Методика Защиты (гет)

«Из пасторали, — упорствовал Адриан, — вышла французская революция».

Т. Манн, «Доктор Фаустус»

Росаура не помнила, как дотянула в ту пятницу до последнего урока. Вернее, это было два урока подряд с семикурсниками, и единственное, что поддерживало её — так это чёткий план и наработанная схема. Благодаря материалам от Скримджера уроки для старших курсов проходили если не всегда успешно, то по крайней мере приемлемо. Росаура отдала предпочтение усиленной практике защитных чар, маскировке, созданию иллюзий, планировала также изучение лечебной магии. Она не удивилась, когда семикурсники чванливо доложили ей, что предпочли бы «нормальное занятие» посиделкам в шалаше, даже вздохнула с облегчением. Рутинная отработка заклятий, короткий тест на знание теории, упражнения в парах — всё это позволяло дать передышку сердцу, которое, всякий раз в последние три дня оказываясь под кровом «пристанища» в тесном кругу детей, вбирало в себя слишком много.

Слёзы осиротевшей Лоры Карлайл переполнили его доверху. Но рабочий день никто не сокращал.

Ближе к концу, когда Росаура позволила себе присесть в учительское кресло, оказалось, что и выпускники желали бы откровений — только едва ли Росаура была к тому готова.

— Позвольте, профессор, — вежливо обратился к ней Эдмунд Глостер, буравя её своим внимательным, даже чересчур пристальным взглядом. И Росауре почудилось, что в нарочито почтительном обращении «профессор» прозвучала скрытая насмешка. — Правильно ли мы понимаем, что вы и в дальнейшем намерены делать упор на защитной магии?

— Преимущественно так, мистер Глостер, — устало отозвалась Росаура, едва сдерживая себя, чтобы не закрыть глаза.

— Но, профессор, не должны ли мы понимать, как действует сама тёмная магия, чтобы успешно ей противостоять?

Росаура опешила. Глостер и его однокашники буравили её испытующими взглядами. Чувствовалось, что они уже обсуждали это между собой перед занятием, а Глостер выступил парламентёром. Пользуясь её замешательством, Глостер чуть подался вперёд, сложив перед собой тонкие белые руки в энергичном жесте, какой Росаура не раз наблюдала у отца в запале научных дерзаний.

— На младших курсах таких тем не касаются, и оно понятно, — говорил Глостер, — в рамках СОВ проклятья рассматриваются исключительно в теории. Однако мы выпускники, и ни для кого не секрет, что творится за окном. Так вот, разве не должны мы хорошо разбираться не только в том, какие формы принимает тёмная магия, но и как именно это происходит?

— Что же, — дрогнувшим голосом промолвила Росаура и вымучила усмешку, не заметив, как поднялась и приблизилась к ученикам, — вы желаете, чтобы я рассказывала вам о Непростительных заклятьях?

— О Непростительных проклятьях нам рассказывали на пятом курсе, — вступила соседка Глостера, светловолосая девушка с упрямым подбородком, Сильвия. — Рассказывали, — выделила она особо, — как о факте.

— Так будьте любезны напомнить нам об этом теперь, — натянуто предложила Росаура, пытаясь остаться в рамках обычного урока.

Сильвия почувствовала слабину учителя и с вызовом заговорила как по написанному:

— Непростительными называются три проклятья темнейшего свойства: Империус, Круциатус и Авада Кедавра. Первое полностью подчиняет волю другого человека, второе причиняет ему невыносимую физическую боль, третье несет мгновенную смерть. Контрзаклятий к этим проклятиям нет. До марта прошлого года использование этих проклятий каралось пожизненным заключением в Азкабане, однако по инициативе мистера Крауча, главы Департамента магического порядка, была принята поправка, согласно которой сотрудники спецслужб при выполнении служебного долга по ликвидации террористической угрозы наделяются правом...

— Отлично, три очка Когтеврану, — прервала студентку Росаура, но Сильвия заговорила громче:

— Террористы направо и налево используют Непростительные. Как же нам поможет эта теория? То, что мы просто знаем, как называется проклятие, которое мы испытаем на себе последним в жизни? Не лучше ли разобраться, как…

— Им всё равно нельзя сопротивляться, Сильви, — подал голос угрюмый пуффендуец. — Сама сказала, контрзаклятий нет. Если бы от них придумали защиту, вряд ли бы столько народу погибало.

— Им можно сопротивляться, — заговорила Агнес Хардлав, чью голову венчала тяжелая русая коса. Её однокашники, уже начавшие было оживлённо шептаться, тут же замолчали. Росаура заметила, что голос Агнес чуть дрожит, но та, бледная и серьёзная, продолжала, не поднимая глаз от парты: — Моя мама говорила, что сопротивляться можно любому насилию, ментальному и физическому.

— То есть, Империусу и Круциатусу, — невозмутимо констатировал Глостер, даже не обернувшись на Агнес. — Только Авада не оставляет шансов.

Пара человек бросили на него осуждающие взгляды, но Агнес кивнула.

— На это требуется много сил, — сказала она, будто сглотнув комок в горле, — не магии, а просто… силы духа. И… — но тут она опустила лицо в ладони и, подёрнув плечами, стремительно вышла из класса, пробормотав извинения.

Изумлённая Росаура думала нагнать её, но кто-то сказал ей:

— Она скоро вернётся, мэм.

— С ней бывает, мэм.

— Очевидно, нам стоит оставить эту тему… — начала было Росаура, но её настойчиво прервала упрямая Сильвия:

— Эта тема такая болезненная, профессор, потому что важна для каждого из нас. Знаете, почему Агнес так переживает? Её мать занимала высокий пост в Министерстве, и её пытались околдовать Империусом. Она подала в отставку и вскоре умерла.

Росаура встревоженно отвела взгляд. В памяти всплыли отголоски недавнего скандала с главой Департамента магического транспорта.

— Так вы будете нас этому учить, профессор? — продолжала Сильвия. — Как сопротивляться?

— Ага, себе дороже, — буркнул парень, засевший за самую дальнюю парту. Кто-то закатил глаза, кто-то на него зашипел, но его это совсем не трогало. Вольготно откинувшись на спинку стула, он лениво показал пальцем вслед убежавшей из класса Хардлав: — Чего, думаете, Хардлав разревелась? Ну, положим, посопротивлялась её мамаша всей этой дряни. В мозги ей так и не залезли, это известно. Но всё здоровье просадила. У меня самого бабка от такого умерла, очень похоже, по-маггловски, ребят, называется рак. Какой смысл сопротивляться, если это из тебя все соки выжимает?

— То есть лучше, чтоб тобой как марионеткой игрались, Хемиш?

— А если тебе скажут кого-то убить!

— Так с меня-то взятки гладки, — ухмыльнулся Хемиш. — Я ж не по своей воле. А если всех научить, как этим штукам сопротивляться, то потом сам виноват будешь, что тебя заколдовали. Ты им скажешь, не-не, эт не я, эт меня заставили, а они тебе, ага, а в аттестате у тебя написано, что в школе ты все нормативы сдал, так что нечего, езжай, брат, в Азкабан.

— С такими мозгами ты туда и без путёвки доедешь.

Ученики зашумели. Кто-то возмущённо мотал головой, но нашлись и те, которые согласно кивали. С третьего раза Росауре удалось призвать их к порядку.

— Чтобы сопротивляться тёмным проклятьям, нужно действительно обладать большой силой воли, и это не зависит от вашего совершенства в магии, — сказала Росаура, — точнее, как раз ваше совершенство в магии прямо связано с вашей силой духа. Поэтому для сотворения мощной магии, тёмной или светлой, недостаточно просто верных слов и точного взмаха палочки. Быть может, кого-то это успокоит, но те же Непростительные заклятия может наслать на вас только действительно сильный маг.

— Чтобы творить такую магию, надо этого хотеть.

Росаура оглянулась. Глостер долгое мгновение не сводил с неё пронзительного взгляда, но в следующий миг будто опомнился, чуть улыбнулся:

— Я читал это в одной научной статье, профессор. Там описывалось, что проклятие «Авада Кедавра» может принести смерть, только если волшебник действительно желает кого-то убить. Без сомнений и колебаний.

— А в противном случае тебя разве насморк хватит, — усмехнулась Сильвия в звенящей тишине.

— Мистер Глостер, — заговорила Росаура дрогнувшим голосом, — если вы и вправду находите полезным рассуждать о…

— Да, я нахожу это полезным, профессор, — с вызовом сказал Глостер, — мы должны знать, с чем имеем дело. Мы должны понимать, как это работает. Потому что если понимаешь, как устроен механизм, можно найти в нем изъян. Это ведь всегда замалчивается, нет разве? «Тёмная магия» — табу. Быть может, нам кажется это таким страшным просто потому, что мы ничего в этом не понимаем?

— Что вам кажется непонятным? — произнесла Росаура. — Какой глубокий смысл вы желаете открыть в подчинении, пытках и убийстве?

— Тот смысл, покуда это может быть обращено на пользу. Я бы хотел разобраться, профессор, — улыбка Глостера становилась тем вежливей, чем сильнее охватывало Росауру замешательство, — чем обусловлено деление магии на «тёмную» и «светлую». Не является ли это лишь конструктом, не мыслим ли мы стереотипами?

— У вас вызывает затруднение, определить ли убийство как безоговорочное зло? — голос Росауры зазвенел.

— Да ведь мракоборцам разрешили использовать Непростительные, — сказал Джозеф Эндрюс, и эти слова подхватил одобрительный гул. Другие качали головами. Джесси Вуд негромко сказала:

— Какие же они «мракоборцы», если используют тёмную магию?

— Это ещё раз доказывает, что «светлая» магия не столь могущественна, раз мракоборцам приходится прибегать к «тёмной», чтобы одолеть врага, — сказал Глостер.

— Профессор Дамблдор — сильнейший светлый маг, — горячо воскликнула Милдред Уотсон, сверкнув глазами. — Думаешь, он уступил бы в дуэли Сам-Знаешь-Кому? Ведь он победил самого Грин-де-Вальда! Да Сам-Знаешь-Кто только одного профессора Дамблдора и боится, а профессор Дамблдор никогда не обращался к тёмной магии, это не в его принципах…

— А ты скажи, Милдред, — даже не взглянув на неё, отвечал Глостер, — почему же тогда профессор Дамблдор до сих пор его не одолел? — и он позволил себе краткую усмешку. — Или это не в его принципах?

Класс зашумел.

— Мистер Глостер, — воскликнула Росаура, приказывая себе не ломать пальцы, как глупая школьница, — вы забываетесь. Вы не в гостиной своего факультета и даже не в Клубе профессора Слизнорта. С вашего позволения, мы посвятим оставшиеся пятнадцать минут более полезному занятию, нежели эта демагогия.

— Прошу прощения, профессор, — отозвался Глостер. — Я лишь пытаюсь разобраться в наших… учебных целях и в предмете изучения, а поскольку он так важен (я бы сказал, он самый важный из всех предложенных нам дисциплин), то как раз потому, что больше всего связан с реальной жизнью. Вот, положим, переполох с этим черепом, — все разом затихли, а Глостер развёл руками: — Если б мы понимали, что это за магия, которой был сотворён тот жуткий символ, мы не перепугались бы так. Мы бы сразу отличили, что это ненастоящая Тёмная метка, и дело с концом!

Он улыбнулся невинно, так искренне, что Росауре сделалось нехорошо. Особенно — от того, что тихо, но внятно произнёс Джозеф Эндрюс:

— Если она и впрямь ненастоящая.

— Что вы имеете в виду, мистер Эндрюс?

— Как же, мэм, — он поднял на неё недобрый взгляд и откинул со лба светлую прядь. — Мы, конечно, верим профессору Дамблдору на слово, но разве стал бы наш многоуважаемый Директор пугать нас правдой? Согласитесь, куда более «педагогично» было бы объявить, что метка ненастоящая. Мы же всё равно не можем отличить, зато паники меньше.

— О чём и речь, — кивнул Глостер, вновь затмевая своего приятеля чёткой логикой суждений и обходительными манерами. — При всё уважении, вы относитесь к нам как к детям. Но нас куда больше успокоит чёткое знание ситуации, нежели отговорки и недомолвки. А всё это происходит потому, что в основе организации учебного процесса лежат эти смутные моральные категории, из-за чего целые разделы чистого знания оказываются табуированы. Неужели вам не кажется…

— Вы отрицаете мораль, мистер Глостер? — сказала Росаура, лишь бы хоть на секунду прервать эти уверенные, очевидно много раз обдуманные речи, перед которыми она робела и больше всего боялась, что её замешательство станет слишком очевидным.

— Позвольте, профессор, — невозмутимо отвечал Глостер, но его тёмные глаза зажглись огнём азарта, — однако вы сами сказали, что способность колдовать прямо связана с силой воли. Нужно использовать все возможности, а там уж… победит сильнейший.

— Право силы, мистер Глостер?

Эдмунд Глостер не отвёл взгляда, тонкие губы раскрылись в усмешке. Росаура осознала, что он нарочно медлил с ответом, чтобы накалить всеобщее внимание.

— А разве не в этом предназначение волшебника, профессор? — чуть растягивая слова, произнёс он. — Быть сильным. Магия делает нас сильнее, — добавил он громче и окинул притихший класс взглядом, какой позволяют себе умелые ораторы, знающие, когда следует потребовать от слушателей нужной реакции. — Это не оскорбление, не комплимент, это факт. Мы должны пользоваться этим, а не зарывать талант в землю. Да, это привилегия, но прежде всего, это ответственность.

Росаура чувствовала, что губы её дрожат в нервной улыбке. То, что говорил этот юноша с шекспировским именем,⁽¹⁾ возмущало её, смущало и требовало немедленного ответа, твёрдого, убедительного, непреклонного. Такого, на какой она не была способна.

— Это слова уже не из научной статьи, мистер Глостер, а из агитационной программы. Уже упомянутый тёмный маг Грин-де-Вальд, от чьей угрозы избавил магический мир профессор Дабмлдор, мог бы записать ваши высказывания в своих лозунгах.

По классу пронёсся шепоток. Глостер ничуть не смутился, только улыбка его сделалась надменней.

— Это не лозунги, профессор, это здравый смысл. Вас он смущает, потому что его нет в учебном плане?

По классу пронёсся шумок. Испытав на себе два десятка взглядов, в которых уже не было стыда или неловкости, но только вызов и любопытство, как же она теперь выкарабкается, Росаура глубоко вздохнула.

— Мистер Глостер прав в одном, — проговорила она и обвела помрачневшим взглядом класс. — Чтобы сотворить тёмную магию, нужно отдать своё сердце ненависти.

— Если этого потребует победа над врагом, — медленно произнёс Глостер, не отрывая от Росауры испытующего взгляда, — почему нет?

По классу пронёсся ропот. Глостер, точно насыщаясь смятением своих слушателей, глубоко задышал, щёки его чуть заалели. Он откинулся на спинку стула в поистине королевской манере.

— Чистое сердце — это, конечно, высокая добродетель. Но вряд ли ваша семья и друзья скажут вам спасибо, если вы не переступите через свои принципы ради их защиты.

— Да я вообще ненавижу Пожирателей! — вдруг воскликнула высокая пуффендуйка, Джоанна Темперс, в чьих голубых глазах плясал нешуточный огонь. На её возглас обернулись, зашептались. Она чуть привстала, облокотившись о парту. — Да, ненавижу! Они убили моего отца и его братьев! — голос её дрожал, но не от слёз, а от гнева. — Если Агнес хочет, пусть себе плачет тихонько, а я хочу, чтобы они все заплатили!

— Мракоборцы их арестуют… — неуверенно протянул кто-то, на что Джоанна отмахнулась:

— Никого они не арестуют. Так, хватают мелких сошек, чтоб в газетах о хорошей статистике писали, но что до тех, кто с меткой, их законом не возьмёшь. Они сами законы диктуют! Ни для кого не секрет, из каких семей все эти гадины. От официального следствия они откупятся, ещё посадят тех, кто под них копать вздумает. Мой отец вон, попытался… — она осеклась на миг, но только чтобы с пущей яростью продолжить: — Так что у мракоборцев один вариант — взять их в бою, но как же им их одолеть, если те стреляют наповал? Мистер Крауч правильно сделал, что разрешил мракоборцам использовать Непростительные. И нет ничего постыдного в том, чтобы, как вы сказали, профессор, «отдать сердце ненависти». Потому что эти ублюдки и заслуживают ненависти!

Кто-то в запале застучал по парте. Кто-то согласно гудел. Иные отвели взгляды. Лицо Эдмунда Глостера осталось бесстрастным.

— Вы спросили меня о тёмной магии, — негромко сказала Росаура чуть погодя. В голове у неё шумело, а руки оледенели, но она не могла, не желала сделать вид, будто говорить больше не о чем. И на эти слова все как один обратили к ней горящие взгляды. — Я расскажу вам одно. Известно ли вам, что происходит с душой волшебника, когда он порождает свою магию из ненависти? Что происходит с его душой, когда он оказывается способен сотворить Непростительное проклятие… и делает это?

Росаура поглядела на Джоанну Темперс, которая так и не опустилась на своё место. На Джозефа Эндрюса, что отвёл взгляд. На Сильвию, которая скептически приподняла бровь. На Милдред, чьи яркие глаза омрачились ужасом. На Эдмунда Глостера, изображавшего вежливое любопытство.

— Душа раскалывается, — сказала Росаура. — Это непоправимое повреждение, после которого человек перестаёт быть человеком.

Она долго сидела потом у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Её точило сомнение. Имела ли она право спрашивать? Хотела ли она знать ответ?

«Скажи мне, ты когда-нибудь творил Непростительные заклятия?»

А что, собственно, она хотела бы услышать? Каков шанс, что это принесёт хоть малейшее облегчение? А если нет? Что тогда, всё пойдёт крахом? Она уже не будет ждать его письма, надеяться на встречу? Засыпать с молитвой, чтобы всё с ним было хорошо?

Такие времена. На войне все средства хороши. Так ведь надо убеждать себя? Либо они нас, либо мы их. Это война, война, и никуда не денешься. Надо делать всё, что в наших силах, чтобы учеников не забирали с уроков, сообщив им о гибели родителей.

А если это невозможно… Разве возмездие за каждую слезинку Лоры Карлайл — не дело чести?

Она знала, что он скажет. Он скажет: «Мой долг — остановить их. Любой ценой». Только вот ей невыносимо было думать, какую цену он мог платить.

1) Эдмундом звали внебрачного сына графа Глостера, придворного короля Лира

Вернуться к тексту