Жить любя (гет)

"Так вот кто помешал мне умереть," — без радости думала Лариса, глядя на своего спасителя.

— Андрей Ильич Обломов, — представился он, и серые глаза смотрели бесхитростно и добродушно. В них не ощущалось цепкости, которой жег ее сверлящий взгляд Василия. Все тому весело и потешно: что издеваться над Карандышевым, что ее душу препарировать. Взгляд нового знакомого был внимательным, но не липким или масляным, а просто мягким. Поэтому в его присутствии Лариса чувствовала себя спокойнее, чем при иных гостях. Однако это не означало, что, будь ее воля, она не предпочла бы одиночество.

— Так по каким, вы говорили, делам вы, на наше с Ларочкой счастье, оказались в наших краях? — завела разговор Харита Игнатьевна, усадив Андрея Ильича за стол.

— Дело в том, что крестный мой, Андрей Иванович Штольц, обдумывает покупку рыболовецкой компании на Каспийском море. Я был там по его поручению.

— Вижу, ваш крестный — деловой человек, — одобрительно улыбнулась радушная хозяйка, подкладывая на тарелку гостя кусочек осетрины. — А что ж родители ваши? Надеюсь, в добром здравии?

— Батюшка мой давно умер, а матушка, спасибо, жива-здорова.

— Ах, как я сочувствую и вам, и вашей матушке, — сказала Харита Игнатьевна с отчетливо проступившими в голосе слезами. — Тяжела участь вдовы. Но вижу, матушка ваша достойно справляется со всеми невзгодами, раз воспитала такого прекрасного сына.

— Благодарю вас, — без какой-либо наигранности ответил Андрей Ильич. — Матушка у меня в самом деле замечательная. Но мне, право, неловко слышать такую похвалу в свой адрес, особенно в свете того, что мы совсем мало с вами знакомы.

— Что вы, что вы! Достаточно! Достаточно... Мало кто сделал для нас так много, как вы за то недолгое время, что мы знакомы. — Гость попробовал возражать, но Харита Игнатьевна протестующе затрясла головой: — Не преумаляйте своих достоинств! Вы спасли жизнь моей дочери... — Она промокнула платком глаза.

— Но я сделал только то, что и любой другой на моем месте.

— Однако ж другие не сделали.

— Вероятно, растерялись. А я, так получилось, имею представление о первой медицинской помощи.

— Так вы врач... или, верно... учитесь?

— Нет, ни то, ни другое, — смущенно улыбнулся Андрей Ильич. — Своей подготовкой я обязан моему крестному. Он считает, что человек должен быть всесторонне развитым и быть готовым к всевозможным непредвиденным ситуациям. Поэтому он нанимал для меня учителей, чтобы я мог обучиться некоторым вещам сверх школьного образования. В том числе я получил и некоторые медицинские знания, за что очень ему сейчас благодарен, — с этими словами он по-особому взглянул на Ларису. И ей сделалось вдруг светло и грустно. И, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы, она поспешно отвела глаза.

— Ваш крестный, по-видимому, принял большое участие в вашей жизни, — заметила Харита Игнатьевна.

— О да! Можно даже сказать, всеобъемлющее. Дело в том, что, как я уже говорил, батюшка мой скончался, когда я был в младенческом возрасте, и матушка осталась одна с тремя детьми. Поэтому мое воспитание полностью взял на себя мой крестный. В его доме я и вырос, но с матушкой виделся по праздникам.

— Хорошо, когда в трудную минуту рядом оказывается такой человек, как ваш крестный.

— Да, без сомнения.

— Я, так совпало, тоже осталась вдовой с тремя детьми... С тремя дочерьми, — тяжело вздохнула Харита Игнатьевна. — Но для нас, к сожалению, такого благодетеля не нашлось. Старшие мои дочери замужем, а мы с Ларисой перебиваемся, как можем...

— Мама! Ну зачем ты рассказываешь это постороннему человеку? Андрею Ильичу наверняка неинтересно...

— Да что же в этом такого?.. — Мать с возмущением посмотрела на Ларису: — Я нашего положения не скрываю, и нашей вины в нем нет. Неужели я сказала что-то предосудительное?

Она посмотрела на гостя, ища поддержки. Тот с готовностью ответил:

— Ничего абсолютно. Я нахожу наш разговор естественным и необременительным, несмотря на невеселую тему. Но если Ларисе Дмитриевне он неприятен, то давайте не будем продолжать. Давайте поменяем тему, — предложил он, и Лариса прониклась к нему благодарностью.

Однако, когда он спросил о ее интересах, она ощутила лишь пустоту. Будто решительно все перестало ее сколько-нибудь занимать. Тем временем за нее ответила Харита Игнатьевна:

— Вы знаете, Лариса прекрасно играет на фортепиано и гитаре, а еще просто волшебно поёт. Ларочка, может быть, исполнишь что-нибудь?

Излюбленная просьба матери довела Ларису едва не до слез. Музыка требовала чувств, но им неоткуда было взяться. Во всяком случае, то, что ощущалось в душе, ни для одной знакомой ей мелодии не подходило.

— Нет, боюсь... я не в настроении.

— Но как же так... Неужели... — Харита Игнатьевна смешалась, не зная, как бы обставить ситуацию, чтобы она не выглядела обидной для гостя. И тот пришел на помощь сам.

— Если не хотите, то и не нужно. Пожалуйста, я вовсе не хотел бы, чтобы вы что-то делали против своего желания. И по правде говоря, мне интересно не то, что вы умеете делать, а то, что вам самой интересно.

От его слов в груди потеплело. Лариса улыбнулась.

— Мне в самом деле интересна музыка. Просто сейчас я пока не нахожу в себе сил, понимаете?..

— Конечно. Очень хорошо понимаю... А какая музыка вам нравится?

Лариса назвала несколько любимых романсов, Андрей Ильич признался в любви к Бетховену, но также в том, что после уроков игры на фортепиано каждый раз с содроганием слышит Моцарта. Женщины рассмеялись. Слово за слово завязалась беседа, которая от музыки плавно перетекла к театру, а затем и к книгам. Читать Лариса любила, но едва ли не впервые ей выпала возможность поговорить о прочитанном. За тем разговором невольно разглядела Лариса обаятельную открытую улыбку Андрея Ильича, и сочетание подтянутого крепкого телосложения с мягкостью и осторожностью его движений, и приятную волнистость темно-русых волос. Но в какой-то момент подумалось ей о том, что такие же волосы у Паратова, и снизошедшая было на нее радость померкла. Вернулась память о стыде, да и о том, сколько уже бывало в их доме проходимцев, производивших поначалу благоприятное впечатление, но оказавшихся впоследствии совсем иными. По-видимому, перемена отразилась у нее на лице, потому что Андрей Ильич, прервавшись на полуслове, осведомился:

— Вам нехорошо?

— Да, — призналась она, — я устала и хотела бы отдохнуть.

Несколько смущенный, обескураженный гость спохватился, что злоупотребил гостеприимством и не учел недавней болезни Ларисы Дмитриевны. Он спешно засобирался, но на прощание спросил о возможности повидаться с нею снова.

— Зачем вам это, Андрей Ильич? — не скрывая горечи, выдала Лариса, шокируя Хариту Игнатьевну.

— Лариса!

— Право, мне казалось, что мотивы мои очевидны... — пробормотал застигнутый врасплох Обломов, глядя на шляпу, которую только что взял в руки. Но вскоре он собрался с мыслями и открыто светло посмотрел Ларисе прямо в глаза. — Вы мне интересны, Лариса Дмитриевна. Вы стали мне интересны еще с того момента, как я впервые увидел вас. К несчастью, ту встречу никак нельзя назвать счастливой, и для знакомства она не предоставила возможности. Но сегодня я имел счастье немного узнать вас и могу сказать, что очарован вами. А еще мне показалось, будто мое общество вам не в тягость, только поэтому мне достало смелости вновь напрашиваться в гости. Однако если это не так... — и он улыбнулся беззащитной, виноватой улыбкой, от которой что-то дрогнуло в омертвевшем, как ей думалось, сердце Ларисы.

— Вы не ошиблись. Вы приятный собеседник, но дело в том, что... — Ей думалось о том, как она смертельно устала от случайных людей, от разочарований. А еще о том, что порядочному человеку, окажись Андрей Ильич именно таким, вроде бы как и вовсе нечего делать в их доме. Она бы хотела честно сказать ему обо всем, но не нашла подходящих слов. Поэтому, когда пауза слишком уж затянулась, просто бессильно обронила: — Неважно. Приходите, конечно, если вам так угодно.

Дотронувшись пальцами до виска, она опустила голову и поспешила уйти в свою комнату.

— Я приду, Лариса Дмитриевна, — услышала она вслед, не напористо, а мягко, будто это было дружеское заверение в поддержке, не ищущей ничего взамен.

Из прихожей доносилось суетливое жужжание Хариты Игнатьевны, сокрушающейся о том, что после покушения дочь будто сама не своя, никак не оправится. А Лариса стояла посреди своей комнаты, с удивлением замечая, как легкая улыбка расцветает на ее губах. И ни о чем плохом в тот момент не хотелось думать.

* * *

В другой раз Андрей Ильич навестил Огудаловых через два дня. День выдался солнечным и теплым, что в сентябре случается не так часто.

— Позволите ли вы пригласить вашу дочь на прогулку? — сходу поинтересовался Обломов у Хариты Игнатьевны.

— Ну, почему же я не позволю. В вашей порядочности я совершенно уверена. Конечно, пусть идет, если сама захочет.

— Пойдемте, Лариса Дмитриевна! Погода чудесная — грех не воспользоваться, — и он так безмятежно улыбнулся, что Лариса, почти месяц не решавшаяся показать и носу из дома, неожиданно для себя согласилась.

— Только не на набережную, — попросила она.

— Как скажете. Только я ведь вашего города совсем, можно сказать, не знаю. Поэтому я надеюсь, вы не сочтете за бестактность, если я попрошу, чтобы вы сами выбрали, куда идти, а я просто последую рядом.

И они пошли в противоположную от реки сторону, узкими, извилистыми улицами, щедро осыпанными осенней позолотой.

— С каким настроением лучше всего сочетается осень, как вы считаете, Лариса Дмитриевна?

— С грустью, наверное... Хотя иногда эта грусть бывает приятной. Тогда хорошо мечтать...

— Вот и у меня так же. Тоже тянет помечтать, а еще поразмышлять о чем-нибудь таком... эфемерном, вроде философии. Знаете, мой крестный, который по сути мне за отца, любит говорить, что человек сам кузнец своего счастья. Любит приводить слова Гегеля, Локка, которые во главу человеческих качеств ставят волю как силу разума, делающего нас способными самостоятельно творить себя, а через себя определять и свою судьбу. И с одной стороны, он прав и доказал справедливость своих взглядов собственным примером. Поэтому я всегда старался внимать всему, что он говорит, следовать его наставлениям. Я в самом деле многим ему обязан, многому у него научился и, наверное, даже в чем-то преуспел. Но иногда, особенно осенью, мне невольно думается: что если прав был Сенека, который утверждал: все предопределено, покорного судьба ведет, а непокорного тащит...

Он посмотрел на Ларису обеспокоенно — не утомил ли, — но она его внимательно слушала и чувствовала, как замирает сердце. "Правда, ведь все правда, — с горечью подумала она, — сколько ни мечтай, а от судьбы не уйдешь. А попытаешься вырваться — потащат тебя волоком, потому что у кого-то цепи, а у кого — кандалы!" И уже порывалась она так все и высказать, и невеселый смех подступал, но Андрей Ильич продолжил:

— Я... Если позволите, я поделюсь с вами кое-чем, чем ни с кем еще не делился. Это о моем отце. Я его, можно сказать, совсем не помню, потому как мне и двух лет не было, когда он ушел. Но и матушка, и крестный, и жена его Ольга Сергеевна много мне об отце рассказывали. По всему выходит, что он был человеком добрым, душевным, но страдал болезнью, которую крестный мой назвал "обломовщиной". Проявлялась она в полнейшей бездеятельности. Дни напролет отец предавался праздности, пустым мечтам и сну. От такого образа жизни и здоровье его быстро ухудшалось, не говоря уже о приходящих в упадок делах. Крестный и Ольга Сергеевна пытались его излечить, много прилагали к тому усилий, и какое-то время даже будто бы успешно. Но все равно все вернулось на круги своя. И крестному моему он как-то сказал, что не понимает, зачем к чему-то стремиться. Что "все думают как жить, но никто не задается вопросом, для чего жить", — молодой Обломов при тех словах беззащитно и печально усмехнулся. — Крестный-то мой легко дает ответ на тот вопрос: жить нужно для того, чтобы становиться лучше самому и жизнь вокруг тоже делать лучше. Хороший ответ, правда?

— Хороший, — кивнула Лариса. — Но всякому ли дана возможность так жить?

— Крестный уверен, что всякому, кроме что безнадежно больных. А я, хоть всегда ему верил, не мог отделаться от крамольной мысли: а зачем делаться лучше? И что значит лучшая жизнь? И раз я так думаю, значит тоже заражен "обломовщиной"? И так, знаете, становилось... не страшно, нет — грустно. Я учился, помогал крестному с делами, и не мог понять, чего хочу от жизни, каковы мои цели. Но я встретил вас, Лариса Дмитриевна! И кажется, моя "обломовщина" пошла на убыль.

— Это как же? — удивилась Лариса, непроизвольно отражая его улыбку и кивнула на небольшой домик с просторной терраской, удерживаемой деревянными резными колоннами. — Чайная... Зайдем?

— Конечно... Вы спрашиваете как, — вернулся он к прерванному разговору, когда они устроились за небольшим круглым столом. — Я попытаюсь объяснить. Вот в первую нашу встречу... Случилось так, что вам требовалась помощь... Мой вклад, на самом деле, весьма скромный, но все-таки по словам доктора действовал я правильно и тем поспособствовал вашему скорейшему выздоровлению — это ли не счастье и не ответ на вопрос, зачем изучал я азы медицины? А потом то, чему я учился, той же музыке с горем пополам, дало мне возможность беседовать с вами и не краснеть за собственное невежество — это ли не достаточный повод признать, что усилия на учебном поприще были ненапрасными!

Он говорил, и Ларисе становилось легко от его слов, и совершенно не ощущалось поводов ему не верить, никаких дурных предчувствий. Но их беседу неожиданно прервали.

— Кого я вижу! Уж не обманывают ли меня мои глаза!

— Вася?

— Лариса Дмитриевна! Как я рад, что ваше затворничество наконец закончилось. Однако я от радости совсем забыл о приличиях. Не представите ли меня вашему спутнику... я припоминаю, что это вы раньше нас всех нашлись в тот роковой вечер, — прищурившись, он посмотрел на Обломова. — Личное знакомство почту за честь.

— Что ж... Андрей Ильич, это Василий Данилович Вожеватов...

— Мы с Ларисой Дмитриевной друзья с детства!

Лариса взглянула с осуждением, но предпочла не озвучивать обиды.

— А это Андрей Ильич Обломов, человек, которому я обязана жизнью.

— Не только вы, Лариса Дмитриевна! — воскликнул Вожеватов. — Поверьте, и я тоже считаю себя в долгу перед Андреем... простите, уже запамятовал...

— Ильичем.

— ...Ильичем за ваше спасение! Позволите составить вам компанию? — и, не дожидаясь ответа, он присел за их стол.

Обломов, вскинув брови, посмотрел на него с легким недоумением, но тактично смолчал.

— И вы надолго в наших краях? — подступился к нему Вожеватов.

— К сожалению, нет, я здесь проездом.

— М-м... А сами-то вы откуда?

— Из Петербурга.

— О, столица! Бывал, бывал... Столичная жизнь, конечно, не чета нашей провинциальной глуши. Вам, должно быть, у нас скучно?

— Отчего же? Я совершенно не притязателен к выбору места. Главное ведь — люди. В хорошем обществе мне приятно бывает и в столице, и малом городе, и в деревне.

В восторженных интонациях Вожеватого почудилась Ларисе тонкая издевка, с которой в свое время потешался тот над несчастным Юлием Капитоновичем, и от того ей сделалось тошно. Но Обломов отвечал спокойно, бесхитростно. При том совершенно не замечалось в нем никакого позерства, тщеславия или гордыни. Напротив, чувствовалось некое внутреннее достоинство, не нуждавшееся в особом представлении. И от того попытки Вожеватого подцепить его пока пропадали втуне.

— Вот! Вот сразу видно высокородного человека! Правда же, Лариса Дмитриевна? Так запросто приравнять столицу и деревню — это ж какого размаха человеком надо быть. А я, признаюсь, питаю слабость к большим городам, как Петербург или, лучше, Париж... Меня — простого человека — пленяет тот уровень культуры, знаете ли. А вы, верно, из дворянского сословия?

— Да, потомственное дворянство мне досталось от отца.

— Оно и чувствуется. А я из купеческой семьи... К слову, ничего, что я так: со свиным рылом, как говорится, да в охотный ряд?! — воскликнул Вожеватов, будто спохватившись.

— Ну зачем же вы так, Василий Данилович? — с мягким укором улыбнулся ему в ответ Обломов. — Делить людей по сословиям в наше время анахронизм. И, пожалуй, чтобы вам не было вдруг неловко, открою вам также и то, что дворянин я, как уже говорил, по батюшке. При том матушка моя из совершенно простых людей — из крестьян. И это не мешает ей быть замечательным человеком, с чистой и благородной душой.

Откровение это, вопреки озвученному умыслу, с которым делалось, ввело Вожеватого в некоторое замешательство и именно что неловкость. Так, по крайней мере, показалось Ларисе и вызвало в ней чувство, похожее на ликование и... гордость.

Но Василий быстро пришел в себя.

— В самом деле? Надо же! В таком случае я уважаю вас еще больше. А на каком поприще вы трудитесь, если не секрет? У нас, говорите, проездом — по важным делам, должно?

— По делам. Но не по своим. Помогаю иногда своему крестному. Он по-настоящему деловой человек. Вы, может быть, даже о нем слышали: Андрей Иванович Штольц. А сам я в прошлом году получил диплом магистра юриспруденции в Московском университете и поступил на государственную службу.

— Так вы еще и государственный человек! Да, однозначно, таких высоких знакомств у меня прежде не водилось.

Обломов вздохнул:

— Да что ж вы меня все так нахваливаете, Василий Данилович? Я, конечно, ни на мгновение не ставлю под сомнение вашу искренность. Однако ж должен признаться, что в тех кругах, где я обычно вращаюсь, неважно, столичных ли, деревенских... такие похвалы расцениваются либо как грубая лесть и попытка втесаться в доверие с каким-либо низким умыслом, либо как тайное насмехательство.

На сей раз Вожеватов окончательно смешался и даже закашлялся. А Обломов, совершенно не меняя мягкого своего тона, продолжил:

— И хоть я пребываю в полной уверенности, что вы не имели в виду ни первого, ни второго, мне все же, право слово, неловко. Потому могу ли я попросить вас общаться в иной, более простой, манере?

— Истинно... — с небольшой хрипотцой отозвался Вожеватов, отхлебнув из чашки, — истинно так. Ничего дурного не имел... Учту ваше пожелание... на будущее. А сейчас позвольте откланяться. Дела.

И, когда непрошеный собеседник ретировался, Лариса, ощущая душевный подъем, предложила:

— Андрей Ильич, а пойдемте на набережную? Ведь правда же, чего бояться?!

По пути к набережной Лариса возобновила ранее прерванный вторжением Вожеватого разговор:

— Вот вы говорили, что будто бы не знали и не понимали своих целей. Однако вы выучились в университете и поступили на службу?..

— Да, но только потому, что так надо. Из соображений долга и ответственности перед родителями и крестным, а не по зову сердца! И со службой так же. Нет, не подумайте, я не отлыниваю, не работаю спустя рукава, но... будто не мое это. Не то, чего душа хочет. А чего она хочет?.. — со вздохом протянул Обломов, поводя взглядом по заблестевшей впереди водной глади, но тут же взбодрился и посмотрел весело на свою спутницу: — Хотя, благодаря вам, возможно, и в этой части произойдут со мной перемены к лучшему. А как насчет вас, Лариса Дмитриевна? Чего бы вам хотелось?

Лариса невесело усмехнулась:

— Чего может хотеть женщина? Любви... — Стала видна уж и кофейня, и столик, за которым она сидела, когда грудь обожгла пуля. Воспоминание о ранении не задевало и не пугало ее. Но смотреть на Волгу и особенно на другой ее берег оказалось больно. И, говоря о любви, она с трудом сдержала слезы и поспешила заговорить о другом: — Если бы у женщин было больше возможностей, то, наверное, мы бы тоже могли мечтать о чем-то, кроме личного счастья, а так... Вот я недавно задумалась, как могла бы сама обеспечить свою жизнь, и ничего не придумала. Мне не достает образования даже для работы гувернанткой — нужно получить свидетельство за восьмой класс, а в Бряхимове школа только до седьмого. Ехать же в другой город — боюсь, мне не хватит умений устроиться на новом месте. Это не говоря уже о средствах. Вот и получается: все, на что может уповать женщина — внимание достойного мужчины, но это уже как бог даст. Все, как вы сказали: "Покорную — ведет, непокорную — тащит".

— Это не я сказал, — улыбнулся Обломов, — это Сенека... Но вы правы. У женщины меньше возможностей, что, на мой взгляд, несправедливо. И вообще формула "каждый сам кузнец" не универсальна. Так или иначе, обстоятельства ограничивают нас в выборе целей. Ограничений тех тем меньше, чем тверже мы стоим на ногах. Но в жизни каждого — мужчина то или женщина — бывает время, когда необходима поддержка. Мне очень повезло найти ее в лице крестного. Без него разве имел бы я все те шансы, что имею? Нет, конечно.

— Да, поддержка близких очень важна, — согласилась Лариса, чувствуя вновь подступающие слезы. — Андрей Ильич, я, кажется, переоценила свои силы и очень устала. Поедемте домой?

Здесь же на набережной, едва успев дойти до нее, они взяли извозчика и через считанные минуты были у дома Огудаловых. В дороге погрустневшая Лариса смотрела либо в сторону, либо на свои руки, бессильно сложенные на коленях, и ни слова произнесено не было.

— Лариса Дмитриевна, — заговорил Обломов, стоя у калитки, возле пышного калинового куста, пылающего багрецом в последних лучах заката, — отпуск мой заканчивается, пора на службу, поэтому завтра я уезжаю. Но я хотел бы писать вам — вы позволите?

— Зачем, Андрей Ильич?! — воскликнула Лариса, сцепив пальцы в замок перед грудью. И решилась: — Давайте будем откровенны! Если мужчина хочет писать письма женщине, значит он имеет к ней интерес, так?

— Совершенно верно, Лариса Дмитриевна, — ответил он с тихой грустью.

— Так вот не стоит вам писать мне! Не потому что вы недостаточно хороши для меня, а потому что я недостаточно хороша для вас. Вы честный, благородный, а я!.. Вы слишком мало обо мне знаете!

— Я знаю довольно, чтобы желать узнать еще больше...

— Ах, давайте тогда вы узнаете больше прямо сейчас! Вот вы видели, что в меня стреляли, а вы знаете, кто это был и почему желал моей смерти?

— Не стану скрывать, мне известно, что этот человек был вашим женихом. Также слышал я, что стрелял он из ревности. Впрочем, это всего лишь сплетни...

— Это тот случай, когда сплетни не врут, — горько усмехнулась Лариса. — И у него был повод для ревности. Я обещала стать его женой, но... изменила, не дойдя до алтаря. На мне бесчестье и грязь! — выдохнула она с отчаянием, глядя прямо в печальные серые глаза, до хруста скручивая пальцы, не выдержала и отвернулась. Обронила упавшим голосом: — И не зачем вам тратить свое время на такую, как я.

— Вы, должно быть, любили того человека, ради которого нарушили слово, данное жениху?

— Очень! — всхлипнула Лариса, более слез не сдерживая.

— Так в чем же были вы бесчестны, если поступали по зову сердца? — мягким, теплым одеялом окутал Ларису его голос, превращая отчаяние в уютную грусть. — И разве бесчестны вы сейчас, говоря со мной о случившемся? Напротив, чем больше я узнаю вас, тем сильнее убеждаюсь, что вы кристально честны. И ни крупицы грязи я не нахожу на вас, Лариса Дмитриевна. Взгляните на меня, прошу вас.

Лариса выполнила просьбу, но лицо его расплылось. Он предложил ей свой платок, который она взяла и в растерянности принялась послушно вытирать глаза.

— Позвольте задать вам вопрос? Что вы думаете и чувствуете относительно меня, Лариса Дмитриевна? Я понимаю, что вы не можете любить меня, слишком мало времени мы знакомы для столь сильных чувств. Но... — второй раз она видела беззащитную улыбку на его круглом, хоть и совершенно не полном, лице, — симпатичен ли я вам хоть сколько-нибудь?

— Вы мне очень симпатичны, Андрей Ильич, — выдохнула она со всей искренностью.

— В таком случае я хотел бы писать вам.

Она смотрела на него и проникалась нежностью. Но, когда пауза затянулась и начала тяготить, Лариса спохватилась, вдохнула коротко.

— Я буду ждать ваших писем, Андрей Ильич, — ответила она с чувством и, медленно отвернувшись, пошла, а потом побежала в дом.

От ее вида Харита Игнатьевна сначала разволновалась. Но, когда Лариса сумбурно, сбивчиво и не вдаваясь в подробности попыталась рассказать ей о том, что чувствует, та немного успокоилась и только пробормотала:

— Ну, дай бог. Дай бог...

А потом полетели письма.