Подменыш (джен)

— Сдавайте ваши домашние работы, — говорит МакГонагалл.

Джинни опускает руку в сумку, собираясь достать эссе по удваивающим трансформациям, но пальцы замирают, едва коснувшись шероховатого края пергамента.

Профессор МакГонагалл никогда не была тем человеком, о котором Джинни много думала за пределами кабинета трансфигурации. Она — декан Гриффиндора, а Джинни до сих пор тошно вспоминать те минуты сразу после своего распределения. Но сейчас, когда рука лежит на свитке, Джинни внезапно пронзает мысль: МакГонагалл ведь состоит в Ордене. И после гибели Дамблдора она, пожалуй, самый сильный союзник для всех, кто пытается сопротивляться Волдеморту. Это знают абсолютно все. Все без исключения.

Джинни на мгновение задумывается: как вообще МакГонагалл хватило глупости вернуться в Хогвартс? Она просто ещё одна из тех, кто продолжает делать вид, будто ничего не изменилось? Или за этим кроется нечто большее?

Бриджит подталкивает Джинни сзади, пытаясь передать вперёд стопку готовых эссе. Поколебавшись ещё секунду, Джинни позволяет своему свитку соскользнуть обратно в сумку и берёт чужие работы, чтобы передать их дальше.

МакГонагалл быстро пролистывает пергаменты, делая пометки напротив каждого имени в своём списке.

— Ваша домашняя работа, мисс Уизли?

Джинни качает головой.

Губы МакГонагалл недовольно сжимаются.

— Останьтесь после урока.

По классу прокатывается тихий смешок, кто-то бросает на Джинни сочувственные взгляды. Она лишь скрещивает руки на груди и высоко поднимает подбородок, всем своим видом показывая, что выше этого.

Когда урок заканчивается, Джинни подходит к столу МакГонагалл и стоически выдерживает ожидаемую лекцию об ответственности, успеваемости и её будущем. В этот раз обходится без привычных угроз оставить её после уроков. Отработки теперь стали совсем другими, и МакГонагалл наверняка знает, что Джинни в эти дни и так отбывает их больше, чем положено.

Джинни кивает в нужных местах. Однако, когда МакГонагалл умолкает, она не двигается с места, лишь кончики её пальцев касаются края профессорского стола.

МакГонагалл в конце концов замечает это:

— Что-то ещё, мисс Уизли?

Джинни прикусывает губу, оглядывается через плечо и в последний раз взвешивает все риски.

— Это… Это насчёт профессора Бербидж, мэм.

МакГонагалл, кажется, бледнеет на полтона. Джинни ловит себя на мысли, что профессору не помешало бы научиться лучше держать лицо, если она планирует здесь выжить.

Джинни наклоняется чуть ближе, понижая голос:

— Вы знаете, где она? Я имею в виду, она…

В порядке? На свободе? В плену у Волдеморта? Вариантов кажется бесконечно много, и один хуже другого.

МакГонагалл уже готова отмахнуться какими-нибудь благонамеренными банальностями, но передумывает. Она пристально смотрит на Джинни.

— Я не знаю, — признаётся она.

Джинни переступает с ноги на ногу, чувствуя, как закипает нетерпение. Она уже очень давно не ждёт, что у взрослых найдутся ответы на все вопросы, но сейчас искренне надеялась услышать хоть что-то более существенное.

МакГонагалл, кажется, понимает её состояние.

— Правда в том, мисс Уизли, что мы, скорее всего, никогда этого не узнаем. Так всё и происходило… в прошлый раз.

И Джинни отчётливо слышит то, о чём МакГонагалл умалчивает. Они уверены, что Бербидж мертва. К горлу подступает горький комок, а к глазам — слёзы, но Джинни выстраивает глухую стену ярости, силой загоняя их обратно.

Она кивает:

— Хорошо. Спасибо, профессор.

Джинни поворачивается, собираясь уйти.

— А ваше эссе, мисс Уизли? — окликает её МакГонагалл.

Джинни оглядывается через плечо:

— Завтра утром, самым первым делом. Обещаю.

МакГонагалл лишь протягивает руку, одаривая Джинни своим фирменным, властным взглядом.

Джинни на секунду задумывается о том, чтобы попытаться выкрутиться, но даже её обретённая слизеринская броня пасует перед этим взглядом МакГонагалл. С тяжёлым вздохом она вытягивает эссе из сумки и подталкивает его по столу к профессору.

— Спасибо, — роняет МакГонагалл, пристраивая пергамент к остальной стопке.

Больше она не говорит ни слова, никак не комментируя уловку Джинни. Похоже, она прекрасно понимает, по какому тонкому льду той приходится ходить в эти дни.

— Постарайтесь не опоздать на следующий урок.

Джинни поворачивается и выходит из кабинета.

* * *

Проходя в тот вечер через общую гостиную, Джинни замечает Рейко — та сидит в полном одиночестве. Джинни оценивающе разглядывает девочку, после чего решительно направляется к ней и садится рядом.

Рейко испуганно вздрагивает и поднимает голову:

— Привет, — в её голосе звучит явная настороженность.

— Что ты имела в виду? — без предисловий спрашивает Джинни. — Когда сказала, что тебе приятно видеть, как я снова веду себя нормально?

Глаза Рейко округляются:

— Ой, нет. Я просто…

— Рейко.

Девочка слегка ёжится под этим тоном:

— Ну… Что ты снова перестала позволять кому бы то ни было вытирать об себя ноги, я полагаю.

— Неужели я только этим и занималась? Позволяла вытирать об себя ноги? — задумчиво произносит Джинни.

Рейко качает головой:

— Нет… Я вовсе не это… — Она осекается, прикусив губу, и Джинни почему-то до боли отчётливо вспоминает саму себя много лет назад — то, как она точно так же запиналась и терялась в разговоре с Теодорой.

— Если честно, — говорит Рейко, к которой наконец возвращается привычная уверенность, — со стороны кажется, что ты вообще толком ничего не делала. — Она вскидывает подбородок, словно заранее готовясь к отповеди и безмолвно бросая Джинни вызов: «Ну давай, попробуй меня запугать».

Но Джинни не сверкает глазами и не тянется за палочкой, а лишь задумчиво кивает:

— Пожалуй, ты права.

Такое лёгкое согласие пугает Рейко, кажется, ещё сильнее.

— Клянусь, ты какая-то очень странная в последнее время.

Джинни слегка прищуривается:

— Не наглей.

Рейко сглатывает, умудряясь при этом выглядеть одновременно напуганной и довольной.

— Иди к себе, Рейко, — роняет Джинни.

Девочка послушно кивает и тут же ретируется.

Джинни ещё долго сидит в гостиной, не отрывая взгляда от изумрудного пламени в камине и прислушиваясь к далёкому, тоскливому плачу русалок. В редкий миг слабости, изнеможения или просто минутной поблажки себе она позволяет мыслям вернуться к Гарри — к той ночи в его день рождения, когда его плечо, тёплое и надёжное, было совсем рядом.

«Тебе страшно?»

«До чёртиков».

И всё же он ушёл. Забрал её брата, свою лучшую подругу и скрылся где-то в глуши, в диких краях, и сейчас, без сомнения, делает всё возможное, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда.

А она сидит здесь, задыхаясь от собственного страха. Её мозг заперт в бесконечном, замкнутом круге мыслей о том, сколькими способами всё может полететь к чертям. Дамблдор мёртв. Смита исчезла. Бербидж, скорее всего, убита. Её заставляют учить Тёмные искусства и ненавидеть маглов прямо с подачи Пожирателей смерти, а единственное, что прямо сейчас удерживает её семью от гибели, — это паршивый упырь, изображающий Рона.

Всё это держится на честном слове. Долго так продолжаться не может.

Она позволила этому страху парализовать себя. Она просчитывает каждый свой шаг, ловит каждое выражение лица, так сильно анализирует каждую мысль, что от неё самой уже почти ничего не осталось.

Она цеплялась за свою безопасность, выстраивая вокруг себя стены из лжи. Но ради чего? Какова цель? Выжить? Остаться невредимой? Тобиас смотрит на неё как на чужую, и Джинни задаётся вопросом: неужели она и правда стала чужой? Значит ли «продолжать жить» — превратиться в кого-то другого?

Она бросает взгляд на дверь «Салона».

«Кто ты?»

— Я не знаю, — шепчет Джинни.

* * *

На следующее утро она сидит и слушает, как Алекто распинается об ущербной природе маглов; как объясняет, будто их неполноценный мозг атрофирован в тех долях, что отвечают за магию. Слушает наглядные «доказательства» того, что маглы способны колдовать, лишь украв чужую магию у волшебника.

Она сидит и слушает эту ложь, и скорбь по Бербидж разгорается в её груди пожаром, дотла выжигая страх, который так долго держал её в оцепенении. Всё вокруг будто сдвигается со своих мест, и сквозь эту вспышку боли и ярости приходит ослепительная ясность.

После урока она выжидает в коридоре и пристраивается в шаг к Тобиасу, когда тот выходит из кабинета.

Он бросает на неё настороженный взгляд:

— Что?

Она касается его руки:

— Дело в Бербидж.

Его челюсти сжимаются. Джинни отводит его в сторону, к стене коридора, подальше от чужих глаз.

Пока она говорит, Тобиас молчит; его лицо не выражает абсолютно ничего, а взгляд невидяще устремлён в пол. Когда она заканчивает, он долго стоит как вкопанный, прежде чем наконец поднять на неё глаза. И Джинни видит в них не только безграничную ярость, но и упрёк, словно во всём случившемся виновата именно она. Словно это стало последней каплей, которую он уже не в силах вынести.

Он медлит ещё секунду, а затем резко вырывает руку из её пальцев и стремительно уходит.

Джинни не окликает его вслед.

На отработке в тот вечер она допоздна читает о лжи, тайнах, манипуляциях и о тех зыбких связях, что переплетают их между собой. Под пристальным взглядом Снейпа она старательно выводит на пергаменте слова, а сама думает о Бербидж и Алекто. Но вместе с тем — об Амбридж и о Томе.

«Мы сами должны решать, что им положено знать, а что нет».

Джинни уже очень давно стала хранительницей чужих секретов. Пришло время превратить их в оружие.

* * *

Дорогой Рон!

Ну что за мания у парней — внезапно превращаться в законченных кретинов? Тобиас стал словно совершенно чужим человеком, которого я никогда не знала. Если честно, он такой с самого нашего возвращения. Я вообще не понимаю, как мы умудрялись дружить. Может, когда-нибудь, когда ты снова сможешь держать в руке перо, ты мне это объяснишь. А пока пускай этот придурок Тобиас Бёрк держится от меня как можно дальше.

Из хороших новостей: наша команда обретает отличную форму. У твоих ненаглядных гриффиндорцев нет ни единого шанса. Обязательно распишу тебе всё в деталях, после того как мы разнесём их в пух и прах. Ха!

С любовью,

Джинни

* * *

Когда на следующий день Джинни выходит из крытой галереи, её взгляд выхватывает Ханну, проходящую по соседнему коридору. Джинни ускоряет шаг и пристраивается рядом с ней.

— Я в деле, — тихо роняет Джинни.

Ханна расплывается в улыбке:

— Сегодня в восемь?

— Да, — соглашается Джинни и тут же сворачивает в сторону, исчезая в боковом коридоре.

Когда она приходит, они уже ждут её втроём. Сегодня Выручай-комната выглядит точно так же, как во времена собраний Армии Дамблдора.

Невилл расплывается в улыбке; его восторженное нетерпение буквально вибрирует в воздухе — кажется, он прямо сейчас готов сорваться с места и устроить в замке настоящий переполох.

— Если мы собираемся этим заняться — и это всё ещё огромное «если», — произносит Джинни, заметив, как тут же посерьёзнел Невилл, — нам предстоит проработать кучу вещей задолго до того, как мы позовём кого-то ещё.

— Хорошо, — соглашается Ханна. — С чего начнём?

— Самое главное — это безопасность, — говорит Джинни. — Нам нельзя надеяться, что проклятый кусок пергамента и прыщавая физиономия защитят нас в этот раз.

Даже если благодаря Смите никто так официально и не узнал, кто именно входил в первый состав АД, Снейп до сих пор прекрасно помнит, где именно они собирались.

— А как насчёт чар Фиделиуса?

Все трое поворачиваются к Луне.

— Это довольно сложное заклинание, — поясняет она. — Я бы хотела попробовать его наложить. Но нам понадобится Хранитель Тайны.

— Я сделаю это, — тут же вызывается Невилл.

— Нужен тот, кто не кажется очевидным кандидатом, — возражает Джинни.

Он упрямо скрещивает руки на груди:

— И кто же это, по-твоему?

— Я, — отрезает Джинни.

Невилл фыркает:

— Ты? Уизли? Ну да, тебя-то уж точно никто никогда не заподозрит.

— А с какой стати им подозревать? — Джинни переводит взгляд на Ханну и криво улыбается. — Я ведь наследница Слизерина. А у нас как принято? Все хаффлпаффцы — трусы, а все слизеринцы — эгоистичные твари на побегушках у Пожирателей смерти.

Ханна долго смотрит на неё в упор:

— Э-это должна быть я.

Джинни хмурится:

— Что?

— Для них может быть очевидно, что я вступлю в сопротивление. Но я ведь хаффлпаффка. С какой стати вам делать своим Хранителем Тайны неуклюжую трусиху?

— А если они тебя сломают? — спрашивает Джинни. Она ведь для того здесь и нужна — чтобы задавать вопросы, которые остальные слишком деликатны, чтобы озвучить. Никто из них сейчас не может позволить себе миндальничать.

Ханна вскидывает подбородок:

— Не сломают.

Джинни верит не столько в её храбрость, сколько в её верность. Именно на этом им и придётся всё строить: четыре человека, каждый из которых полагается на сильные стороны остальных, чтобы вместе справляться со своими слабостями.

Джинни кивает. Невилл выглядит недовольным, но тоже уступает.

— Я начну изучать заклинание, — говорит Луна.

— Что дальше? — спрашивает Ханна, стараясь говорить как можно будничнее, хотя её пальцы нервно перебирают складки мантии на коленях.

— Нам нужен способ связи.

— Галеоны?

Джинни качает головой:

— Слишком много монет пропало из виду. У Мариэтты. У Криви. Да даже галеоны моих братьев. Мы никогда не сможем быть до конца уверены, что нас кто-то не подслушивает.

При определённых обстоятельствах им можно будет найти другое применение, но только не для этого.

— Тобиас? — уточняет Ханна.

Джинни кривится, прекрасно понимая, что их разрыв трудно было не заметить.

— И он тоже. Он считает, что понял, куда дует ветер, и делает всё возможное, чтобы вернуть их расположение. Смыть с себя позорное пятно дружбы со мной. Ему нельзя доверять.

Ханна сочувственно касается её руки, и Джинни отвечает ей мрачной улыбкой.

— Ладно, — говорит Невилл. — Значит, нужен другой способ. — Повернувшись к доске, которой, как могла бы поклясться Джинни, ещё секунду назад здесь не было, он берёт кусок мела и размашисто пишет: «Связь».

— Нам также стоит заняться созданием запаса зелий и лекарств против тех наказаний, что устраивают Кэрроу, — добавляет Ханна. — Это место должно стать безопасным убежищем.

Невилл заносит этот пункт в список.

— Уроки защиты, — произносит он и смотрит на Джинни. — Пусть это и не настоящая война на передовой, мы должны уметь постоять за себя.

Она кивает, признавая его правоту:

— План эвакуации.

Ханна и Невилл разом оборачиваются к ней.

— Послушайте. Никому не хочется говорить об этом вслух, но сейчас всё совсем не так, как при Амбридж. Ставки куда выше, и ситуация может выйти из-под контроля гораздо быстрее. Нам нужен надёжный план, как увести людей из-под удара, если возникнет необходимость.

Ханна соглашается:

— Остаётся только надеяться, что он нам никогда не понадобится.

Они устраивают мозговой штурм ещё минут на двадцать, споря о деталях, возможных каверзах и о том, чего они на самом деле хотят добиться.

Невилл воодушевляется всё сильнее. В какой-то момент он ловит взгляд Джинни, и его лицо озаряет бесшабашная улыбка:

— У Кэрроу ведь нет ни единого шанса, правда?

Джинни понимает, что он не видит препятствий, не осознаёт рисков. Но, возможно, это и к лучшему. Потому что их видит она.

Подойдя к доске, она берёт мел и крупными буквами выводит: «БЕРБИДЖ».

— Мы не позволим ей просто так исчезнуть.

Ханна встаёт с ней рядом:

— Мы не дадим забыть никого из них.

Это начало.

* * *

На следующий вечер на отработке Джинни заканчивает книгу.

Переписав последнее слово, она набрасывает на полях пару финальных заметок и закрывает фолиант, настороженно взглянув на Снейпа. Ей неизвестно, подсунет ли он другую книгу, заставит ли начать эту заново или просто отпустит, положив конец странному ритуалу.

— Закончили? — спрашивает он.

— Да, сэр, — отвечает она.

Он поднимается со своего места, перехватывая волшебную палочку:

— Что ж, тогда начнём.

Джинни застывает на стуле; в животе тугим узлом сплетаются страх и предвкушение.

— Начнём что?

Снейп отходит от стола.

— Вы уже доказали, что способны неплохо распознавать чужие уловки. Но это лишь первый шаг. — Он достаёт из ящика стола яблоко и кладёт его на деревянную поверхность между ними. Ещё никогда обычный фрукт не выглядел так зловеще. — Я выйду из кабинета на три минуты. Вы спрячете это яблоко где угодно в этой комнате. Когда я вернусь, я заберу информацию о его местонахождении прямо из вашей головы. А вы сделаете всё возможное, чтобы мне помешать.

Не говоря больше ни слова, он стремительно выходит, оставляя Джинни ошеломлённо смотреть на закрывшуюся дверь.

Мысли проносятся сотней встречных курсов — она пытается осознать, что всё это значит. Снейп хочет её тренировать. Не просто заставлять корпеть над занудным фолиантом, а по-настоящему учить тому, о чём она только что читала.

Вскочив на ноги, она хватает яблоко. Стремительно повернувшись на каблуках, Джинни оглядывает кабинет и в итоге решает положить фрукт обратно туда, откуда его и достали, — в один из выдвижных ящиков стола.

Она едва успевает опуститься на стул до того, как Снейп возвращается.

Он молча садится напротив, ловит её взгляд и поднимает волшебную палочку. Одно выражение его лица заставляет Джинни усомниться — возможно, всё это в конечном итоге лишь изощрённое наказание? А в следующий миг он бесцеремонно вторгается в её разум.

Это нельзя назвать острой болью, но ощущение невероятно дискомфортное. Сначала она пытается бороться с этим натиском, но безрезультатно: он с лёгкостью выуживает из её памяти информацию о тайнике.

— Ещё раз, — роняет Снейп и снова выходит из кабинета.

И всё повторяется раз за разом.

Какими бы прочными ни казались её мысленные блоки, под его давлением они неизбежно дают трещину. Её реакция бездумна и импульсивна — вопреки всему, что она успела узнать из огромного тома, который только что переписала. Просто в ту самую секунду, когда она чувствует, как он прощупывает её сознание, ей инстинктивно хочется возвести глухую защитную стену.

«Истинный слизеринец никогда не позволит эмоциям пошатнуть самоконтроль».

Снейп никак это не комментирует, не злится и не проявляет нетерпения — он словно просто ждёт, пока она сама до всего додумается.

Тогда Джинни заставляет себя вспомнить прочитанное. То, как само отсутствие доступа к информации уже служит доказательством того, что вы что-то скрываете. Она пробует солгать, подсунув ему фальшивое воспоминание. Но после столь долгой борьбы полное отсутствие мысленной защиты делает эту ложь вопиюще очевидной, и он продвигается дальше с безжалостной эффективностью.

Следом она пытается оказать хотя бы символическое сопротивление, но к этому моменту голова у неё уже раскалывается, а пальцы слегка подрагивают от напряжения.

— На сегодня достаточно, — решает Снейп.

Джинни не спорит; она лишь откидывается на спинку стула, пытаясь перевести дух и набраться сил, чтобы просто подняться на ноги.

Снейп возится с чем-то на другом конце комнаты. Джинни каким-то чудом удаётся встать, опираясь на подлокотники, хотя колени опасно подкашиваются.

— Директор?

— Да? — отзывается он, оборачиваясь к ней.

Она указывает на стопку исписанных листов на столе:

— Можно мне забрать свои записи?

Он внимательно всматривается в её лицо и в конце концов едва заметно кивает:

— Книгу вы тоже можете взять.

— Спасибо, сэр, — произносит она, бережно забирая фолиант и крепко прижимая его к груди.

Она медленно бредёт вверх из подземелий. Несмотря на свинцовую усталость в костях, под самой её кожей болезненно пульсирует новое, острое ощущение, словно её только что задело наэлектризованным, пролетающим мимо заклятием.

Джинни вдруг отчётливо понимает, что хочет этого. Хочет сильнее всего на свете.

* * *

В понедельник утром студенты, входя в Большой зал, обнаруживают на стене простую, ярко горящую надпись:

«Мы с Избранным»

Джинни бросает на неё быстрый взгляд по пути к столу, едва заметно улыбаясь при мысли о том, как отреагировал бы Гарри. Он был бы ужасно смущён, но в то же время, как ей кажется, самую малость горд. Это идея Невилла, разумеется. «Просто маленькое напоминание для ребят, — сказал он, — пока мы тут всё организуем».

В самом зале атмосфера почти такая же, как в тот день на Кингс-Кросс: все косятся друг на друга. В вестибюле Алекто и Амикус вовсю орут на Филча, требуя немедленно это убрать, как будто у завхоза-сквиба есть хоть какой-то шанс совладать с изобретательными чарами Луны.

Единственное, что не даёт всей этой ситуации превратиться в фарс, — присутствие Снейпа за преподавательским столом. Его лицо абсолютно бесстрастно, а проницательный взгляд подмечает каждую деталь. Джинни понимает: как же легко ему будет забрать всё, что он пожелает, если он просто заглянет в нужный разум.

Она гадает, не попытается ли он выудить из её головы что-то помимо местонахождения яблока.

В конце концов она решает, что совершенно неважно, что именно он надеется там отыскать. Перед ней открылся путь, и обратной дороги нет.

На другом конце стола раздаётся ехидный смех Блейза. Джинни опускает взгляд и замечает сидящего через несколько рядов Тобиаса, который явно и служит причиной этого веселья. Блейз толкает локтем Драко, и тот отвечает вымученной улыбкой, словно самому ему совсем не смешно.

Тобиас поворачивает голову и пристально смотрит через весь стол на Джинни. Он произносит что-то ещё, отчего окружающие его слизеринцы снова разражаются смехом, и на этот раз становится совершенно ясно, кто именно предмет их насмешек — судя по тому, как дружно они оборачиваются в её сторону.

Панси наклоняется к Тобиасу и, лучезарно улыбаясь, говорит ему что-то, отчего тот расплывается в довольной ухмылке.

Чувствуя, как в животе разгорается яростный огонь, Джинни отворачивается.

У неё есть заботы поважнее.

* * *

На этой неделе Невилла заваливают отработками, и вовсе не потому, что он напросился сам. Возрождение АД здорово помогло ему утихомирить пыл — иногда он даже слушается, когда Джинни призывает его к осторожности. Изредка.

И всё же он раз за разом оказывается на отработках, и Джинни понимает: это не что иное, как попытка задушить АД в зародыше. Невилл и остальные гриффиндорцы — мишени слишком очевидные. Загрузи их делами по горло, и у них просто не останется времени на организацию студенческого бунта.

Ещё одно доказательство того, насколько гениален план Луны и Ханны. Гриффиндор теперь — всего лишь один фрагмент огромной мозаики. И если вытащить одну деталь, это никак не помешает сложиться всей картине.

Общее настроение в замке заметно меняется. Там, где прежде царили лишь страх и застойная, выжидающая тишина, теперь бурлят надежда, энергия и предвкушение.

Джинни и сама по-прежнему ходит на отработки три вечера в неделю. Если добавить к этому тренировки по квиддичу, становится понятно, что силы её на исходе. И всё же окружающий хаос наконец-то начинает обретать чёткие контуры, оставляя лишь одну зияющую брешь.

Уже далеко за полночь, когда Джинни возвращается в гостиную после очередной отработки у Снейпа. Игнорируя усталость и ломоту во всём теле, она устраивается на полу прямо перед дверью в «Салон».

Она лгала себе с самого первого дня здесь, пытаясь казаться той, кем на самом деле не является. И ей кажется, что «Салон» каким-то образом знает об этом.

Она часами сидит неподвижно, сосредоточившись на том, чтобы позволить всему остальному просто исчезнуть. Всем чужим ожиданиям, страхам, любому давлению извне. Пусть всё это отпадёт, и тогда она увидит, что же у неё осталось под тонкой шелухой. Не маска, не притворство, не чужие домыслы.

Ничего, кроме неё самой.

Не аномалия. Не чужачка.

«Кто ты, Джинни Уизли?»

Она сидит так до рассвета, не шевелясь, даже когда от долгого сидения подступает боль, а веки становятся невыносимо тяжёлыми. Гостиная остывает; тишину нарушает лишь глухой, утробный стон Чёрного озера за стеной.

Когда за окнами начинает брезжить рассвет, она поднимается на ноги. Затёкшие конечности отзываются колкой дрожью, всё тело протестует от боли. Подойдя к двери, Джинни плашмя прижимает ладонь к прохладному дереву. Она замирает, затихает и наконец чувствует это — древнюю силу, магию, едва уловимый гул сменяющих друг друга поколений. Джинни делает глубокий вдох, ощущая, как это тепло проникает в самые кости.

Не внешняя оболочка, а её суть.

— Я знаю, кто я, — произносит она. — И моё место здесь.

Дверь с тихим щелчком открывается.

* * *

Внизу, в «Салоне», царит абсолютная тишина. На столе лежит конверт, на котором изящным почерком Антонии выведено её имя: «Джинни». Она вскрывает его, и на ладонь соскальзывает ключ на тонкой золотой цепочке. Джинни понятия не имеет, от чего он, но стоит ей накинуть цепочку на шею, как на стене, соткавшись из ниоткуда, проступает пара роскошных дубовых дверей.

Джинни ничуть не удивляется тому, что ключ идеально подходит к замку. Распахнув створки, она переступает порог огромной многоярусной библиотеки. Книжные полки занимают всё пространство от пола до самого верха, уходящего в полумрак потолка. Названия на корешках выведены десятком разных шрифтов, многие из которых она видит впервые. Сама комната насквозь пропитана историей и древними тайнами. В дальней стене красуется витражное окно, которое, вопреки времени суток и глубокому подземелью, светится мягким светом. На витраже изображена женщина в доспехах: в одной руке она держит меч, в другой — свиток, а по плечам буйными чёрными кудрями рассыпаны волосы. Острые, шипастые руны у её ног кажутся совершенно незнакомыми.

В самом центре комнаты возвышается монолитный каменный алтарь с покоящимся на нём огромным томом. Поверх книги лежат изящное перо и тот самый нож, которым Антония когда-то полоснула Джинни по ладони. Она проводит пальцами по нечитаемым позолоченным словам на обложке; на мгновение буквы плывут и меняются, пока наконец не замирают, складываясь в надпись:

«Сестринство Нимуэ»

Осторожно раскрыв книгу, Джинни перелистывает страницы. Поначалу идут древние руны, которые позже сменяются уверенным угловатым шрифтом, а затем переходят в паучью вязь, постепенно становящуюся похожей на знакомый язык. Она физически чувствует, как целые столетия проносятся мимо, пока пальцы переворачивают страницу за страницей.

Самая последняя запись гласит: «3 июня 1997 года. Джиневра Молли Уизли избрана Хозяйкой. Да обретёт она силу в познании себя. Ей суждено провести нас сквозь мутные, опасные воды».

Груз доверия Антонии должен был раздавить Джинни, но вместо этого длинная вереница женщин, частью которой она отныне является, словно укрепляет что-то у неё внутри.

Она берёт перо и бережно выводит новую запись:

«16 октября 1997 года. Джиневра Молли Уизли открыла «Салон». В наших рядах восемь сестёр, а в стенах замка — враги. Мы выстоим».

— Мы выстоим, — шепчет она.