Выбор (джен)

— Ну и как там?

Скабиору повезло — Грейбек был один. Или не повезло… впрочем, сейчас ему было не до рассуждений — командира он боялся. Хоть и был готов идти за ним даже в ад.

Когда Скабиор вошёл в палатку, тот внимательнейшим образом изучал «Пророк». Глянув на своего адъютанта поверх очков в тонкой золотой оправе, снял их, и некоторое время пристально изучал замершего на пороге Скабиора.

А потом задал вопрос.

— Я должен был предупредить, — наконец, ответил Скабиор.

— Говори, — Грейбек опустился на табурет, но гостю сесть не предложил.

Ладно… не так скверно. Сразу не убил — значит, в целом, понимает и… нет, просчитывать Грейбека было делом неблагодарным.

Коротко вздохнув, Скабиор начал рассказывать, и чем больше говорил, тем больше понимал, до какой же степени дико выглядит вся эта история. Кто поверит в то, что незнакомый волшебник вдруг проникся бедой оборотней и решил на время потесниться, поселив их в своей комнате и переругавшись из-за этого с друзьями? А уж если уточнить, что речь идёт не просто о волшебнике, а о чистокровном богатеньком Пожиратели смерти… тебе самому-то не смешно, а, Скабиор?

Ему смешно не было, а вот Грейбека его рассказ, похоже, повеселил, но веселье это ничего хорошего не сулило.

— Откуда ты его знаешь?

— Сам бы не поверил, — криво усмехнулся Скабиор. — Но мы познакомились, когда я его чуть не сшиб.

Грейбек задумался. Потом помрачнел — Скабиор поймал себя на стойком желании сбежать — и махнул рукой: мол, садись.

— Что ему от тебя надо? — спросил Грейбек, когда Скабиор уселся через стол напротив.

— Понятия не имею, — буркнул он, кладя руки на стол и сцепляя пальцы. — Ничего он от меня не требует и вопросов никаких не задаёт. Но ты знаешь, — он сжал губы, — мне плевать. Если Гвеннит выживет — он потом может мне пенять чем хочет. Я ему ничего не обещал.

— Не нравится мне всё это, — Грейбек нахмурился и надолго умолк. А потом вдруг сказал: — Ей не место здесь.

— Это почему?! — вмиг взъярился Скабиор. — Каждый мог попасть так — и она…

— Потому что превращает тебя в желе, — Грейбек глянул на него так тяжело, что возмущение застряло у Грейбека в горле. — Да и не для стаи она — будто сам не видишь.

Некоторое время они молча сверлили друг друга взглядом, и Скабиор, чувствуя, как по его спине и вискам начинают стекать капли пота, нутром чуял, что если он сейчас сделает то, чего хочет больше всего на свете и опустит взгляд, то места его названной дочери здесь не будет. И добром или нет, но уйти ей придётся. Эта мысль вызвала в нём незнакомую и почти пугающую тёмную волну, зарождающуюся где-то в области груди и медленно расходящуюся по всему телу. Стало жарко, но жар был сухим — он так и не отводил взгляд, а потом Грейбек вдруг резко отвернулся и сказал куда-то в сторону:

— Уймись. Решим после.

Ощущение от исчезнувших напротив глаз было в точности тем же, что чувствуешь, когда сбегаешь по ступенькам и, шагнув в очередной раз, проваливаешься в пустоту. Скабиору показалось, будто половина его крови прихлынула к сердцу, а вторая — к голове, и, забыв путь назад, забилась там бешеными толчками. Голова взорвалась тупой болью — аж в глазах потемнело — а затем на него вдруг обрушился поток холодной воды.

— Я сказал — уймись, — повторил Грейбек, ставя опустевшее ведро обратно. — Палатку разнесёшь.

Неожиданный душ помог — кровь вновь потекла по жилам, да и голова практически прошла, хотя тяжесть и противная ноющая боль в затылке остались. Однако в целом Скабиор чувствовал себя почти нормально.

— Она моя дочь, — сказал он глухо.

— В этом и проблема, — отозвался Грейбек, но тему развивать не стал, велев: — Возвращайся в дом и пока оставайся там. Посмотри, поизучай — потом расскажешь. Будешь нужен — позову совой. И в руках себя держи, — добавил он, швыряя Скабиору полотенце.

И ушёл, оставив Скабиора глупо пялиться в пространство и послушно вытираться полотенцем, вместо того чтобы просто высушиться.

Он прекрасно понимал, что Грейбек прав. Скабиор сам не заметил, как позволил себе привязаться к этой девочке и тем самым сделать себя уязвимым. И если сейчас эта уязвимость всего лишь причиняла ему боль, то что было бы в бою? Что он сделал бы, доведись ему выбирать между её жизнью и жизнью, скажем, ещё двоих? Смог бы сделать он разумный и единственно верный для стаи выбор? Нет, не смог бы — у него хватало сил и честности признать это. А раз так — Грейбек прав. Скабиор признал это — но… Но что-то во всём этом было категорически неправильное — он не мог найти, что именно, но чем дольше думал, тем яснее это ощущал. И дело было не в том, что он даже думать не хотел о расставании с Гвеннит — нет, дело было в самой идее.

Впрочем, ладно — это после. У него полно свободного времени, он успеет всё это обдумать, прежде чем придётся принимать решение.

Возвращался Скабиор очень осторожно: медленно открыл тяжёлую дверь и удивился тому факту, что это удалось легко и без проблем, а затем бесшумно вошёл в холл и огляделся. Тот был пуст — казалось, что и не только он: в доме стояла тишина, но не мёртвая и не пустая, а такая, что бывает в хорошо обжитых помещениях. Словно бы живущие здесь просто вышли, скажем, в сад, но вот-вот вернутся — и, сказать по правде, Скабиору абсолютно не хотелось никого их них встречать. Его злило это нежелание — выходило, что он или их боится, или стесняется. Самое паршивое, что в каком-то смысле это так и было: например, мадам Лестрейндж он действительно боялся, а её сестра — хозяйка дома — почему-то вызывала у него подобие смущения. Её супруг таких чувств не вызывал, но Нарцисса Малфой, которую он, глядя от скуки в окно, видел пару раз мельком в саду, заставляла каждый раз думать о том, что, вообще-то, он бы должен был поблагодарить её за приют лично. И о том, что ей его благодарность нужна не больше, чем ему самому — её сочувствие.

И это злило и смущало одновременно.

Сидя в комнате Мальсибера, Скабиор почти приучил себя не думать о том, что живёт — пусть временно и вынужденно — среди тех, кто легко, безнаказанно и без малейших угрызений совести может сделать с ним самим и с Гвеннит что захочет. Он практически привык к ощущению собственного бессилия, изводившему его в первые дни. Так, во всяком случае, он считал, но, как оказалось, Скабиор себя переоценил. Нет — определённо, никаких встреч ему сейчас не хотелось.

Но ему не повезло — едва он начал подниматься по широкой мраморной лестнице, раздался аппарационный хлопок, и уже знакомый, но ни капли не приятный голос младшего Лестрейнджа заставил его буквально подпрыгнуть на месте:

— Вы крадётесь, словно вор, — к счастью, произнёс это Рабастан Лестрейндж не угрожающе, а весело, и Скабиор, менее всего склонный ссориться с представителями этого семейства, всё же огрызнулся:

— Воры не работают там, где живут — вам ничего не угрожает.

— А вы правда вор? — с любопытством спросил Рабастан, подходя к нему поближе.

— Ну не все же рождаются с серебряными ложками во рту, — отрезал Скабиор.

— Некоторые и с золотыми, — было похоже, что у Лестрейнджа хорошее настроение, и он настроен поболтать. Скабиор бы даже не возражал — но не посреди же парадной лестницы Малфой-мэнора, куда мог в любой момент явиться кто угодно. — Так вы вор?

— Вас научить? — это любопытство раздражало.

— Давайте! — тёмные глаза Лестрейнджа сверкнули азартом, и Скабиор обругал себя — ну вот кто его тянул за язык? И что теперь делать?

— Где учиться будем? — деловито спросил он, оглядываясь. — Прямо здесь?

— Нет, здесь неудобно, — подумав, сказал Рабастан. — Но вы же можете просто на примере одной комнаты показать, как и что вы делаете?

— Может, позже? — почти безнадёжно спросил Скабиор. Хелев Лестрейндж! Ему явно скучно — вероятно, привык к тому, чтобы его развлекали. И ведь никуда не денешься: даже его странный гостеприимный хозяин не рискует им отказывать. Святая Моргана, ну скажи, за что?! — Моя дочь больна, — выговорил он сквозь зубы, ясно понимая: что Лестрейнджу до той дочери?

— Ей не лучше? — неожиданно сочувственно спросил тот. — Простите — я подумал, что она поправляется…

Скабиор раздражённо поморщился, но Лестрейндж, вроде, выглядел довольно искренним. Да что им всем от него надо?!

— Лучше, — сухо отозвался он. — Только этого не всегда достаточно.

— Мне жаль, — голос Лестрейнджа звучал почти расстроенно. Хорошо играет — зачем только? Неужели просто вежливость? Быть не может.

— Да, мне тоже, — голова опять заныла: кровь болезненно пульсировала в затылке и висках. Приложить бы льда, или хоть холодное полотенце… — Я могу идти? — хмуро спросил он.

— Я вас провожу, — решил Лестрейндж, поясняя: — Вдруг столкнётесь с Беллой. Шума будет на весь дом.