет шаг и пристраивается рядом с младшекурсницей.

— Они к тебе пристают?

Рейко совсем не рада этому вмешательству.

— Да просто тупые придурки. Я сама с ними разберусь.

— Не сомневаюсь, — отзывается Джинни, оглядываясь на оставшихся позади Крэбба и Гойла.

Те смотрят на неё со злобной усмешкой, но больше ничего сделать не смеют. Всё ещё боятся к ней лезть, и это к лучшему: Джинни не может позволить себе снова проявить неосторожность. К несчастью, они явно не брезгуют другими методами.

— Ты ведь дашь мне знать, если что-то изменится? — тихо спрашивает Джинни.

Рейко закатывает глаза:

— Да, мамочка.

На магловедении Джинни сидит сама не своя: все её мысли заняты Рейко и тем бездонным голосом, который засел в голове, словно лихорадочный бред. Она пытается успокоиться, напоминая себе, что сейчас нужно просто осторожно делать шаг за шагом.

Не высовываться. Идти дальше.

Идти дальше.

Она настолько ушла в себя, что замечает растущее раздражение Тобиаса гораздо позже, чем следовало бы. Они как раз возвращаются с урока, когда у него, похоже, окончательно сдают нервы.

— Знаешь, — цедит он холодным, жестким голосом, — могла бы хоть ради приличия сделать вид, что тебе не плевать. Что её здесь больше нет.

Они никогда не называют Смиту по имени, словно оно превратилось во что-то куда более опасное для них двоих, чем сам Волдеморт.

— Не глупи, — отрезает Джинни.

Иногда не думать о Смите — единственный для неё способ выжить и справиться с этой ноющей, пустой тоской в груди. Неужели он сам этого не видит?

Он резко останавливает её, преграждая путь и нависая над ней:

— Тебе вообще хоть каплю жаль? Жаль, что во всём этом виновата именно ты?

Джинни отстраняется, глядя на него как на сумасшедшего:

— Ты о чём вообще говоришь?

Его пальцы крепче сжимают её предплечье:

— Все знают, что это ты притащила её с собой на ту безумную вылазку в Отдел тайн. Эта ваша дурацкая АД с её нелепыми, долбаными идеями.

Оба они прекрасно понимают, что АД тут совершенно ни при чём, но обвинить их гораздо проще, чем признать правду. Тобиасу просто нужно на кого-то направить свою слепую ярость, а Волдеморт никогда не станет безопасной мишенью. Джинни это понимает, пусть даже обвинения дико её злят.

— Я не собираюсь это обсуждать, — отрезает Джинни, пытаясь протиснуться мимо него. Ей нужно просто уйти, чтобы дать ему возможность остыть.

Но он отказывается её отпускать, и его голос становится только громче, привлекая ненужное внимание:

— Ты правда думаешь, что тебе удается кого-то обмануть?

Она резко разворачивается, едва не задев его по лицу взмахом рыжих волос, и решительно наступает на него:

— Понизь-ка свой чертов голос.

Он подчиняется, но лишь едва заметно.

— Ты правда думаешь, будто в этой школе хоть кто-то не знает, на чьей ты на самом деле стороне?

Этот укол бьет в самое больное место, словно он со всего размаху ударил по её и без того шатким опорам.

— А ты тогда на чьей стороне?

От этого намека его лицо мгновенно заливает румянец.

— На той, на которой и должен был быть с самого начала. На своей.

— Какое ослепительное благородство, — хмыкает она.

— Слышь, — огрызается он, с силой тыча пальцем ей в грудину. — Не я вернул Тёмного Лорда. Но я хотя бы не настолько туп, чтобы думать, будто могу это исправить.

— Знаешь что? — цедит Джинни тихим, ледяным голосом. — Я рада, что её здесь нет. По крайней мере, ей не придётся видеть, кем ты оказался на самом деле.

С тем же успехом она могла бы ударить его под дых — Тобиас мгновенно бледнеет и замирает, превращаясь в каменное изваяние.

— Иди на хуй, Уизли.

Она смеётся — слишком натянуто и фальшиво, что совершенно ей не свойственно.

— Ах, так вот чего ты хотел от меня на самом деле? — бросает она с хлестким упрёком и почти в ту же секунду жалеет о сказанном, желая забрать слова назад.

Он несколько раз открывает и закрывает рот, так и не найдя что ответить, а затем просто разворачивается и уходит прочь.

Джинни делает глубокий вдох и заставляет себя спокойно пойти через внутренний двор, мимо небольшой стайки когтевранских девчонок.

— Проблемы в раю? — лениво интересуется одна из них.

Джинни заставляет себя безмятежно улыбнуться и расслабляет плечи:

— Некоторые парни просто не умеют красиво принимать отказ.

Девчонки понимающе переглядываются и хихикают, и Джинни легко позволяет их щебету о незрелости парней полностью заглушить её собственные мысли.

Улыбка ни на секунду не сходит с её лица.

* * *

На следующий день на всех уроках Тобиас намеренно садится от неё как можно дальше.

Джинни убеждает себя, что это даже к лучшему. Им обоим нужно остыть. Но это всё равно не избавляет от гнетущего ощущения, что пустое пространство вокруг неё продолжает неумолимо расширяться.

Наверное, так даже правильнее.

Даже со своей квиддичной командой она теперь чувствует себя странно чужой. Она понимает, что отчасти дело в капитанстве. Но она и раньше была капитаном. Вот только тогда у неё был Томпсон. А если ей действительно нужна была помощь, у неё был… Она резко обрывает собственную мысль, запрещая себе думать в этом направлении. В последнее время некоторые вещи кажутся слишком опасными даже для мыслей.

Вечером она занимается в библиотеке допоздна. Джинни прекрасно понимает, что просто прячется — избегает Тобиаса, своей спальни, превратившейся в негласное поле боя, и выжидающего внимания девчонок из «Салона», которые ждут, когда она наконец возьмет себя в руки.

Иногда всего этого груза становится слишком много.

Она примерно на полсекунды задумывается о том, чтобы уйти в крытую галерею, но вовремя понимает, что сейчас просто не вынесет этого.

Так что остается библиотека.

Она как раз заканчивает собирать вещи, чтобы успеть вернуться в гостиную до отбоя, когда в зал быстрым шагом входит Ханна Аббот. Она обводит ряды столов паническим взглядом и замирает, заметив Джинни, — на её лице отражается почти осязаемое облегчение.

Джинни хмурится, закидывает сумку на плечо и направляется к выходу.

У самых дверей Ханна перехватывает её, мягко, но крепко коснувшись предплечья:

— Я могу с тобой поговорить?

Джинни устало вздыхает — у неё сейчас совершенно нет настроения для подобных бесед.

— О чём?

Ханна оглядывается по сторонам, прикусив губу:

— Не здесь.

Джинни позволяет девушке утянуть себя в ближайший пустой класс.

— Ну, в чём дело? — спрашивает Джинни, закрывая за собой дверь. — Скоро отбой. — Видя, что Ханна лишь настороженно молчит и не сводит с неё глаз, Джинни шумно выдыхает: — Ты сама меня искала, помнишь?

Лицо Ханны мгновенно становится ярко-розовым. Она открывает рот, но так и не выжимает из себя ни единого слова.

— Отлично, — бросает Джинни, разворачиваясь к выходу. — Рада, что мы во всём разобрались.

— Погоди! — почти пищит Ханна. Её пальцы судорожно переплетаются, и она выпаливает всё на одном дыхании, комкая слова: — Мне кажется, Невилл собирается сделать глупость, ужасную глупость! И меня он вообще не слушает. Я подумала… может, тебя он послушает охотнее?

Джинни хмурится, но, честно говоря, ни капли не удивляется. Невилл в этом семестре и так провёл на отработках у Кэрроу больше времени, чем кто-либо другой. Это был лишь вопрос времени, когда он выкинет очередной фокус.

— Что он задумал?

Ханна беспомощно качает головой:

— Он упомянул кое-что, что нужно Гарри. Что-то, что Министерство отказалось ему отдать, хотя Дамблдор завещал это ему.

— Ну и кретин, — сквозь зубы цедит Джинни, когда до неё доходит суть.

Меч Гриффиндора. Чёртов меч Гриффиндора. Откуда он, мантикора его дери, вообще об этом прознал, она понятия не имела. От бабушки, наверное. Сейчас важно было только одно — помешать Невиллу сотворить глупость планетарного масштаба.

Она уже шагает к двери, и в груди у неё разливается тяжёлый, ледяной холод дурного предчувствия.

— Где он сейчас?

Ханна беспомощно разводит руками, её голос ощутимо дрожит:

— Симус сказал, что в башне Гриффиндора его нет. И вообще нигде, где я успела проверить.

— А Луна?

Глаза Ханны округляются:

— Нет, её я тоже не видела. Но она может быть у себя в спальне. Я могу найти Майкла и спросить его.

— Не утруждайся. — Если её худшие подозрения верны, Луны в спальне точно нет. Невиллу наверняка понадобилась её помощь. — Возвращайся к себе в гостиную. Я сама со всем разберусь.

Ханна делает шаг вперед, преграждая ей путь:

— Н-нет.

Джинни удивлённо смотрит на неё.

Ханна упрямо вскидывает подбородок:

— Я иду с тобой.

Джинни качает головой:

— Серьёзно, Ханна, это слишком опасно. На фоне того, чем мы можем за это заплатить, даже отработки у Кэрроу покажутся невинным развлечением.

Ханна резко хватает Джинни за руку, заставляя её остановиться:

— Я не трусиха.

— Да я и не говорю… — запинается Джинни.

— Может, и не говоришь, но я же знаю, что вы все думаете о хаффлпаффцах. — Лицо Ханны каменеет, а в глазах стоят слёзы. — Они убили мою маму. Убили её.

Джинни отстраняется, словно от физического удара.

Все в школе прекрасно знали, что в начале прошлого года Ханну забрали прямо с уроков, после того как Пожиратели смерти зверски убили её мать. Джинни хочется возразить, что смерть её матери не имеет к этому никакого отношения, но это было бы ложью.

Люди гибнут прямо сейчас. Многие — просто за то, что встали на пути у Тома. И этот кошмар продолжается уже слишком давно.

Ханна отпускает её руку и быстрым движением смахивает слёзы с лица:

— Я всё равно пойду за тобой.

— Ладно, твоя взяла, — вздыхает Джинни. — Но мне нужно от тебя железное обещание: если я скажу тебе что-то сделать, ты подчинишься без единого лишнего вопроса.

Если Ханне и кажется странным выслушивать приказы от девчонки помладше, она ничем этого не выдаёт:

— Хорошо.

— Ну тогда идём. Нам нужен кабинет директора.

Брови Ханны взлетают вверх, но своего решения она не меняет.

Вместе они бегом пускаются вверх по абсолютно пустым коридорам. В последнее время к отбою все студенты относятся гораздо серьёзнее.

Наверху винтовой лестницы дверь оказывается слегка приоткрыта, что становится лучшим доказательством худших подозрений Джинни. Луна стоит прямо у входа, увлечённо беседуя с каменной горгульей.

— О, привет, — мягко говорит Луна, заметив их приближение.

— Невилл там? — без предисловий спрашивает Джинни.

Луна кивает:

— Открыть эту дверь оказалось довольно занятной задачей. Гилберт рассказал мне столько потрясающих исторических фактов. Ты знала, что в шестнадцатом веке у одного из директоров дверь охранял настоящий сфинкс?

Горгулья мудро кивает, подтверждая её слова.

— Потрясающе, — бросает Джинни, протискиваясь мимо неё в кабинет.

Внутри Невилл балансирует на директорском стуле в весьма шатком положении, как раз снимая меч Гриффиндора со стены.

— Невилл! — зовёт она.

Он вздрагивает, едва не теряя равновесие:

— Мерлин, Джинни… Ну и напугала же ты меня.

Напугать его — это меньшее из того, что она планирует с ним сделать.

— Ты совсем из ума выжил?

Он недовольно хмурится:

— Послушай, я знаю, что это немного рискованно…

— Немного рискованно? — переспрашивает Джинни, и её голос едва не срывается на крик. — Ты вообще соображаешь, что творишь?

— Помогаю Гарри, — упрямо отвечает он, спускаясь со стула с тяжелым мечом в руках. — Кто-то же должен.

Она пропускает мимо ушей скрытый укол этого обвинения, вовремя заставляя себя признать: попытка просто заткнуть Невилла изначально была провальной тактикой.

— И как ты планируешь доставить ему меч? Совой отправишь?

У Невилла хватает совести покраснеть:

— Я найду способ.

— Допустим. Допустим, тебе каким-то чудом удастся его отыскать — притом что его сейчас ищет абсолютно каждый егерь и волшебник в стране. Да ты же на хвосте приведёшь их прямо к нему! Головой подумай!

— Она права, Невилл, — тихо подаёт голос Ханна прямо из-за спины Джинни.

Невилл смотрит на неё с такой горькой обидой, словно его только что предали самые близкие люди. Джинни делает шаг вперед, заставляя его снова переключить всё внимание на неё:

— Это не храбрость, Невилл. Это чистое безрассудство.

— Гарри…

— Гарри ушёл! — Слова будто с силой вырываются из её груди. — И насколько мы знаем, он может вообще не вернуться. Если ты сейчас дашь себя убить, это ничего не изменит.

Что-то в выражении лица Невилла внезапно смягчается:

— Ты просто боишься.

Джинни ловит себя на мысли, что ей, пожалуй, гораздо больше нравился прежний Невилл — тот, который вечно путался в заклинаниях и при любой стычке скорее уставился бы на собственные носки, чем бросил кому-то вызов.

— Это не война, Невилл! Ты видишь здесь, в замке, хоть кого-то, кто прямо сейчас сражается? Так что хватит притворяться!

— Притворяться?

— Что Волдеморт ещё не победил!

Произнести это вслух, озвучить свой самый страшный кошмар — ощущение просто паршивое. Слова буквально повисают в воздухе между ними.

— Джинни… — в ужасе произносит Невилл. — Ты же это не серьёзно.

Она молча качает головой и достаёт волшебную палочку. Кто-то же должен спасти его от самого себя.

— Видит Мерлин, Невилл, если придётся, я тебя прокляну.

Глаза Ханны округляются, но она не вмешивается.

Невилл выглядит взбешённым, но проверять, блефует Джинни или нет, у него явно нет никакого желания.

Сделав шаг вперёд, она вырывает меч из его рук:

— Ханна, уводи их отсюда. Я верну меч на место.

Та колеблется лишь секунду, а затем быстро выталкивает Невилла из кабинета.

Джинни остается одна посреди кабинета, сжимая в руках холодный металл и всем телом ощущая его тяжесть. Честно говоря, она даже немного удивлена, что артефакт не растворился в воздухе в то же мгновение, как она коснулась его своими слизеринскими руками. На секунду она позволяет себе утонуть в безумной фантазии: просто забрать его, вынести из замка. Сбежать и никогда больше не оглядываться.

Стряхнув наваждение, она пересекает комнату и осторожно возвращает меч на место.

Уже развернувшись к выходу, Джинни замечает краем глаза едва уловимое движение. Она резко оборачивается, но видит лишь портрет Альбуса Дамблдора, мирно дремлющего в своей золоченой раме. Одно то, что ей приходится смотреть на его спокойное лицо, бьёт под дых.

Люди умирают.

— Сэр? — негромко зовёт она.

Джинни чувствует себя глупо, но просто не может сдержаться. Однако Дамблдор на холсте продолжает всё так же мирно спать.

Качнув головой и мысленно ругая себя за эту минутную слабость, Джинни бросается к выходу. Она резко распахивает дверь — и тут же со всего маху врезается в Снейпа. От удара её отбрасывает назад, и она не падает только потому, что его пальцы мёртвой хваткой вцепляются ей в плечи.

Она впервые оказывается так близко к нему с тех пор, как он проклял её и сбежал. С той самой жуткой ночи…

«Вы убили Дамблдора», — вертится у неё на языке.

— Что вы здесь делаете, мисс Уизли? — требовательно спрашивает он, силой заталкивая её обратно вглубь кабинета.

Она отшатывается, чувствуя, как чужой разум начинает давить на её собственный, — и на этот раз она безошибочно узнаёт это ощущение. Джинни изо всех сил пытается подсунуть ему именно то, что он хочет увидеть. Безобидную шалость. Проказы и обычную подростковую глупость.

На губах Снейпа проскальзывает едва заметное подобие улыбки. Он обходит её и встаёт за письменный стол.

— Отработка, мисс Уизли.

— На какой срок? — требовательно спрашивает она.

Его глаза опасно сужаются — без сомнения, из-за её абсолютно не раскаявшегося тона.

— На такой, какой я сочту необходимым.

Джинни сжимает челюсти:

— И что конкретно это значит? — выпаливает она, совершенно забывшись от подступившего отчаяния и внезапной, обжигающей обиды. При одном взгляде на него в ней просыпается вся горечь предательства, ведь она была достаточно глупа, чтобы когда-то доверять этому человеку.

Снейп издаёт тихий звук, похожий на смешок отвращения, и опускается в кресло.

— Истинный слизеринец никогда не позволяет эмоциям подрывать самоконтроль, — пускается он в поучения. От кого-то другого это могло прозвучать как скрытое предупреждение или предостережение, но в устах Снейпа это кажется лишь очередной порцией презрительной критики.

Джинни осмеливается буквально на мгновение скользнуть взглядом мимо него — туда, где на портрете мирно спит Дамблдор. Всего секунда, но Снейпу этого более чем достаточно.

— Вы имеете в виду инстинкт самосохранения? Сэр.

Она сама не знает, чего ждёт от него: вспышки вины, злорадного торжества или хотя бы мимолётной тени грусти. Но всё, что она получает, — это едва заметное движение уголка его губ.

— Вижу, мы отлично понимаем друг друга, мисс Уизли.

— Идеально, сэр, — чеканит она. Её голос звучит хлёстко и ледяно, ни единой интонацией не выдавая бурлящую прямо под кожей лаву.

Он коротко кивает:

— Начнёте в среду, в восемь вечера. Явитесь в подземелья.

Джинни чувствует, как по спине пробегает лёгкая дрожь страха, но тщательно следит за тем, чтобы не выдать себя ни единым мускулом лица. До неё доходили слухи о том, что теперь считается наказанием в этих стенах. Кэрроу подходили к делу с таким извращённым, творческим размахом, от которого передёрнуло бы даже Филча.

Она заставляет себя развернуться и пойти к выходу — каждый её шаг размерен и выверен.

— Мисс Уизли, — окликает он её, когда она уже берётся за ручку двери.

Она замирает.

— Никогда больше не произносите его имя, — цедит он, и в его голосе впервые проскальзывает настоящая злоба.

«Волдеморт».

Джинни не позволяет себе выказать ни замешательства, ни испуга. Она лишь коротко кивает и бросается прочь из кабинета.