Подменыш (джен)

Луна проводит три дня за изучением всех долговечных заклятий вечного приклеивания, какие только удаётся найти, и в итоге добавляет к чарам пару собственных штрихов.

Джинни берёт на себя саму надпись, выводя её чёткими, крупными буквами прямо внизу:

«НЕ ЗАБЫТА»

Над этими словами со стены проходящим мимо студентам тепло улыбается огромная цветная фотография Чарити Бербидж.

Вполне предсказуемо Кэрроу приходят в ярость, отчаянно пытаясь отыскать тех, кто за этим стоит. Но то, как легко они теряют над собой контроль, лишь подогревает любопытство учеников — в коридорах то и дело шепчутся, прикрывая рот ладонями. Возможно, это придаёт им смелости, заставляя впервые по-настоящему задуматься: куда же на самом деле деваются люди, когда они исчезают? Взвесить все варианты.

Этого уже достаточно.

Этим же вечером по пути в «Салон» Джинни замечает сидящую в одиночестве Надиру. Многих раздражает то, как она держится особняком. Её считают высокомерной. Джинни же думает, что той, возможно, просто одиноко.

Джинни садится рядом и раскрывает лежащую на коленях книгу:

— Привет.

Надира поднимает голову:

— Привет, — отзывается она с едва прикрытой вежливостью, после чего возвращается к пергаментам, полностью игнорируя Джинни.

Джинни это ничуть не задевает. От Миллисенты за эти годы она видела вещи и похуже.

— Ты изучаешь нумерологию?

Надира снова смотрит на неё:

— Что ты делаешь?

— Прости, что? — не понимает Джинни.

Надира долго и пристально разглядывает её.

— А, я поняла, — произносит она, откидываясь назад. — Ты пытаешься меня спасти, верно? Сделать одной из своих подопечных девочек.

Джинни чувствует, как к щекам приливает кровь, а в груди закипает злость — никто не смеет так пренебрежительно отзываться о её сёстрах и о том редком даре, которым является членство в «Салоне».

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Надира смеётся — этот безобидный, журчащий смех полностью опровергается сталью в её глазах.

— Я знаю, что ты видишь, когда смотришь на меня. Ты видишь мой хиджаб и думаешь, будто мне запрещали сюда приезжать. Видишь во мне эдакую птицу в неволе, которая наконец вырвалась из клетки.

Джинни открывает рот, чтобы возразить, но осекается, ловя себя на мысли, что на самом деле не знает, что именно она думала о Надире и её семье, и какие поспешные выводы могла сделать о них. Ведь весь этот год она наблюдала за ней и видела лишь чужачку.

Надира безжалостно гнёт свою линию. Наклонившись ближе к Джинни, она продолжает говорить всё так же тихо, спокойно, почти буднично:

— Что ж, мне жаль рушить твои фантазии, но я сама не хотела сюда приезжать. Потому что мне совершенно не интересно ваше представление об образовании.

— Наше представление? — переспрашивает Джинни, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног.

Надира качает головой:

— Знаешь, что во всём этом самое печальное? Тебе даже в голову не приходило, что это ваш мир может быть ограниченным, а не мой.

С этими словами она поднимается и уходит. Джинни так и остаётся сидеть; кожу жжёт от горячего, давящего чувства, похожего на ярость, к которой примешивается едва заметный, покалывающий укол стыда. Ей кажется, будто все в комнате сейчас уставятся на неё, но эта тихая стычка, похоже, разыгралась так быстро, что никто ничего не заметил.

Спустя минуту Джинни поднимается на ноги и продолжает свой путь в «Салон».

Там оказываются только Тилли и Никола. Склонив головы друг к другу, они увлечённо возятся над очередным проектом. Девушки рассеянно приветствуют Джинни, и та не прерывает их работу — вместо этого она сразу направляется к двери в библиотеку.

Закрывая за собой массивную створку и погружаясь в гулкую тишину, она чувствует себя так, словно совершает побег. Джинни прислоняется спиной к косяку и прикрывает глаза.

— Что тебя тревожит, Хозяйка?

Джинни поднимает взгляд на Нимуэ и качает головой:

— Ничего, я просто…

Она беспомощно оглядывает стеллажи, забитые бесконечными рядами книг.

— Здесь есть какие-нибудь труды по окклюменции?

— Нет, — отзывается та. — В этих книгах ты не найдёшь традиционной магии.

— Традиционной? — эхом отзывается Джинни.

— Магии волшебных палочек, — поясняет Нимуэ.

Джинни хмурится:

— А какая ещё магия существует?

Нимуэ медленно улыбается:

— Дитя моё, существует бесконечное множество других видов.

Щёки Джинни снова вспыхивают, а в мыслях эхом отдаётся язвительный голос Надиры: «Тебе даже в голову не приходило, что это ваш мир может быть ограниченным, а не мой».

Нимуэ едва заметно ведёт пальцем, и одна из книг плавно выдвигается со своей полки:

— Если тебя интересует хранение тайн и защита разума, возможно, этот труд окажется полезен.

Фолиант подлетает ближе и опускается на пюпитр. Джинни подходит и рассматривает роскошный переплёт из кроваво-красной кожи с вытисненным золотом названием на совершенно незнакомом ей языке. Она нерешительно протягивает к нему руку.

— Но я должна честно предупредить, — негромко добавляет Нимуэ. — Магия, скрытая на этих страницах, находится под строжайшим запретом у большинства современных министерств.

Джинни резко отдёргивает пальцы:

— Почему? Она опасна?

— Опасна для кого? — парирует Нимуэ. — Для тех, кто творит заклинания? Или для мастеров волшебных палочек?

— Мастеров волшебных палочек, — растерянно повторяет Джинни, нахмурившись. Формулировка звучит странно и непривычно.

Нимуэ улыбается — на этот раз её улыбка кажется немного жёсткой, почти хищной:

— А разве существует в этом мире хоть что-то, совершенно лишённое риска?

Джинни берёт книгу.

* * *

Отработки у Снейпа продолжаются три вечера в неделю. Это опасная игра — осваивать навык, важность которого внезапно стала слишком очевидной, чтобы им пренебрегать; навык, над которым, как ей кажется, она работает с самого первого дня, как переступила порог этой школы. Но Джинни ни на миг не забывает, кто она такая, кто такой Снейп и какой информацией она владеет — информацией, которую Том был бы счастлив заполучить.

Упырь в личине Рона. Родители Гермионы. Армия Дамблдора.

Гарри, который наклоняется к ней и целует, пока его пальцы скользят по пряди её волос.

— Как лучше всего спрятать конкретные сведения? — спрашивает она. — Особенно те, которые ты так отчаянно пытаешься скрыть, что они сами собой рвутся на передний план?

Как обычно, Снейп не спешит с ответом, спокойно выжидая, пока она додумается сама.

Её первый порыв — запрятать это поглубже, но Джинни знает, как эффективно бывает подставить вместо этого что-то другое. Что-то ложное, но выглядящее правдоподобно благодаря выстроенной защите. Другой вариант — оставить всё на поверхности, выдав за чистый вымысел, но это кажется слишком опасным. Особенно когда даже малейший намёк на правду может стоить кому-то жизни.

Она слегка наклоняет голову набок:

— А что если я сохраню это воспоминание, не буду его как-то по-особенному прятать или, наоборот, выставлять напоказ, но изменю в нём ровно столько мелких деталей, чтобы сама суть информации стала бесполезной?

Снейп одобряюще кивает:

— Искренней эмоции часто бывает достаточно, чтобы выдать мысль за истину. Если вы сумеете привязать эту эмоцию, ощущение реальности и детали к ложному факту, это сделает ваш обман абсолютно невидимым.

Она обдумывает его слова:

— Особенно если я сделаю это воспоминание чем-то постыдным для себя? Или чем-то, что выставляет напоказ мою слабость?

Она размышляет о тех, кто обычно прибегает к легилименции, и о том, чего они этим добиваются. Разумеется, сухих фактов, но ещё и возможности контролировать тебя.

— Либо если вы возьмёте правду и заставите её указывать на совершенно иной вывод, — развивает мысль Снейп. — Пусть они решат, будто эта правда делает вас уязвимой с одной стороны, хотя на самом деле она прикрывает вас с другой.

После этих слов в кабинете повисает тяжёлая, неловкая пауза. Джинни догадывается, что именно так он поступил с Дамблдором, именно так и провернул то самое, величайшее предательство. Какая-то её часть содрогается от ярости, беспрестанно кричащей где-то на задворках сознания. Но более практичная её сторона признаёт: это лишь очередное доказательство того, что она перенимает искусство обмана у истинного мастера.

В последнее время она часто ловит себя на этом ощущении — словно внутри одного тела уживаются два абсолютно разных человека.

Джинни замирает, поражённая внезапной мыслью: быть двумя людьми одновременно — это ведь может оказаться полезным. Одна из них тогда вообще никогда не подумает о чём-то опасном.

Снейп спокойно наблюдает за ней, словно выжидая, какая же из сторон в итоге одержит верх.

«Но, возможно, ни одной из них и не нужно побеждать», — думает Джинни.

— Думаю, я поняла, сэр, — произносит она вслух.

* * *

Большую часть следующего дня Джинни проводит в поисках Луны. В конце концов она находит её там, где ей с самого начала следовало догадаться поискать — в Выручай-комнате. Члены Армии Дамблдора в последнее время повадились заглядывать сюда во внеурочные часы, словно комната превратилась для них в нечто большее, чем просто место для тренировок по Защите.

Сегодня всё пространство залито мягким солнечным светом и обставлено уютными диванами и столами. Луна сидит в окружении стайки девочек; перед ними веером разложены домашние задания и раскрытые учебники.

Джинни подсаживается к ним и опускает на пол сумку, но доставать свои свитки не спешит. Некоторое время она просто наблюдает за тем, как девочки работают, а затем поворачивается к подруге:

— Что ты знаешь о беспалочковой магии?

Луна поднимает взгляд от своего пергамента:

— Это очень продвинутый уровень, — отзывается она. — Творить привычные заклинания вовсе без волшебной палочки.

Джинни качает головой:

— Я имею в виду не просто сотворение чар без палочки, а заклинания, для которых она вообще никогда не требуется. Которые изначально для неё не предназначены.

— О, — протягивает Луна, слегка наклоняя голову набок. — Ты имеешь в виду женскую магию?

По коже Джинни пробегает странное, покалывающее ощущение:

— Не уверена. Может быть?

— Ну, в истории было много периодов, когда женщинам вообще не дозволялось владеть волшебными палочками, — поясняет Луна.

— Разве? — Джинни хмурится. На уроках истории магии они ничего подобного никогда не проходили.

Остальные девочки отрываются от свитков — этот разговор явно разжигает и их любопытство.

— Да, — подтверждает Луна с лёгким, искренним недоумением, почему окружающие не знают таких очевидных вещей.

— Серьёзно? — удивляется Ханна. — Но почему?

Луна переводит на неё свой безмятежный взгляд:

— Утверждалось, будто они слишком хрупкие, чтобы совладать с такой силой.

— Чушь, — фыркает Демельза. — Скорее всего, они просто хотели сделать их послушнее. Если у женщин нет палочек, они не могут дать сдачи, верно?

Луна согласно кивает:

— Некоторые говорят, что женщины развивали свою собственную магию — по большей части защитную, — чтобы компенсировать отсутствие палочки. Или, возможно, эта магия существовала всегда. Трудно сказать наверняка.

Джинни не может отделаться от внезапного воспоминания о том, как чувствовала себя абсолютно беспомощной перед Пожирателями смерти в «Норе».

— Да, но такая магия наверняка вне закона, — замечает Сьюзан Боунс.

— Почему? — резко спрашивает Джинни.

Сьюзан выглядит слегка ошарашенной тем, что ей вообще приходится защищать закон. Словно это нечто само собой разумеющееся.

— Ну… — тянет она. — Это ведь опасно, разве нет? В смысле, все мы в детстве, пока не получили палочки, творили разные вещи — стихийные всплески и всё такое. Но это было… сыро, неконтролируемо, разве не так?

Луна притягивает свой пергамент обратно:

— Да. Волшебные палочки всегда были инструментом контроля. С самого начала.

Девочки одаривают Луну снисходительными улыбками, словно она снова завела речь о своих очередных конспирологических теориях, но у Джинни внутри что-то болезненно сжимается.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, ты сама знаешь, — Луна мягко смотрит на неё.

Джинни ловит себя на мысли, что, возможно, действительно понимает, о чём та говорит.

— Хогвартс.

Луна безмятежно кивает ей в ответ, но остальные девочки лишь недоумённо переглядываются.

— О чём вы вообще? — спрашивает Демельза.

— Вся система образования построена вокруг использования палочек, — поясняет Джинни. — А министерство решает, кому их давать, а кому нет. Взрослым, а не детям. Волшебникам, а не… гоблинам или домашним эльфам.

Демельза понимающе приподнимает бровь:

— И когда-то — волшебникам, а не ведьмам.

Джинни кивает:

— А сейчас — чистокровным, а не маглорождённым.

Ханна растерянно смотрит на собственную палочку, лежащую на столе:

— Я… никогда об этом не задумывалась.

«И в этом, пожалуй, и заключается вся суть», — думает Джинни.

Этим же вечером она спускается вниз и проводит долгий разговор с Нимуэ.

* * *

В первую неделю декабря Джинни спускается в подземелье и видит Снейпа за столом, а перед ним лежит небольшая книга.

— Вы перепишете первую главу этой книги, — произносит он.

Во многом это кажется возвращением к самому началу. Только на этот раз Джинни не задаёт вопросов, а просто молча садится и принимается за работу.

Скрипит перо. Не проходит и десяти минут, как она вполне ожидаемо улавливает едва заметное колебание — признак чужого вторжения в её разум. Джинни позволяет ему скользнуть глубже, никак не выдавая себя, и её рука ни на секунду не замирает. Все её поверхностные мысли заняты текстом, скукой от нудной темы и глухим раздражением из-за того, что они вернулись к банальному переписыванию строчек в наказание. Ещё она думает об эссе по рунам, которое вряд ли успеет сдать вовремя, и гадает, скучает ли Тобиас по ней хоть вполовину так же сильно, как она по нему.

Она позволяет себе быть открытой книгой — по крайней мере, одной из своих ипостасей. Самой безобидной, но оттого не менее настоящей: слизеринкой из семьи маглолюбцев, с беспощадностью в самом сердце. Той, что прекрасно понимает, как важно вовремя склонить голову и соглашаться на что угодно, лишь бы сохранить себе жизнь. Той, что отчаянно тоскует по квиддичу, ненавидит историю магии и до ужаса боится того, что творится здесь, в подземельях. Девочкой, которая скучает по лучшим друзьям и которую порой с головой накрывает одиночество.

У этой Джинни нет никаких сомнений, кроме сомнений в самой себе; нет никаких возражений против лжи, которой её кормят, и нет ни малейшего понятия об окклюменции. Она никогда не целовала Гарри и никогда не оплакивала Бербидж.

Здесь нет никаких швов, никаких потайных люков или выстроенной обороны. Лишь бесконечные глубины, в которых Снейп может искать, копаться и тешить себя мыслью, будто знает её — знает её всю до самого дна.

Она — океан, бездонный и вздымающийся волнами.

Дописав последнее предложение, Джинни откладывает перо и поднимает взгляд на Снейпа:

— Мы закончили, сэр?

Он смотрит на неё в ответ, и выражение его лица кажется точно таким же пустым и безобидным, как и её собственное:

— На сегодня, мисс Уизли, полагаю, да.

* * *

Джинни задвигает древний фолиант обратно на полку. Она ещё долго сидит на верхней ступеньке стремянки, вдыхая пыльный запах камня и веленевой бумаги.

— Хозяйка, — тихо произносит Нимуэ.

Джинни не оборачивается, осторожно спускаясь вниз. Всё ещё стоя спиной к окну, она спрашивает:

— Возможно ли вообще когда-нибудь собраться воедино?

— Возможно, но всё уже никогда не станет прежним.

Что ж, пусть будет так.

Вернувшись в «Салон», Джинни застаёт там только Кэролайн и Асторию. Астория упражняется в игре на арфе; её глаза закрыты, тело мерно покачивается в такт, а пальцы плавно перебирают струны, извлекая беззвучную мелодию. Она окутана мощными заглушающими чарами, и в комнате царит абсолютная тишина, нарушаемая лишь вечным, далёким ропотом озера.

Кэролайн сидит на диване, без особого энтузиазма листая журнал.

— Привет, — говорит Джинни.

Кэролайн поднимает взгляд. Её тёмно-русые волосы убраны в безупречный высокий хвост, каскадом ниспадающий на спину крупными спиральными локонами. У виска выбилась упрямая прядь, а возле глаза виднеется тёмное пятнышко — видимо, она нетерпеливо потёрла лицо, смазав подводку.

— Прогуливаешь? — спрашивает Джинни, присаживаясь рядом.

Кэролайн хмыкает и равнодушно приподнимает плечи:

— Как будто Бинс вообще заметит.

Джинни согласно фыркает. Иногда она задумывается о том, что если бы у них был учитель истории, который действительно знал своё дело, то, возможно, эта самая история не повторялась бы из раза в раз.

На столе лежит целая стопка журналов. Джинни наклоняется и берёт верхний: на глянцевой обложке красуется полуобнажённая ведьма с безупречной бледной кожей и почти неестественно тонкой талией.

— Мать прислала, — говорит Кэролайн. — Я должна выбрать новые мантии.

— Да? — отзывается Джинни, пытаясь представить, каково это — вот так просто открыть журнал и ткнуть пальцем в любую понравившуюся вещь.

Кэролайн вздыхает:

— Каждые праздники она зазывает к нам Ноттов, Розье и вообще любую мало-мальски значимую фигуру, которую ей удаётся уговорить прийти на званый ужин. Ей важно, чтобы мы выглядели презентабельно.

Это звучит в точности как фраза, которую мать Кэролайн повторяла ей много-много раз. Джинни уже не впервые задаётся вопросом, куда же исчезла та сияющая первокурсница с опасным огоньком в глазах.

— Есть уже претенденты? — спрашивает Джинни, открывая журнал на странице с загнутым уголком.

Мантии на картинке — нежного серо-голубого цвета, с роскошным длинным шлейфом и строгим квадратным вырезом, расшитым, судя по всему, настоящим жемчугом. Такой наряд скорее подошёл бы престарелой тётушке Мюриэль, но никак не шестнадцатилетней девушке.

— Тебе вовсе не обязательно это делать, — негромко произносит Кэролайн.

Джинни поднимает на неё взгляд:

— Что делать?

Кэролайн переворачивает ещё одну страницу:

— Притворяться, будто тебе интересно.

Джинни опускает глаза на журнал:

— Дело не в том, что мне неинтересно, просто я в этом совершенно ничего не смыслю.

Кэролайн хмурится.

— На подобные вещи у нас никогда особо не было денег, — поясняет Джинни.

— О, — отзывается та, словно только сейчас вспомнив факт, который и так прекрасно известен всем: Уизли бедны. Но вместо презрения на её лице появляется задумчивость. Кэролайн перелистывает ещё несколько страниц и тихо добавляет: — Должно быть, это приятно.

Уж этого Джинни ожидала от неё меньше всего. Ей становится жутко интересно, какими такими странными фантазиями о нищете тешится Кэролайн.

— Приятно?

Кэролайн пожимает плечами:

— Не нужно соответствовать чужим ожиданиям. Тебе, по сути, просто больше некуда двигаться, кроме как вверх.

Это чёрствое, бездумное замечание, но Джинни подозревает, что Кэролайн говорит это без всякого злого умысла.

Джинни открывает свой журнал на странице с мантией рубиново-красного цвета — с дерзким, резко укороченным подолом спереди и глубоким вырезом.

— Вот эта, — заявляет она, решительно указывая пальцем на картинку. — Определённо эта.

Кэролайн округляет глаза, глядя на страницу, а затем издаёт короткий изумлённый смешок:

— Бабушку бы удар хватил.

— По крайней мере, ужин выдался бы весёлым.

Кэролайн фыркает так, как совершенно не пристало настоящей леди, однако Джинни замечает, что уголок этой страницы она всё равно аккуратно загибает.

Позднее в тот же вечер Джинни спускается в спальню самой последней. Пологи у Бриджит и Хелены уже плотно задёрнуты. Обе они в последнее время весьма успешно избегают Джинни, что, впрочем, не мешает им шептаться за спиной, обмениваясь гадостями о ней, когда они уверены, что та их услышит. Джинни знает: они просто пытаются спровоцировать её на очередную ссору, найти способ отыграться, но она не собирается давать им такого шанса.

Балдахин Надиры тоже задвинут, но в плотной ткани остался небольшой зазор, из которого струится мягкий свет.

Джинни присаживается на край своей кровати и негромко зовёт:

— Надира?

На мгновение Джинни кажется, что та проигнорирует её, притворившись спящей, но после долгой паузы в проёме балдахина появляется её лицо.

— Да? — отзывается она леденяще-вежливым тоном.

— Можно с тобой поговорить?

Надира со вздохом убирает голову обратно. Джинни уже ждёт резкого щелчка задвигаемых штор и глухого стука заглушающего заклинания, но вместо этого Надира выбирается наружу и садится на край постели, лицом к Джинни.

Она в простой пижаме, из-под брючин которой виднеются босые ступни. Но куда больше Джинни удивляет то, чего на ней нет — хиджаба. Видеть эти тёмные, невероятно красивые волосы, густым каскадом рассыпавшиеся по плечам, — зрелище поистине поразительное.

Надира выжидающе приподнимает бровь:

— Ты хотела что-то сказать?

Джинни кивает:

— Я хотела извиниться.

— Хорошо, — отзывается та. — Извинилась. Теперь я могу лечь спать?

— Думаю, ты была права, — упрямо продолжает Джинни, словно ей необходимо проговорить эти слова вслух, и втайне гадает, не очередное ли это проявление эгоизма с её стороны. Делать это ради себя, а не ради Надиры. — Думаю, я и правда пыталась тебя спасти, что вообще-то глупо, потому что я твёрдо уверена: спасти себя человек может только сам. Но, наверное, в этом всё и дело. На самом деле я пыталась спасти саму себя.

Надира одаривает её таким взглядом, будто Джинни только что открыла ей истину о том, что небо синее.

— Кровать, на которой ты сейчас спишь, раньше принадлежала моей лучшей подруге, — негромко добавляет Джинни. — И я по ней очень скучаю. Я скучаю по слишком многим людям. Так что, наверное, я просто приняла своё одиночество за твоё. Мне жаль.

Глаза Надиры слегка сужаются:

— То, что я заняла её кровать, ещё не значит, что я обязана с тобой дружить.

— Нет, — соглашается Джинни. — Не значит. Ты мне вообще ничего не должна. А всё, что я была должна тебе, — это извинения за то, что строила домыслы, хотя совершенно ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей жизни.

Надира долго и изучающе смотрит на неё.

— Хорошо, — наконец произносит она.

Джинни кивает и забирается с ногами на кровать.

— Спокойной ночи.

К её удивлению, в ответ доносится негромкое:

— Спокойной ночи.

На следующее утро они с обоюдным облегчением возвращаются к тому, что просто игнорируют друг друга.

* * *

В гостиной Слизерина никто не говорит о мести. Месть — вещь горячая, импульсивная и безрассудная. Воздаяние же, как Джинни успела уяснить слишком хорошо, держится на контроле, планировании и соразмерности ответа. Оно тихое, холодное и хирургически точное.

Ей интересно: неужели Уркхарт так и не усвоил этот урок? После того катастрофического матча по квиддичу он повадился отираться в компании Крэбба, Гойла, Тобиаса и Панси. Куда бы ни шёл Уркхарт, за ним тенью следует Вейзи, хотя Джинни должна признать, что тот, кажется, чувствует себя в этой компании не слишком уютно.

И всё же Уркхарт расхаживает по замку с таким важным видом, будто он — лучшее изобретение магов со времён самозаправляющихся перьев. Джинни полагает, это был лишь вопрос времени, когда воздаяние наконец настигнет его.

Или, по крайней мере, это единственное, чем она может объяснить, как ядовитая тентакула умудрилась очутиться прямо под его кроватью.

Мартин разыгрывает эту сцену в лицах; Демельза рядом с ним едва не плачет, завывая от хохота.

— Это не смешно, — строго говорит Ханна, и её лицо кривится от неодобрения.

— Тебя там просто не было, — замечает Невилл.

Ханна качает головой, явно теряя терпение:

— АД создавалась не для этого. Не для жестоких розыгрышей.

— А почему бы и нет? — возмущается Мартин. — У Кэрроу совесть не болит, когда они жестоки! Видела бы ты, что они сделали с Найджелом на прошлой неделе!

— Мы должны помнить, кто мы такие, — настаивает Ханна. — Мы не чудовища.

Она поворачивается к Джинни в поисках поддержки.

Джинни думает, что она, пожалуй, худший кандидат для подобных расспросов, но слишком хорошо помнит, какое место во всём этом занимает Ханна.

Она привыкла полагаться на Невилла, Ханну и Луну сильнее, чем когда-либо могла себе представить. Это пугает — вынуждать себя верить, что кто-то окажется рядом в нужную минуту. Потому что она размышляла об этом, раз за разом проигрывала в голове тысячу сценариев, где всё пойдёт прахом. Она ничего не может с собой поделать.

— Хорошо, — произносит Джинни. — Мы поговорим со всеми о том, что не стоит заходить слишком далеко. Верно, Невилл?

— Ладно, — отзывается он.

Ханна выглядит заметно умиротворённой; Джинни и Невилл обмениваются быстрыми взглядами поверх её головы.

«По крайней мере, — думает Джинни, — посмотрев на то, что случилось с Уркхартом, остальные студенты дважды подумают, прежде чем добровольно наниматься в комнатные собачки к Кэрроу».

* * *

Когда для отработки очередного взыскания она спускается в подземелья, у Снейпа уже сидит какой-то младшекурсник.

— Простите, — произносит Джинни, пятясь обратно к двери.

— Мисс Уизли, — останавливает её Снейп. — Пожалуйста, войдите.

Она бросает быстрый взгляд на мальчика, но тот, кажется, даже не замечает её появления. Джинни проходит вперёд и останавливается у директорского стола.

Снейп по-прежнему сидит.

— Ваши успехи в окклюменции… превзошли мои ожидания. Вы демонстрируете редкий дар.

Она знает, что это должно быть комплиментом, но вместо этого его слова тяжёлым камнем оседают где-то глубоко в животе.

«Мы не чудовища».

— Отчасти это талант, — продолжает он, — отчасти — дисциплина, но также, я подозреваю, кое-что ещё.

Она вскидывает подбородок. Джинни напоминает себе, что он никак не может знать правду.

— Возможно, нечто чуть более нетрадиционное? — настаивает Снейп, словно подталкивая её к бахвальству.

Она уже слишком хорошо научилась не выдавать своего удивления, поэтому лишь зеркально отражает его собственное спокойное выражение лица.

Уголки его губ едва заметно дёргаются.

— Я мог бы расспросить вас об этом, но слишком хорошо понимаю: вряд ли я получу ответ, даже если попытаюсь забрать его силой.

Ей интересно: неужели он начинает понимать, что справился со своей задачей даже лучше, чем намеревался? Она забросила всю остальную учёбу, выполняя ровно столько домашних заданий, чтобы просто не заработать очередную отработку. ЖАБА, будущая карьера, оценки — в эти дни всё это кажется бесконечно далеким и неважным. Всё, что у неё есть, без остатка уходит на «Салон», АД и вот это… мастерское овладение искусством защищать свои тайны.

— Как бы то ни было, — продолжает Снейп. — Я полагаю, пришло время двигаться дальше.

— Двигаться дальше, сэр? — переспрашивает она, гадая, что приносит ей эта мысль: облегчение от того, что отработки наконец закончились, или же только разочарование.

— Да. От защиты секретов — к их краже.

Джинни косится на мальчика: тот по-прежнему сидит неподвижно и молча, словно они в кабинете одни и никакого разговора не происходит. Только сейчас она замечает странный, стеклянный блеск в его глазах — взгляд у него совершенно расфокусированный. «Кажется, его зовут Йен, — проносится у неё в голове. — С Когтеврана».

И до неё наконец доходит, зачем его сюда привели.

Снейп созерцает её; его тёмные глаза кажутся бездонными, а лицо не выражает ровным счётом ничего. Он выглядит измождённым — впрочем, как и всегда: впалые щёки, безжизненно свисающие пряди волос. В эту минуту он не кажется ни злым, ни добрым, ни кем-то посередине. Он просто холодный. Жёсткий. Беспощадный.

Джинни делает глубокий, судорожный вдох, потому что у неё возникает отчётливое ощущение, будто каменные стены подземелья со всех сторон давят на неё.

— Мисс Уизли.

Она доверилась его наставничеству, невзирая на всю туманность его мотивов. Она беспрекословно выполняла всё, что он требовал.

Но это…

Она пристально смотрит на мальчика, безвольно замершего на стуле, и думает о том, что могла бы у него забрать. Что это будет означать? Для него. Для неё самой.

И что это скажет о ней как о человеке.

— Я не стану этого делать, — произносит она, и собственный голос кажется ей предательски дрожащим.

Глаза Снейпа сужаются. Он резко поднимается на ноги, словно заполняя собой всё это тесное, душное пространство.

— Станете, — отрезает он.

«Зачем вы это делаете? — хочется спросить ей. — В кого вы пытаетесь меня превратить?»

— Я не стану, — повторяет она, делая шаг назад к двери.

— Не совершайте ошибку, полагая, будто вы находитесь здесь по собственной воле, — произносит Снейп, подаваясь к ней через стол.

Покачав головой, Джинни разворачивается и бросается прочь из кабинета.

— Мисс Уизли! — летит ей вслед.

Но она не останавливается.

* * *

Последние две недели триместра Джинни проводит в постоянном напряжении, каждую минуту ожидая вызова к директору, но этого так и не приходит. Снейп никогда не был похож на человека, бросающего слова на ветер. И вопреки всему, во что она так наивно позволяла себе верить, всё это было вовсе не обучением, а изощрённым наказанием.

И всё же время идёт, а она не получает ни угроз, ни мрачных взглядов от Кэрроу; её не утаскивают силой обратно в подземелья. Джинни честно делает всё, что от неё требуется: вовремя сдаёт домашние задания, демонстрирует прилежание на уроках — идёт на любые уловки, лишь бы не привлекать к себе лишнего внимания.

А в это время её мозг лихорадочно прокручивает возможные сценарии.

— Джинни? — негромко зовёт Невилл.

Она резко выныривает из своих мыслей и поднимает глаза на его обеспокоенное лицо:

— Да?

За его спиной кто-то весело смеётся: похоже, у кого-то из ребят сорвалось заклинание. Подобный хаос на собраниях АД — дело настолько привычное, что Невилл даже не оборачивается на шум.

— Всё в порядке?

Она быстро кивает:

— Да. Конечно. Просто задумалась.

Он одаривает её ободряющей улыбкой, в которой, однако, чувствуется лишь половина прежней уверенности, и возвращается к первокурсникам, помогая им освоить Экспеллиармус.

Джинни выдыхает.

— Невилл не прав, понимаешь? — раздаётся совсем рядом.

Джинни поворачивается к сидящей неподалёку Луне, которая бережно держит в руках свежее письмо от отца.

— Не прав в чём?

— Страх — это не всегда плохо, — безмятежно произносит Луна.

Нет, это-то Джинни знает и сама. Страх может быть на редкость полезным инструментом. Но это вовсе не означает, что она сама не ведёт ежеминутную борьбу, пытаясь не утонуть в нём с головой.

— А ты сама боишься?

— Всё время, — отзывается Луна так обыденно, словно говорит об очевидном природном явлении, в котором нет ни капли постыдного. — Было бы глупо не бояться.

Джинни кивает. Подняв глаза, она видит, как первокурсник-хаффлпаффец удачно оглушает Бассентвейта, и огромная туша старшекурсника с глухим стуком валится на маты. Мальчик замирает в ужасе, но когда Невилл приводит Бассентвейта в чувство, тот просто вскакивает на ноги с гулким хохотом и так сильно хлопает юного волшебника по плечу, что тот едва не складывается пополам.

— Отличный удар! — басит Бассентвейт.

Луна заканчивает читать письмо и складывает пергамент каким-то замысловатым способом, аккуратно подворачивая плотные уголки один внутрь другого.

— Но это не значит, что мы должны прекратить борьбу.

— Нет, — соглашается Джинни. — Не значит.

— А ну-ка, подъём, вы обе! — раздаётся голос Ханны. Она решительно подходит к ним и принимается стаскивать с дивана. — Эти заклинания сами себя не освоят.

И они послушно позволяют увлечь себя обратно в эту общую суматоху.

* * *

Джинни садится в Хогвартс-экспресс с чувством, похожим на облегчение. Она понимает: если бы Снейп намеревался наказать её, он бы уже это сделал. И всё же чертовски приятно осознавать, что какое-то время она будет вне пределов его досягаемости. Джинни надеется, что рядом с семьёй она сможет хоть на пять минут ослабить хватку — окажется там, где не нужно ежесекундно высматривать скрытые ловушки, подвохи и последствия.

Они отъезжают от Хогсмида всего на два часа, когда поезд со скрежетом совершает незапланированную остановку.

Джинни хмурится, и почти сразу же из коридора доносятся громкие голоса. Осторожно приоткрыв дверь купе, она выглядывает наружу.

Волшебники в тёмных мантиях и костяных белых масках медленно расхаживают по центральному проходу. Стоит им показаться, как любопытные лица студентов мгновенно исчезают за дверями купе, бледные от страха. Джинни задвигает дверь и садится на место; спина у неё натягивается как струна, а сердце в груди начинает бешено колотиться. Она чувствует на себе взгляд Николы и то, как сильно все вокруг напряжены в ожидании.

Шаги приближаются, становясь всё громче. Джинни опускает руку в карман мантии и крепко сжимает волшебную палочку.

Пожиратели Смерти заглядывают к ним в купе.

«Я не сдамся без боя», — клянётся себе Джинни.

Но волшебники, едва скользнув по ним равнодушным взглядом, идут дальше.

Джинни выдыхает.

— Что, возомнила о себе невесть что? — подаёт голос Милисента, хотя под напускной наглостью её голос едва заметно подрагивает. — Будто ты им и правда сдалась.

Джинни выдавливает из себя нервный смешок.

— Она у нас! — доносится вдруг резкий чей-то крик снаружи.

Джинни вскакивает на ноги и прижимается лицом к стеклу — как раз в тот момент, когда двое волшебников грубо стаскивают Луну с поезда. Светлые волосы Луны ярким пятном выделяются на фоне их тёмных мантий.

Джинни открывает рот, её кулак с силой бьёт по стеклу, но в ту же секунду все трое исчезают.

О боже.

Луна.

* * *

Джинни заходит вслед за Биллом в «Нору» и ставит сумку на пол. Ловким взмахом волшебной палочки Билл отправляет сундук вверх по лестнице, прямо в спальню.

Она проходит на кухню, где её уже ждут родители — на их лицах читается одновременно и радостное предвкушение, и глубокая тревога.

Джинни знает, что внешне выглядит точно так же, как и в день своего отъезда. У неё нет ни синяков, ни явных шрамов. Одна из везучих.

Родители сжимают её в тёплых, крепких объятиях. «У тебя получилось, — будто говорят эти объятия. — Ты выжила».

Она терпеливо выжидает, пока отец и Билл снова усаживаются за стол, а мама принимается привычно суетиться у плиты, и только тогда негромко произносит:

— Они забрали Луну.

— Что?

Джинни хмуро кивает:

— Всего в нескольких часах пути от Хогвартса. Поезд остановили Пожиратели Смерти.

Билл и отец переглядываются, но на их лицах нет того потрясения, которого она ожидала.

— Зачем им забирать Луну? — её голос звучит спокойно и ровно. Так больше не спрашивает ребёнок, требующий у взрослых объяснений.

Отец долго и внимательно смотрит на неё, и в его взгляде сквозит что-то оценивающее. Джинни задаётся вопросом: видит ли он, что перед ним уже совсем не та девочка, которая уезжала отсюда прошлым летом? И даже не та, которая всего несколько часов назад садилась в поезд в Хогсмиде.

— Из-за «Придиры».

Джинни понимает. Теперь она как никогда лучше осознаёт, какой сокрушительной силой обладает информация. Ложь. И обман.

«Придира» — последнее свободное печатное издание, последний голос в поддержку Гарри и маглорождённых.

— Они пытаются заставить его замолчать, — произносит она.

— Да, — отзывается отец. — И он подчинится. — В его голосе звучит абсолютная уверенность.

— Откуда ты знаешь? — тихо спрашивает она.

— Потому что мы на его месте поступили бы точно так же, — от плиты подаёт голос мать. Она не оборачивается, но её плечи напряжены, а голос натянут, как струна.

И ведь именно в этом всегда и заключалась суть, верно? Все эти новые правила, обязательное посещение Хогвартса — не просто способ промыть студентам мозги, но и идеальный рычаг давления на их близких. Джинни смотрит на родителей и вдруг понимает, что сама она для них — не что иное, как занесённый над головой топор.

Не хотите сотрудничать? А если это будет стоить жизни вашему ребёнку?

Разве есть в этом мире хоть что-то, что стоит жизни собственного ребёнка?

— Теперь это начнёт происходить всё чаще, верно? — спрашивает она.

Студенты будут исчезать — тихо, без шума и пыли. За то, чего сами не совершали, за выбор, которого им никто и никогда не давал сделать.

— Да, — отвечает отец. — Боюсь, что так.

Джинни шестнадцать. Это значит, что она всё ещё несовершеннолетняя и вне стен школы даже не имеет права защищать себя с помощью магии. Возможно, формально это означает, что она ещё ребёнок. Но то, что Луне тоже было шестнадцать, никого не остановило и не помешало им стащить её с поезда. И то, что Джинни шестнадцать, не помешает ей стать кем угодно — кем только потребуется, чтобы выжить в этой войне.

Она подходит к столу и садится на место:

— Хорошо.

«Ты защитишь нас, Джинни».

Она больше не совершит ошибок.