Подменыш (джен)

До конца лета остается всего неделя, когда Молли Уизли наконец замечает татуировку дочери.

Джинни как раз начало казаться, что ей всё сошло с рук. Еще в июне она выбралась в Оттери-Сент-Кэтчпол и забрела в магловскую лавочку на углу, прихватив горсть украденных у отца денег. «Тональный крем» — так называлась густая субстанция, больше похожая на зелье, чем на косметику.

Она потеряла бдительность, уверовав в надежность длинных рукавов и липкого вещества телесного цвета. Но погода сменилась удушливой жарой; Джинни потянулась за маслом, и выступившая на коже испарина предательски выдала зеленые линии.

Движение за столом замирает. В следующее мгновение Молли Уизли срывается на крик:

— Джиневра Уизли, это еще что такое?!

Фред и Джордж вскакивают первыми. Уходя, они бросают на сестру восторженные взгляды: в их глазах она только что провернула величайшую шалость в истории. Перси неодобрительно цокает языком и, бормоча что-то нравоучительное о стандартах толщины котлов, поспешно скрывается наверху. Только Рон колеблется: их недавнее перемирие требует верности, но никакая братская солидарность не выстоит перед мощью вопящей во весь голос Молли. Бросив на Джинни извиняющийся взгляд, он ныряет вслед за близнецами в сад.

Джинни не видит смысла юлить. Она вскидывает подбородок, позволяя рукаву сползти еще ниже.

— Это татуировка, — чеканит она. Слова звучат дерзко, будто только идиот мог не понять очевидного.

Глаза отца сужаются от её тона, но мама вклинивается прежде, чем он успевает вставить хоть слово. Оглушительные причитания мечутся от «неподобающе для леди» и «клейма на всю жизнь» до обвинений в безответственности и вопроса, не лишилась ли она рассудка окончательно.

Джинни позволяет этому потоку упреков омывать её, думая о том, что никакие вопиллеры не сравнятся с разгневанной матерью. Пока в ушах звенит, она успевает порадоваться двум вещам: вокруг дома на мили нет ни души, а Гарри и Гермиона еще не приехали. Лишние зрители — это последнее, что ей сейчас нужно.

Всё становится по-настоящему невыносимым, лишь когда она совершает ошибку и смотрит на отца. Артур бледен. Он смотрит на неё как на незнакомку, словно она разрушила в нем что-то фундаментальное, чего сама Джинни пока даже не в силах осознать.

Её маска дает трещину, напускная бравада утекает сквозь пальцы. Джинни моргает, сдерживая нежданные колючие слезы, и судорожно дергает край рукава вниз. На языке уже вертятся оправдания: «это был не мой выбор», «вы не понимаете»... Но она отводит взгляд, проглатывая слова. Она не станет перекладывать вину на других — не тогда, когда это была её собственная чертова ошибка.

— Ты остаешься дома! Никакого Чемпионата мира! — гремит мама.

У Джинни отвисает челюсть, вся неловкость мгновенно забыта.

— Мама!

Только папина рука, тяжело легшая на плечо, удерживает её от ответного возмущенного вопля. Они не могут не пустить её на Чемпионат мира. Просто не могут!

— Джинни, — произносит отец. Его голос, тихий и бесконечно спокойный на фоне звенящего материнского гнева, пугает больше крика. — Пожалуйста, выйди на улицу, пока мы с мамой это обсудим.

Джинни, нарочито громко топая, выходит во двор, оставляя родителей дискутировать об их самом непутевом ребенке. С раздраженным вздохом она опускается на верхнюю ступеньку крыльца.

Спустя какое-то время рядом приземляется Рон. Он молча смотрит вдаль, на пастбище.

— Кто? — коротко спрашивает он.

Рон может быть недогадливым во многом, но он достаточно близок к ней по возрасту, чтобы понимать: второкурсницам редко приходит в голову идея набить себе татуировку самостоятельно.

Джинни обхватывает колени руками, плотно прижимая их к груди. Она молчит, но по тому, как сжимаются в тонкую линию губы брата, становится ясно: ей даже не нужно называть имя.

— Понятно, — бросает он.

Он возвращается в дом, прикрывая за собой дверь с такой нарочитой, пугающей осторожностью, что Джинни невольно вздрагивает. Она не может избавиться от мысли, что только что подбросила еще одно полено в и без того полыхающий костер.

* * *

Больше о татуировках и наказаниях никто не заговаривает, но лишь потому, что на следующий день после обеда приезжает Гермиона.

Джинни искренне рада её видеть. Не столько из-за их дружбы, сколько из-за появления «живого щита»: в первый вечер Гермиона привезла с собой родителей, и Джинни знает, что новых сцен не будет. Мама может и дальше с грохотом швырять тарелки перед дочерью, сверля её своим самым разочарованным взглядом, но кричать она не станет. Перед нервными маглами нужно держать лицо — доказать, что оставить здесь Гермиону на остаток лета было вовсе не безумной затеей.

Гермиона в «Норе» впервые. Пока взрослые пьют чай в гостиной, Рон ведет её на экскурсию. Джинни наблюдает за ними из окна: брат выглядит настороженным, будто боится, что подруга осудит его дом. Но стоит той чуть ли не на четвереньках залезть в кусты, чтобы получше разглядеть садового гнома, как Рон расслабляется. Он засовывает руки в карманы и качает головой с притворным раздражением, но Джинни видит прячущуюся в уголках его губ улыбку.

За ужином Джинни оказывается рядом с мистером Грейнджером. Во многих смыслах он выглядит именно так, как она и представляла себе магла: добротный костюм и застегнутая на все пуговицы рубашка, которая умудряется не выглядеть такой чопорной, как нынешние министерские наряды Перси. Он режет еду на идеально ровные кусочки и вдумчиво жует, даже когда изо всех сил делает вид, будто не заметил, как мама левитирует из кладовой дополнительную порцию булочек.

Джинни ожидала, что папа завалит гостя бесконечной чередой неловких вопросов, но Артур сегодня странно молчалив. Настолько, что мистер Грейнджер кажется немного одиноким наедине со своей тарелкой. Джинни делает осторожный глоток воды и спрашивает, кто же такой, собственно, этот «дантист».

Мистер Грейнджер улыбается и объясняет суть своей работы простыми словами — не так, будто считает её глупой, а скорее так, словно ему приятен её интерес. Он пытается пошутить, но шутка проходит совершенно мимо неё; впрочем, судя по выражению лица Гермионы, это не было бы смешно, даже если бы Джинни всё поняла. И всё же она улыбается, замечая, как миссис Грейнджер смотрит на мужа с тем самым ворчливым обожанием, которое Джинни привыкла видеть у своей матери.

Джинни решает, что мистер Грейнджер, пожалуй, очень хороший отец.

Когда приходит время убирать со стола, Джинни забирает его тарелку и ловит на себе пристальный, задумчивый взгляд папы.

Позже тем же вечером Артур заглядывает к ним в комнату, когда они с Гермионой уже ложатся спать.

— У вас есть всё необходимое, девочки?

— Да, — отвечает Гермиона. — Спасибо, мистер Уизли.

Папа улыбается ей и, немного неловко похлопав по изножью раскладушки, подходит к кровати дочери. Его пальцы машинально перебирают край одеяла. Джинни хочется напомнить, что он не подтыкал ей постель уже много лет, но она молчит, позволяя ему это сделать.

Он присаживается на край и понижает голос:

— Мы с мамой решили, что ты всё-таки поедешь на матч.

Сердце Джинни подпрыгивает к самому горлу.

— Спасибо! — выпаливает она, бросаясь ему на шею. — Спасибо, спасибо!

Папа крепко прижимает её к себе.

* * *

Джинни Уизли на Чемпионате мира по квиддичу.

На. Самом. Чемпионате. Мира. Смотрит финал между Болгарией и Ирландией.

Это самое захватывающее событие в её жизни. Когда-то она, пожалуй, решила бы, что первая встреча с «тем самым» Гарри Поттером — куда более значимый момент, но она больше не та маленькая глупая девчонка. К тому же сейчас Гарри стоит совсем рядом и пялится на стадион с точно таким же благоговением, какое чувствует она сама.

Она и мечтать не смела, что ей так повезет: вживую увидеть игру, которая затмит все остальные. Билл и Чарли, застрявшие за границей, наверняка до сих пор зеленеют от зависти. А уж когда они узнали, что семья Уизли приглашена в почетную ложу вместе с министрами, их ревности не было предела. Похоже, только этот статус Перси и волнует; сам квиддич для него — дело десятое. Джинни невольно думает, что Чарли оценил бы происходящее в сто крат сильнее.

Самой же Джинни вполне хватило бы и места на траве где-то далеко внизу, лишь бы сворачивать шею, пытаясь разглядеть проносящихся в вышине игроков. Только бы быть причастной к этому матчу и этому запредельному мастерству. Ложа и её высокопоставленные обитатели для неё скорее досадная помеха, чем приятный бонус.

— Да он, черт возьми, больше, чем вся наша «Нора», — бормочет Рон, копаясь в настройках омнинокля, подаренного Гарри.

— Полагаю, большинство вещей в мире больше неё, — раздается язвительный голос.

Похоже, в почетной ложе у них будет компания. Рон, Гарри и Гермиона почти одновременно оборачиваются на Драко Малфоя, и трудно сказать, чье лицо выражает большее отвращение. Однако Драко пришел не один — родители следуют за ним в паре шагов.

Джинни чувствует, как внутри всё леденеет.

Взгляд Люциуса Малфоя скользит по ним. Он не задерживается на Джинни, бросая её отцу какое-то колкое замечание, которое она не может разобрать из-за нарастающего гула в ушах. Наконец мистер Малфой оставляет папу в покое и переводит взгляд на Гермиону. Он смотрит на неё так, словно она — назойливое насекомое или омерзительный запах, от которого невозможно укрыться.

— Грязнокровка.

Джинни вздрагивает, но Гермиона держится стойко, отказываясь отводить глаза под прямым, нескрываемым взглядом мистера Малфоя.

Рон и Гарри уже напряжены, готовые в любой миг ринуться в бой, но именно Джинни внезапно ловит себя на том, что придвигается ближе к Гермионе, будто пытаясь заслонить её собой. Словно она, тринадцатилетняя девчонка, способна что-то противопоставить взрослому и опасному волшебнику. По сути, она не добивается ничего, кроме того, что привлекает внимание к себе.

Глаза мистера Малфоя останавливаются на ней. Кажется, ему требуется минута, чтобы вообще вспомнить, кто она такая. Для него она — пустое место. Даже меньше. Это болезненное осознание — живое доказательство того, как небрежно он обрек её на бесконечный шепот Тома Реддла два года назад, не удостоив её и второй мысли.

— Ах, да, — произносит он, и его взгляд становится ледяным. — Младшая Уизли. Вы играете в квиддич вместе с Драко, если мне не изменяет память. — Он бросает взгляд на её отца. — На Слизерине.

Его губы кривятся, словно этот факт что-то окончательно подтверждает. И Джинни невольно задается вопросом: а не так ли это на самом деле?

Папина рука, теплая и дарящая утешение, ложится ей на плечо.

— Мы очень ею гордимся, — говорит он, и под его спокойным тоном проглядывает стальная решимость. — Говорят, она лучший игрок в своей команде, несмотря на возраст.

Драко вспыхивает; лицо его отца брезгливо искажается. Джинни гадает, что задело его сильнее: выпад в адрес способностей сына или тот факт, что он не может ничего возразить?

— Она блестящий игрок, — неожиданно вставляет Гарри. Скорее всего, это больше шпилька в сторону Драко, чем комплимент ей, но он всё же признает очевидное.

Прежде чем обстановка успевает накалиться до предела, в ложу вваливается Людо Бэгмен; его лоснящееся, по-детски восторженное лицо сияет от возбуждения.

— Давайте же начинать матч! — восклицает он, хлопая в ладоши.

Джинни разворачивается и почти вслепую идет к переднему краю ложи, тяжело наваливаясь на перила. Глядя вниз на колышущуюся толпу, она позволяет внезапному приступу головокружения смыть то тошнотворное ощущение, которое оставило после себя присутствие Малфоев.

— Джинни? — спрашивает Гермиона, появляясь рядом. Она выглядит так, будто в нескольких футах от неё и нет людей, которые её ненавидят. Джинни отчаянно хочет знать, как ей это удается.

— Смотрите, талисманы выходят! — кричит Рон, указывая пальцем вниз.

В общей суматохе, пока каждый пытается отвоевать место с лучшим обзором, Джинни оказывается зажатой между Гарри и Гермионой. Окруженная ими, она чувствует, что это ощущается на удивление правильно.

Когда матч начинается, рев толпы становится оглушительным даже в почетной ложе. Джинни забывает о пристальном взгляде Малфоя, буравящем ей спину, — всё меркнет перед блеском, энергией и восторгом от зрелища, в котором сошлись две лучшие команды мира. Она не позволит Малфоям всё испортить.

Болгарский ловец уходит в крутое пике — такого она еще никогда не видела. Они с Гарри, вцепившись в перила, стоят плечом к плечу; их костяшки побелели от напряжения.

— Ты видел?! — визжит она.

Гарри издает победный клич:

— Еще бы! Это было потрясающе!

Его плечо прижимается к её плечу до самого конца игры; исходящая от него дрожь возбуждения напоминает Джинни ощущение живой метлы под ладонями. Гермиона то и дело хватает Джинни за другую руку, дергая её с восторженным писком.

Джинни подпрыгивает на цыпочках и выкрикивает слова поддержки, когда Моран закладывает вираж, делает обманный маневр и с мучительной грацией отправляет квоффл прямиком в кольцо.

«Да, — думает Джинни. — Когда-нибудь на её месте буду я».

С того момента, как матч заканчивается, мир превращается в калейдоскоп из звезд квиддича, сверкающих кубков и безудержного празднования. Потом они часами обсуждают детали: как именно Крам провернул тот маневр, как ему хватило смелости закончить игру на своих условиях. Гермиона наблюдает за ними с легким недоумением, пока Фред и Джордж отплясывают победную джигу вокруг Рона.

Гарри наклоняется к Джинни, описывая рукой в воздухе крутую дугу, словно пытается на ходу просчитать технику нового финта. В пылу объяснений он едва не спотыкается о корень, и Джинни, смеясь, подхватывает его за локоть, не давая упасть.

— Над этим приемом тебе еще стоит поработать, — подначивает она.

Гарри виновато усмехается и присоединяется к Фреду и Джорджу, которые завели издевательскую серенаду в адрес Рона. Запрокинув голову к звездам, Джинни думает: вот он, один из тех идеальных моментов, которые хочется запечатать в маленькую стеклянную баночку и хранить вечно.

Слишком идеально.

Она едва успевает прикрыть глаза, грезя о головокружительных пике и ощущении теплого плеча рядом, как крики и хаос разрывают ночь в клочья, швыряя их всех прямиком в кошмар.

Зажатая между Фредом и Джорджем в непроглядной тьме, Джинни кожей чувствует, как она мала. По обе стороны бушует охваченная паникой толпа, а безликие волшебники истязают маглов, словно дети, отрывающие лапки пауку. Она сжимает палочку в кармане, понимая: её скудного арсенала заклятий не хватит, чтобы дать отпор.

Она смотрит на череп и змею, зависших в небе подобно грязному пятну, и заставляет себя дышать.

Даже когда наступает рассвет и все благополучно возвращаются в «Нору», подальше от опасности, остается чувство, что что-то бесповоротно изменилось. Словно этот хаос стал сигналом, которого взрослые только и ждали.

Пожиратели смерти.

Джинни кожей чувствует это в их взглядах.

«Не было ни одного злого колдуна или ведьмы, которые не учились бы на Слизерине».

Они все так думают. Просто им не хватает смелости сказать это вслух. (И разве это не иронично?)

Она перепрыгивает через две ступеньки и скрывается в своей комнате.

* * *

В комнате Джинни душно, как в духовке. Погода будто нарочно подливает масла в и без того раскаленную атмосферу. В тщетной попытке хоть немного охладиться, Джинни яростно сражается с волосами, стягивая их в тугой высокий хвост.

Гермиона проскальзывает в комнату осторожно, словно боясь в очередной раз стеснить подругу, — в эту игру они играли с первой же ночи. Но сейчас кажется, что всё обнулилось; ничто больше нельзя принимать как должное.

Джинни не настолько глупа, чтобы не понимать почему. До неё наконец-то дошло.

Она поняла, что означал тот застывший ужас во взгляде отца, когда он впервые увидел её татуировку. Поняла в тот самый миг, когда сама смотрела на зеленое пятно в небе под аккомпанемент чужих криков. Теперь ей ясно, почему папа так пристально наблюдал за ней, пока она разговаривала с мистером Грейнджером.

И даже если бы она каким-то чудом смогла об этом забыть, вот оно — снова, на лице Гермионы, которая во все глаза пялится на её обнаженное предплечье. Джинни опускает руки, проклиная себя за то, что не надела что-то с длинным рукавом, невзирая на изнуряющий зной.

Гермиона ничего не говорит. Она молча забирается в свою постель. Джинни гасит свет и следует её примеру.

Они не желают друг другу спокойной ночи. Джинни не знает, сколько проходит времени; она просто чувствует, как в воздухе между ними застыли тяжелые мысли и несказанные слова.

— Я не разделяю их взглядов, — выпаливает Джинни, когда больше не может выносить этой тишины. Она не отрывает глаз от бледного колыхания занавесок над головой. — Просто чтобы ты знала.

Гермиона не спрашивает, чьих именно взглядов. Слизеринцев? Пожирателей смерти? Есть ли между ними разница? Джинни боится искать эти отличия и не найти их. память о небрежных, ранящих словах однокурсников слишком отчетлива.

«Слова не ранят», — думает она. Но знает, что это ложь.

Гермиона по-прежнему молчит, и Джинни начинает надеяться, что та уже спит — тогда не придется продолжать этот разговор. Она решается на быстрый взгляд в сторону раскладушки. Глаза Гермионы широко открыты; она неподвижно смотрит в потолок, а влажные пряди волос прилипли к её лбу.

— Я и не думала, что... — начинает она севшим голосом. — То есть, это не... правда, это вовсе не...

Джинни вздрагивает от каждой этой оборванной, спотыкающейся фразы. Гермиона разочарованно выдыхает и, сдавшись, спускает ноги на пол.

— Жарко, — заявляет она с таким видом, будто в этом и кроется корень всех мировых бед.

Джинни чувствует странный позыв рассмеяться. Она прикусывает язык, подавляя язвительное замечание о «блестящей дедукции». «Ты вычитала это в „Истории Хогвартса“?» — так и просится на язык, но Гермиона бросает на неё ответный ироничный взгляд. Стоит помнить: Грейнджер слишком хорошо знакома с темпераментом Уизли, чтобы её можно было застать врасплох.

— Я могла бы заплести тебе волосы, — предлагает Джинни.

Гермиона выглядит искренне удивленной.

— Так будет прохладнее, — поясняет Джинни.

— Хорошо, — отвечает Гермиона, не отводя глаз, и кажется, что за этим простым согласием стоит нечто куда более весомое.

Они садятся на широкое сиденье у окна, ловя призрачный, едва уловимый ветерок. Джинни бережно перебирает непослушные каштановые пряди, заплетая их в косы, и ждет. Ей кажется, она почти физически слышит, как в голове у Гермионы со скрежетом ворочаются мысли.

— Я не люблю метлы, — заявляет Гермиона спустя вечность.

Джинни хмурится. Она наклоняется и замечает, что подруга пристально смотрит на плакат с Гвеног Джонс. Должно быть, она пытается извиниться за то, что не увлечена квиддичем так, как остальные. Гарри и Рон наверняка частенько подтрунивают над ней из-за этого.

— Понятно, — говорит Джинни. Отсутствие интереса к игре для неё непостижимо, но это вряд ли можно считать преступлением.

— Понятно? — переспрашивает Гермиона, поворачивая голову. Она не выглядит смущенной, а скорее решительной. — Я ведь должна быть храброй, верно? Но я до смерти боюсь метел.

У Джинни перехватывает дыхание, будто ей засадили квоффлом прямо в солнечное сплетение.

— Джинни? — зовет Гермиона, пытаясь обернуться сильнее и морщась от натяжения недоплетенных волос.

Джинни осознает, что её пальцы судорожно вцепились в пряди подруги. Она заставляет руки расслабиться.

— Ну, — выдавливает Джинни, с трудом сглатывая комок в горле. — Раз уж мы пошли по пути признаний, тебе стоит кое-что обо мне узнать.

— Да? — осторожно отзывается Гермиона.

— Да. Я совершенно не умею плести косы.

Гермиона моргает, становясь в этот миг поразительно похожей на испуганную сову, а затем заливается звонким смехом. Облегченно выдохнув, Джинни заканчивает свою работу — ужасную, кривую и безнадежно лохматую косу.

Они так и сидят вдвоем на подоконнике, пока луна не скрывается из виду, а со стороны пруда наконец не пробивается долгожданная предрассветная прохлада.

* * *

Первое сентября в «Норе» — это всегда день абсолютного хаоса.

Мама, как обычно, мечется между спальнями, кухней и бельевыми веревками во дворе. Но пока Джинни укладывает последние вещи, Молли кружит по её комнате, одержимо поправляя покрывало, которое уже и так было заправлено дважды. Джинни слишком хорошо знает этот маневр: мама просто выжидает.

Заходят Фред и Джордж, чтобы помочь Гермионе спустить сундук по лестнице. В комнате остаются только Джинни и её мать, всё еще продолжающая машинально перебирать пальцами ткань на кровати.

— Мам? — наконец решается Джинни.

После того как их едва не растоптали в лагере те безликие тени, лед в их отношениях начал подтаивать, но напряжения меньше не стало.

— Что? — переспрашивает Молли, словно только сейчас осознав, что они остались наедине. — Ах, да.

Она снова принимается взбивать подушки, упорно избегая смотреть дочери в глаза.

— Я уже почти закончила, — тихо произносит Джинни.

— Хорошо.

Мама выглядит так, будто хочет сказать что-то очень важное, но вместо этого достает что-то из кармана передника. Она вкладывает в ладонь Джинни прохладную стеклянную баночку.

— Маскирующая мазь, — произносит она, и в её голосе слышится непривычная, болезненная неловкость. — Поможет гораздо лучше, чем та магловская косметика.

Джинни хочется извиниться, но она уже и сама не знает, за что именно должна просить прощения. За татуировку? За Слизерин? Или за то, что она больше не та маленькая девочка, которую мама знала и понимала?

Молли коротко, почти судорожно сжимает её руку и исчезает в коридоре. Джинни провожает её взглядом, а затем бережно убирает баночку в сундук, на самое дно.

* * *

Хогвартс.

Она рада вернуться. Джинни готова с головой уйти в вещи простые и предсказуемые — уроки и квиддич. Даже запутанное минное поле факультетской гостиной теперь кажется чем-то знакомым. С этим она точно справится.

Но именно в этот момент Хогвартс делает то, что умеет лучше всего: выбивает почву у неё из-под ног. В этом году квиддича не будет. Вместо него еще две оравы незнакомцев, которых стоит опасаться, и архаичный турнир, в котором она всё равно не может участвовать. Честь и слава? Её куда больше заботит собственное выживание.

Рядом кулак Флинта с грохотом опускается на стол, заставляя кубок с тыквенным соком подпрыгнуть.

— Какая же это гребаная трата времени!

Джинни вздрагивает, но напоминает себе: для него всё еще хуже. Он на седьмом курсе, он капитан. На его месте она бы тоже была в бешенстве.

— Надо полагать, ты не собираешься бросать своё имя в Кубок? — спрашивает она.

Он косится на неё так, будто только сейчас заметил её присутствие. Из него вырывается короткий безрадостный смешок.

— Ага, Шестая. Думаю, это можно сказать наверняка.

Его брови сдвигаются к переносице, и Джинни кожей чувствует, как в его глазах она стремительно превращается из ценного охотника в бесполезную третьекурсницу. Квиддича нет — и она ему больше не нужна.

— Увидимся, Уизли, — бросает он, поднимаясь на ноги, и уходит к другим семикурсникам.

Вот так просто она снова оказывается в самом начале. Очередная первая ночь, проведенная за разглядыванием полога кровати, а впереди тягучий, бесконечный год.

Но тут Смита забирается к Джинни в ноги, явно не собираясь ретироваться перед темными тучами, сгустившимися над подругой. Она подстриглась — темные пряди теперь вьются чуть ниже подбородка.

— Как прошло лето? — спрашивает она.

Джинни качает головой. Сейчас она способна думать только о том, как оно закончилось: все светлые дни будто выцвели, окончательно стерлись из памяти.

— Катастрофа. А у тебя?

Смита брезгливо морщит нос:

— Кузены. Очень. Много. Кузенов.

Какое-то время они смотрят друг на друга, и их лица становятся зеркальным отражением выстраданного раздражения. Затем уголок губ Смиты дергается, и Джинни начинает смеяться. Она смеется долго и надрывно, пока в животе не начинает ныть от чего-то иного, кроме разочарования.

Они задергивают полог и сидят в уютном коконе, проболтав до самого рассвета. Джинни чувствует приятную тяжесть — Смита так и засыпает, привалившись к её ногам.

Джинни решает, что, пожалуй, возвращение к самому началу — это не так уж и плохо.

* * *

Какое-то время новые предметы вполне успешно заменяют квиддич. Смита всё еще пытается убедить Джинни, что Древние руны — куда более удачный выбор, чем Уход за магическими существами. И хотя Джинни тянет на свежий воздух, она окончательно убеждается в правоте подруги, когда сверстники возвращаются в замок с опаленными пальцами и перепачканными сажей лицами. Уроки профессора Бабблинг, по крайней мере, редко заканчиваются физическими травмами. К тому же, как бы Джинни ни хотелось это признавать, руны — штука действительно захватывающая.

Взамен Джинни силой затащила Смиту на Магловедение. Она знает, что это порадует отца. Ей хочется, чтобы в письмах домой появились темы, которые будут ему близки; темы, о которых они смогут рассуждать на равных.

Профессор Бербидж отзывает её в сторону в конце самого первого занятия.

— Вы ведь дочь Артура Уизли, верно?

Джинни поднимает взгляд на её открытое, доброе лицо и кивает:

— Да, профессор.

Бербидж улыбается:

— Передадите ему от меня привет? Мы много работали вместе над Законом о защите маглов. Он очень преданный своему делу и бесконечно добрый человек.

— Конечно, — отвечает Джинни, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Она знает, что её отец — далеко не «большая шишка» в Министерстве. Скорее наоборот. Она этого не стыдится, но за годы жизни в «Норе» она слишком часто слышала жалобы матери на то, что заслуги папы не признают по достоинству. Самому Артуру на это, кажется, плевать, но у Джинни теплеет на душе от того, что кто-то говорит о нем такие вещи, замечая в нем то же, чем восхищается она сама.

Бербидж касается её руки:

— Я рада, что вы записались на мой предмет, мисс Уизли.

Она говорит это так, словно понимает: Джинни здесь не только ради отца, но и ради собственного поиска ответов. Джинни закусывает губу и бормочет что-то о том, что боится опоздать на следующий урок.

Бербидж больше не выделяет её и не относится к ней как-то по-особенному, чему Джинни только рада. Она решает, что профессор ей нравится: та говорит о маглах не как о врагах или причудливых питомцах, а как о людях. (Хотя Джинни всё еще не уверена, что эти «самолеты», на которых путешествуют маглы, могут быть безопасными. Нет уж, она останется верна метлам и летучему пороху, большое спасибо).

В их группе всего один слизеринец, кроме них, — мальчик по имени Тобиас. Несмотря на то что Джинни и Смита с первого курса посещают с ним все занятия, они почти не общались. В итоге он сам подходит к ним, когда урок заканчивается и комнату наполняет привычный гул голосов, предвещающий свободу.

Тобиас прислоняется бедром к краю парты Джинни; пепельные волосы падают ему на глаза.

— Всем жутко интересно, зачем это Наследнице Слизерина сдалось магловедение, если тебе вдруг любопытно, — объявляет он.

Джинни пытается понять, издевается он или люди и впрямь до сих пор связывают её с Тайной комнатой. Она оглядывается: большинство учеников тут же поспешно отводят глаза. Лицо заливает краска.

— А что, разве здесь нас не учат, какими специями лучше приправлять маглов перед тем, как их съесть? — огрызается она.

Несколько человек поблизости оборачиваются так резко, что Джинни всерьез беспокоится за их шеи. Тобиас же выглядит просто удивленным, его брови ползут вверх.

— Нет, — говорит он. — Думаю, это преподают на каком-то другом предмете.

Джинни хлопает глазами, гадая, что с ним не так. Раздражает осознание того, что она сбита с толку его присутствием в этом классе так же сильно, как и остальные — её собственным.

— А на какой второй факультатив вы ходите? — спрашивает он. — «Уход и размягчение магических существ»?

Его губы подергиваются, и Джинни понимает, что он изо всех сил старается не расхохотаться.

— Мерлин, — ругается Джинни, качая головой.

У Смиты округляются глаза:

— Она не имела в виду...

— Он знает, Смита, — перебивает Джинни, касаясь её руки. — Он просто над нами подтрунивает.

Это вовсе не та злобная насмешка, которую она ожидала. Тобиас прижимает руку к груди, словно дает клятву, и Джинни начинает сомневаться, способен ли он вообще хоть к чему-то относиться серьезно.

— Я бы никогда себе такого не позволил. — Он кивает в сторону двери. — Пошли. Может, на Зельеварении узнаем что-нибудь полезное о том, как правильно мариновать мясо.

Джинни закатывает глаза, но собирает учебники и следует за ним в коридор.

— Полагаю, нам всем в одну сторону.

— Вот это настрой, — отзывается Тобиас, придерживая дверь перед Смитой. — В конце концов, нам, бедным слизеринцам в меньшинстве, нужно держаться вместе.

Джинни хмурится, гадая, что он вкладывает в эти слова, но Тобиас уже спрашивает Смиту, неужели домашние питомцы маглов и впрямь такие бесполезные, как о них твердят. К её изумлению, Смита наклоняет голову набок и принимается рассказывать про пса, который жил у её отца в детстве и которого её дедушка-магл научил каждое утро приносить в дом газету.

Джинни не знает, что шокирует её больше: то, что Смита не чистокровная (разве Слизерин не должен быть оплотом «чистоты»?), или то, как легко она болтает с Тобиасом.

Когда они добираются до подземелий, Тобиас оставляет их, чтобы присоединиться к друзьям, и Смита ловит на себе пристальный взгляд подруги.

— Что?

Джинни достает котел, и на её губах играет едва заметная усмешка.

— Ничего. Совсем ничего.