Тридцать и один день октября (джен)

19 октября, 1998 г.

Последний их перелёт из Упернавика в Каанаак прошёл в полной тишине. Пилот знал только гренландский и немного датский. Возможно, Тиш могла бы перекинуться с ним словечком на немецком, но она, забравшись в кабину, сразу отвернулась и уставилась в окно.

Гомес осторожно покосился в её сторону, задержавшись взглядом на её заплетённых косах: она редко убирала волосы, однако суровые условия их нынешней поездки требовали практичности. Печально вздохнув, Гомес принялся разглядывать пролетающие под ними холодные безжизненные дали, чернеющие скалы, толщи вековых снегов. Ни единой дороги, ни затерявшейся души.

После месяцев, проведённых в Мексике, поездка на север Гренландии казалась прикосновением льдины к разгорячённой коже. Им самим такая авантюра едва бы пришла в голову, но когда Фестер предложил навестить его в Каанааке, Гомес не раздумывая согласился.

Тиш неуютно поёрзала на своём сиденье. Гомес хотел было поинтересоваться, не замёрзла ли она, но потом вспомнил, что ей как раз морозы редко докучали, а вот он, будучи теплолюбивым, был не прочь накинуть на себя шерстяной плед.

Фестер поджидал их на выходе из крошечного аэропорта и, едва завидев, подкинул в воздух шапку из шкуры тюленя.

— Долетели! И даже без крушения! А я так надеялся, что придётся снаряжать экстремальную экспедицию, чтобы разыскивать вас под снегами в состоянии трупного окоченения.

Гомес расцвёл в улыбке и крепко обнял брата. Фестер элегантно взял руку Тиш и звучно чмокнул.

— Ах, вы не пожалеете, что добрались до меня! У нас такая насыщенная программа. Ничего не планируйте на выходные: мы отправимся на заброшенный охотничий пост в шестидесяти милях к северу отсюда.

— На собачьих упряжках? — оживился Гомес.

— На снегоходах, бестолковая ты голова.

Солнце всё ещё сияло над горизонтом, но его косые лучи лишь обманчиво слепили и окрашивали небо по бокам в цвет бледной моркови. Фестер подхватил их вещи и лихо забросил в кузов облезлого пикапа.

— Усаживайтесь, скоро будем на месте.

Они быстро подъехали к крошечному домику у заснеженного склона скалы, откуда открывался прекрасный вид на фьорд. Внутри находилась кухня из нескольких шкафчиков с провисшими дверцами, гостиная из дивана и двух продавленных кресел, единственная узкая дверь вела в тёмную спальню, а на стене висел орнамент из китовых костей.

Тиш сразу удалилась в комнату, чтобы переодеться.

— Хоромы! Отжал их у одного скупого местного, — гордо разглагольствовал Фестер. — Сам здесь не живёт, сдаёт приезжим — но просит как за номер в Рице.

— Мы заплатим, — пожал плечами Гомес.

Он плюхнулся в низкое кресло, но через минуту встал и принялся рыскать на кухне, чтобы заварить им кофе. Вскоре к ним присоединилась Тиш.

— Это тебе!

Фестер с сияющим видом протянул ей кружку. Тиш обхватила её двумя руками, осторожно села в кресло напротив Гомеса и подставила лицо горячему пару. Её волосы, густые, длинные и блестящие, были переплетены в два аккуратных колоска. Тёплый свитер сидел на ней так безупречно, что Гомесу пришлось подавить желание, чтобы не приблизиться и не положить руки на её талию. Но он понуро остался на своём месте.

Проведя в абсолютной тишине несколько минут, Фестер, громко причмокивая после каждого глотка, не выдержал:

— Какие-то вы странные. Неужели успели отморозить языки?

— Просто устали, — пробормотал Гомес и вновь покосился на Тиш, которая спокойно потягивала свой кофе.

— Как там мама?

— Передаёт привет и спрашивает, когда ты соизволишь их навестить.

— Ой, можно подумать, вы лучше меня: сами, как получили свои бумажки-дипломы, так и потерялись.

— Она всегда тебя ждёт. И отец тоже.

— Мортиша, как тебе понравилась Мексика? Понимаешь теперь, почему Аддамсы такие жгучие?

— Понравилась, — отстранённо ответила она.

Фестер скорчил подозрительную мину, перевёл взгляд на Гомеса, потом обратно на неё, затем отставил кофе, подскочил и схватился за голову.

— Нет-нет-нет… Либо я себе что-то отморозил, либо вместо последней лоботомии меня переместили в параллельную реальность… — невнятно бормотал он.

Тиш окинула его безразличным взглядом, Гомес постарался сделать непринуждённый вид. И провалился с треском.

— Вы что — поссорились?!

Фестер вытаращился на них, как на умалишённых. Тиш неопределённо пожала плечами, Гомес шаркнул ногой.

— Вы же никогда не ссорились!

Тиш скептически подняла бровь — что не ускользнуло ни от Гомеса, ни тем более от Фестера. Его лицо грустно вытянулось, и он стал похож на жалостливого лемура.

— Здесь только одна спальня, но я могу дожать проходимца, чтобы он нашёл вам ещё один домик, — печально предложил он.

— На диване посплю, — буркнул Гомес.

— Пойду разложу вещи, — провозгласила Тиш, встала и захлопнула за собой дверь.

Фестер смотрел ей в след с таким выражением, будто впервые почувствовал удар своей собственной молнии.

— Я думал, есть вещи, на которые всегда можно положиться, — растерянно протянул он. — Неизменные и незыблемые, вечные как льды Гренландии.

Гомес сердито фыркнул.

— Прекрати. Кстати, откуда я мог бы позвонить домой? Мама будет переживать. Хочу спросить: как дела, как духи.

— О, по поводу духов не беспокойся! — Фестер присел на диван поближе к нему. — Они ко мне наведались ещё недели две назад.

— Как?! Когда?!

— Дело было так: мы отправились на охоту на нарвалов. С гарпуном — всё как надо. Я так увлёкся, что каяк перевернулся. Море тут, как ты понимаешь, не замерзает, только потому что солёное. Водичка встретила меня ободряюще, но не успел я окоченеть, как от морской волны поднялась ещё одна, иная, совсем не из воды, вздыбилась и усадила меня прямо на перевёрнутый каяк. Мой друг Пиилу подоспел вовремя, и мы пришвартовались к берегу.

— И ты ничего не сообщил!

— А я пока не знаю, что именно им передать.

Гомес протяжно застонал.

— Ты уж подумай.

— Непременно! Ещё куча времени, не ворчи, братишка, никуда они не денутся.

Он наклонился и прошептал с видом человека, замышляющего по меньшей мере ограбление банка:

— Ну ты иди, поговори с ней, извинись. Не поверю, что она не вернётся в твои объятья, если ты растечёшься перед ней лужицей своей любви.

Гомес промолчал.

Их ссора закончилась тем, что он покорно с ней согласился, а Мортиша ещё больше разозлилась, заявив, что он просто притворяется, хотя сам думает иначе.

Гомес не просто не любил ссориться — он это не умел. И хотя они в детстве с Фестером ругались по двадцать раз на дню, через минуту могли болтать как ни в чём не бывало. С отцом и матерью разногласия быстро решались разумной беседой. Ланиус вообще всегда сохранял спокойствие, а Дис хоть и могла вспылить, но, как и Фестер, затухала мгновенно, словно в неё был встроен переключатель.

С Тиш ссориться было непросто ещё и потому, что случалось это крайне редко, и каждый новый опыт заставал его врасплох. Она ценила его неконфликтность и сама предпочитала недомолвки решать быстро и полюбовно. Ей было несложно ласково попросить его не бросать грязные вещи под кровать и сразу вытирать пролитую сальсу на скатерть. А если он забывал — убрать самостоятельно, зная, что он не назло. Тиш принимала его вездесущность, не противилась желанию общаться с первым встречным или собирать компанию, без которой она вполне могла бы обойтись. Гомес же, хоть и с тоской в сердце, позволял ей удалиться в свой задумчивый мир, когда ей требовалось время, чтобы побыть наедине с собой. Он мог провести час около закрытой двери, за которой она занималась своими делами, но не смел даже постучать, зная, что скоро она вернётся и одарит его нераздельным вниманием.

Поэтому те редкие дни, когда их взаимное раздражение прорывалось наружу, были напряжёнными или даже невыносимыми.

Гомес ненадолго отъехал с Фестером, чтобы сообщить родителям об их приезде. Когда он вернулся, то застал Тиш на диване с блокнотом и ручкой в руках.

Не желая нарушать её покой, Гомес привёл себя в порядок после непростой поездки, а после сразу направился на улицу. К нему тут же подбежал пушистый серый пёс гренландской породы. Почёсывая подставленный бок, Гомес осмотрелся: внизу скал на другой стороне фьорда рассыпались облака, слово волны разбитые вдребезги и тут же застывшие в воздухе. Широкое небо оставалось чистым и глубоким, а на земле смирно и под линеечку стояли аккуратные маленькие разноцветные домики.

— Гомес, Пиилу приглашает нас отобедать со своей семьёй! — радостно заявил подошедший Фестер и засунул голову внутрь дома: — Мортиша, пойдёшь с нами на гренландскую трапезу?

Она вскоре вышла на улицу.

— Я позвонил родителям, сказал, что мы добрались благополучно, — сообщил ей Гомес по дороге к Пиилу.

— Хорошо.

— А Фестер сказал, что к нему наведались духи.

— Я слышала.

Пиилу, мужчина средних лет невысокого роста встретил их дружелюбной улыбкой и с окровавленным ножом в руке.

— Наверное, разделывал тюленя! — жизнерадостно предположил Фестер. — А это Иинунгуак, его жена. И маленькая Атикталик!

Усевшись рядом с домом, их принялись потчевать.

— Это кивиак, — разъяснял Фестер, который невесть как успел нахвататься местного говора и с горем пополам помогал поддерживать беседу. — Мясо чистиков, ферментированных в шкуре тюленя под камнями. Зрело восемь месяцев, представляете?

— Небось, пропиталось трупным ядом? — хмыкнул Гомес в усы.

— Ещё как! Их укладывают в шкуру целиком, не потроша и даже не ощипывая! Вот это я понимаю, единение с природой.

Когда деликатесы были испробованы, шустрая Атикталик увела Тиш за руку показывать дом.

— Я с ней поговорил, — не шевеля губами, произнёс Фестер Гомесу на ухо.

— И как? — грустно усмехнулся тот в ответ.

— Попросила не лезть в ваши дела и послала на другой край света. Интересно, это куда? В Кейптаун или на Остров Пасхи? Может, туда и отправлюсь в будущем году.

— О, прошу. Давай в следующий раз мы навестим тебя в прогретом солнцем месте.

— Да что у вас случилось?

Гомес поколебался.

— Если она не хочет — я не стану рассказывать.

— Да мне то что. Просто интересно узнать, в чём ты напортачил настолько, что даже её железные нервы сдали, — Фестер тихо захихикал.

— Почему сразу я? — холодно отозвался Гомес.

— Потому что её ты бы простил через пять минут. Эй, Мортиша, — она замахал её рукой, — пойдёшь с нами на прогулку по фьорду?

Она приняла предложение, и они, поблагодарив семейство Пиилу, направились к причалу.

Неизвестно, на каком честном слове лодка Фестера держалась на плаву, но он умудрился их покатать с пронизывающим до костей ветерком, лавируя между льдин.

— Мы просто обязаны съездить на ледник. Гомес, хочешь порулить? А ты, Мортиша?

Они вежливо отказались, избегая взгляда друг друга. Фестер делал жалкие попытки их разговорить, но получал лишь односложные ответы.

Вернувшись в городок, он повёл их в местное подобие паба, который находился в крошечном и единственном отеле. Согревшись горячим вином и проведя десять минут в тишине, он не выдержал:

— Один раз в жизни, слышите, один единственный раз! Я готов разменяться на чуждые мне сентименты. Выкладывайте. А то от вас веет холодом похлеще, чем с Каанаакского ледника.

Гомес покосился на Мортишу, та смотрела на Фестера, сузив глаза. Он продолжил:

— Я вас вижу пару раз в году — не можете выбрать другое время, чтобы подуться? И раз друг с другом вы не разговариваете, предлагаю себя в качестве арбитра.

— Мы разговариваем, — дипломатично ответила Мортиша.

— Просто не болтаем, — кивнул Гомес.

Фестер прижал ладони к щекам и картинно протянул их вниз по лицу, растянув свою физиономию.

— Мортиша, ты знаешь, что я легко его прогну, и он мне всё выложит. Поэтому начинай ты, если не хочешь, чтобы я применил к твоему ненаглядному свои грязные методы.

Она выпрямилась и глубоко вздохнула.

— Я ценю умение Гомеса легко относиться к жизни, — сухо и формально сказала она. — Мне дорога его жизнерадостность и доброта, но не когда это переходит грань наивности и беспечности.

— Да я вообще не понимаю, как ты вышла за этого олуха! — одобрительно кивнул Фестер и склонился через стол. — Он как-то в детстве мне поверил, что я по почте заказал ручную якумаму.

— Эй! — Гомес пнул его под столом. — Ты ещё вспомни, как в два года я думал, что по ночам вопил не ты, а Ла Йорона⁽¹⁾! И мне тоже есть, что вспомнить, например, когда ты однажды чуть не отрезал дедушке голову.

— Перемоете мои кости, когда помиритесь, — отмахнулся Фестер. — И я настолько хочу привести вас в чувство, что готов даже твой лепет выслушать, братец. Чем тебе не угодила женщина твоей мечты?

Гомес тихо застонал.

— Мне вообще не надо угождать. Тиш, ты знаешь, я восхищаюсь твоей проницательностью, но порой ты ведёшь себя просто-напросто мнительно.

В её холодном взгляде полыхнул огонь.

— Это не мнительность, это здравый смысл.

Фестер захрипел. Сперва Гомес подумал, что он издевается, но потом понял, что Фестер подавился солёным орешком. Они с Мортишей поднялись с намерением наподдать ему в солнечное сплетение, но кризис миновал, и он, откашливаясь, сипло прошептал:

— Простите, но представление у вас паршивое. Вам бы посмотреть реалити-шоу, поучиться семейной драме. Ни вырваного клока волос, ни матерного слова, ни прохождения по чьей-либо матери.

— Ну, нашу маму Тиш бы не стала костерить. А по своей она пройдётся лучше нас.

— Только я так ничего и не понял, — Фестер покачал головой. — Один дружелюбный болван, вторая злоупотребляет здравым смыслом. Сенсация где?

— Да нигде, — Гомес уныло сполз по стулу. — Пока мы ждали пересадку в Копенгагене, познакомились с одним малым. Он тоже из наших, из ауткастов: телекинетик. Мы выпили в баре, он рассказал о своей нелёгкой судьбе. Знаешь же, как часто нашим приходится несладко: не все семьи обладают такой клановой силой.

— И открытым кошельком, — резко добавила Мортиша.

— А-а-а, — понимающе протянул Фестер, — он опять расщедрился на подачку прохиндею с жалостливой биографией? Что на этот раз? Умирающая тётушка оборотень? Потерял билет в Веллингтон, где его ждёт малолетний ребенок?

— Хуже. Этот жулик добрый час разливался, что хочет начать фармакологическое предприятие инновационных биодобавок для ауткастов.

— То есть предложить стать партнёром в деле, — упрямо парировал Гомес.

— Как ты только ему поверил?! — вспыхнула Мортиша.

— Он был убедителен! И просил всего ничего — пять штук. А ты так вскипела и взъелась на него — и на меня заодно — будто я переписал на первого встречного всё наше имущество.

Она протяжно застонала.

— Гомес, пусть я отношусь к деньгам по-другому и не считаю, что ими стоит разбрасываться, даже если они у тебя есть. Но своими средствами ты волен распоряжаться как угодно.

— Тогда в чём проблема?!

— Он обманул тебя! — в её голосе звучали слёзы.

— А вдруг нет? — парировал он угрюмо. — Зачем ты его оскорбила?

— Всего лишь сказала, что он лживый вымогатель.

— И?

— И что пусть его дело провалится, не начавшись.

— И?

— И что нашлю на этот чек наше семейное проклятье. В моей семейной библиотеке найдутся фолианты как раз на такой случай.

— Стянешь пару томиков мне почитать? — загорелся Фестер.

— Ну и зачем идти на крайние меры? — горячо спросил Гомес. — Будет как с тем продавцом зелени, когда мы отдыхали в Четумали⁽²⁾. Ты тогда решила, что он специально нам подсунул запрещённую растительность в пучке петрушки с целью нас подставить, когда узнал, что мы ауткасты. А оказалось, он просто перепутал и случайно отдал свой запас для рекреационных целей.

Фестер подозрительно покосился на Тиш.

— Чем отделался бедолага?

— Виски у него поседели, и до нашего отъезда он заикался, — усмехнулся Гомес.

— Пойду подышу воздухом.

Тиш грациозно встала, схватила куртку, чтобы Гомес не успел её подать, и направилась прочь, заматывая на ходу толстый шерстяной шарф.

— Да, не посмел бы я встать у неё на пути, — протянул Фестер. — Как у тебя только хватило духу?

— Не знаю, — отозвался он и принялся высматривать Тиш в окно, вытянув шею. —

Наверное, как увидел её — дух сразу и выбило. Вот проблем и не возникло.

— Иди к ней, дуралей. Кажется, она готова сменить гнев на милость.

— Тебе откуда знать?

— Просто разбираюсь в женщинах лучше твоего.

— По реатили-шоу научился? — бросил он, поднимаясь.

— Спрашиваешь! Думаешь, стану я проводить драгоценные дни отпуска в психдиспансере, где отсутствует кабельное?

Гомес покачал головой и поспешил за дверь, навстречу ледяному ветру.

Мортиша стояла недалеко от дороги на склоне безжизненной скалы и смотрела на уходящий закат. Бледно-розовые облака с одной стороны неба перетекали в густую синеву с другой. Гомес осторожно подошёл и встал рядом.

— Представляешь, в начале сентября солнце здесь заходит после полуночи, а к концу октября оно скроется аж на три месяца. Идеальные условия для жизни, не находишь?

— Спроси у Фестера, нельзя ли приобрести тот заброшенный охотничий пост — будет зимней альтернативой нашему домику на атлантическом побережье.

Тиш уставилась на свои ботинки, какие обычно не носила: большие и тёплые.

— Этот закат созывает духов, — сказала она негромко.

— Они к тебе приходили? — взбудоражился Гомес.

— Нет. Но здесь они танцуют и поют совсем по-другому.

Гомес смотрел на её раскрасневшиеся щеки и пар, вылетающий из приоткрытого рта.

— Я не люблю, когда мы ссоримся, — признался он.

— Я тоже.

— Потому что я даже разозлиться на тебя толком не могу.

— Может, это потому что в глубине души ты знаешь, что я права?

Она искоса взглянула на него, хитро сощурившись. Гомес не сдержался и растянулся в широкой улыбке.

— Но ты лукавишь: ты здорово разозлился на меня в аэропорту, — в её голосе проступили несвойственные нотки стыда. — Когда я припугнула этого бездельника проклятиями.

— Совсем чуть-чуть! И местный климат прекрасно остудил мою голову.

— Меня задело, что ты принял мою заботу за мнительность. А потом сообщил об этом всем собравшимся.

Гомес глубоко вздохнул — холодный воздух вмиг полоснул глотку и носовую полость.

— Прости меня за это, я вспылил. И я правда ценю твою проницательность, но иногда мне хочется, чтобы ты больше доверяла этому миру.

Она задумчиво склонила голову, затем медленно просунула руку к нему карман и крепко сжала его ладонь.

— С каждым годом мне это даётся всё проще.

Он погладил её пальцы.

— Но, дорогой, если ты будешь так разбрасываться семейным бюджетом, — в её сахарном голосе зазвучала неприкрытая угроза, — мы рискуем передать нашим будущим детям разве что места на фамильном кладбище.

— Я постараюсь не упускать это впредь из виду.

Гомес приблизился и поцеловал сперва её холодную щеку, затем прохладные губы. Спустя полминуты он отстранился и провёл пальцем по её обветренной коже.

— Думаю, нам лучше вернуться в наш домик.

— Всё ещё планируешь спать на диване, mon chéri⁽³⁾?

— Ну не-е-ет!

Фестер растормошил их после полуночи.

— Подъём, любовнички! Срочно натягивайте на себя всё, что разбросали по полу, и живо на улицу!

— Что стряслось? — сонно пробормотал Гомес, но Фестер уже испарился.

Решив не пренебрегать наставлением, они наспех собрались и вышли наружу.

— Сюда, скорее, — замахал им Фестер.

Выйдя из-за тени дома, они восторженно ахнули: над их головами изумрудными изгибами полыхало северное сияние. Потоки солнечного ветра раскатывались по небосклону, неуловимые, стремительные и далёкие.

— Духи танцуют, — улыбнулась Тиш.

— Кстати, о них, — весело сказал Фестер, внезапно оказавшись за их спинами. — Мне Пиилу помог подобрать слово, на местном: naassaanngitsumik. Здорово звучит, правда?

— Очаровательно, — ответил Гомес, весело переглянувшись с Тиш. — И что оно означает?

— Я не очень разобрался, но, кажется, это что-то о вечности!

1) Призрак плакальщицы из мексиканского фольклора.

Вернуться к тексту

2) Город в Мексике. От автора: место выбрано не совсем случайно. Этот в общем-то небольшой городок находится рядом с красивейшей лагуной Бакалар. Во время написания этой главы у меня постоянно играла в голове песня мексиканского певца Siddhartha "Bacalar". По настроению она идеально попала в эту холодную меланхоличную атмосферу, хотя географически — вообще не сюда :D Но потом я подумала, раз глава от лица Гомеса, почему нет :)

Вернуться к тексту

3) Мой дорогой (фр.)

Вернуться к тексту