Подменыш (джен)

Эти хитрые бестии пойдут на всё ради достижения своих целей.

Радиоприёмник заливается голосом Селестины Уорлок, и стеклянные украшения на ярко освещённой ёлке едва заметно подрагивают в такт её высокому вибрато. За окном тихо падает густой снег, тепло в гостиной поддерживает весело потрескивающий камин, а из кухни тянет пряным ароматом специй и рождественской выпечки.

С виду — идеальное Рождество.

Вот только у подножия ёлки лежит стопка нераспечатанных свёртков — неуютное напоминание о том, что Рон, Гермиона и Гарри всё ещё где-то скрываются. О том, что от них уже несколько месяцев нет абсолютно никаких вестей. Все вокруг упрямо твердят, что это даже к лучшему: мол, раз новостей нет, значит, они всё ещё на свободе, верно?

Но Джинни знает: их нет уже гораздо дольше, чем вообще предполагал Орден.

Впрочем, сама она давно не позволяла себе такой роскоши, как ожидания.

И всё же в этот вечер все стараются — изо всех сил пытаются притвориться, будто всё нормально. Джинни улыбается и смеётся, и со стороны это выглядит так, словно ей и правда весело. Она ест, распаковывает подарки и старательно игнорирует тот факт, что Билл явно что-то от них скрывает — какой-то секрет, из-за которого ему трудно смотреть родителям прямо в глаза. Она думает, что могла бы найти способ прижать брата к стене и заставить расколоться, но, откровенно говоря, у неё самой секретов сейчас по горло.

Мама с папой точно так же партизанят по какому-то своему поводу, резко обрывая разговоры, едва она переступает порог комнаты, а тётушка Мюриэль, судя по обрывкам фраз, выкинула нечто такое, что вывело из себя даже маму.

Глянцевый фасад благополучия, под которым бурлят чужие тайны. Обычная жизнь в наши дни.

— Приветик.

Джинни поднимает глаза от нетронутого сладкого пирожка на тарелке. Тонкс осторожно опускается на диван рядом с ней. На таком сроке её беременность уже невозможно скрыть — круглый, заметно округлившийся живот, который, как шутливо заверяет её Молли, в ближайшие недели станет только больше.

Её волосы вернулись к своему природному, мышино-каштановому оттенку и безжизненно спадают на плечи, а черты лица стали как будто более острыми и угловатыми.

Джинни перебирает пальцами тусклые кончики волос Тонкс, и мысли её невольно уносятся назад, к тем далёким часам на Гриммо, когда они вместе смеялись над её вечно меняющимся обликом. Тогда им казалось, что это уже конец света, но на самом деле Джинни ещё понятия ни о чём не имела.

— Не могу больше использовать метаморфмагию, — делится Тонкс. — Судя по всему, любые слишком резкие изменения формы могут быть опасны для малыша. — Она слегка пожимает плечами. — Или, может, так сама природа заботится о том, чтобы ты оставалась собой, когда ребёнок увидит тебя в первый раз.

Джинни заставляет уголки губ послушно приподняться:

— В этом есть смысл.

Взгляд Тонкс сужается, она словно препарирует Джинни изнутри. И Джинни позволяет ей это. Тонкс может быть трижды обученным, закаленным в боях аврором, но Джинни теперь тоже обучена.

Она отводит взгляд только тогда, когда глаза Тонкс подёргиваются дымкой чего-то похожего на тревогу.

Но едва Джинни ускользает от одного дотошного наблюдателя, как тут же замечает родителей, которые пристально следят за ней из дверного проёма кухни. Оба поспешно отворачиваются, изо всех сил делая вид, будто заняты делами и ничуть не шпионят за собственной дочерью.

— Они беспокоятся о тебе, — тихо произносит Тонкс.

Джинни выдыхает:

— В этом нет никакой необходимости.

Тонкс проводит ладонью по животу, её брови сдвигаются к переносице:

— МакГонагалл написала им насчёт Снейпа.

Ну конечно. По крайней мере, ту малую часть, которую профессор сама считает правдой.

— Там не о чем беспокоиться.

Тонкс одаривает её долгим взглядом, в котором читается откровенное недоверие:

— А если бы было о чём, ты бы нам сказала?

Джинни слегка переминается на месте — прежде чем успевает подавить это мимолётное движение, выдающее её с головой:

— Он и пальцем меня не тронул.

Это, по крайней мере, чистая правда.

Тонкс подхватывает с тарелки Джинни нетронутый пирожок и с шумным вздохом отправляет его в рот.

— Ну да, конечно, — бормочет она, пережёвывая на ходу. — Ему ведь это и не нужно, верно?

Джинни не находит слов. Она знает лишь одно: сказать им правду нельзя. Порой она оказывается куда страшнее любых домыслов. «Лучшее оружие — это чужая потребность в собственных удобных заблуждениях», — сказал ей однажды Снейп.

Возможно, позволить им и дальше думать, будто его мстительность ограничивается мелкими пакостными наказаниями, будет безопаснее для всех.

В этот момент к ним с грохотом подваливают Фред и Джордж, избавляя Джинни от необходимости отвечать. Между братьями по воздуху плывёт огромная коробка.

— И последнее на сегодня для тебя, сестрёнка.

У неё и так уже скопилась почти бездонная сумка их шуточных ловушек и защитных безделушек — вещиц, которые она ни за что не станет глупо демонстрировать в Хогвартсе у всех на виду. В такую войну она ввязываться точно не желает.

— Что это?

Фред с напускным щегольством сдёргивает обёрточную бумагу, являя миру радиоприёмник — чуть меньше родительского.

Учитывая, что радиовещание сейчас контролируется Министерством так же жёстко, как и пресса, Джинни не совсем понимает, какой прок слушать очередную ложь и пропаганду.

Джорджа, впрочем, её скепсис ничуть не смущает — его лицо так и светится озорством.

— Есть одна конкретная передача, которую, как нам кажется, тебе стоит послушать в этом семестре. — Он протягивает ей клочок бумаги с инструкцией, как настроиться на волну под названием...

— «Поттеровский дозор»? — произносит Джинни, пытаясь проигнорировать то, как это имя застревает у неё в горле.

— Ага, — подтверждает Фред. — Раз уж «Придира» выбыла из игры, мы решили заполнить эту брешь.

Учитывая, на что готов пойти Том ради контроля над умами...

— И насколько это благоразумно?

В ответ они одаривают её абсолютно одинаковыми безрассудными улыбками:

— А какое в этом было бы веселье, будь оно благоразумно?

Она честно пытается не находить это безрассудство пугающим.

— В общем, — произносит Фред, — мы хотели убедиться, что в Хогвартсе у тебя будет свой приёмник. Чтобы ты и все твои приятели были в курсе, насколько мы гениальны.

— Да уж, — отзывается она. — Уверена, в гостиной Слизерина это будет оглушительный хит.

Джордж закатывает глаза:

— Это для АД, балда.

Джинни не позволяет лицу дрогнуть — в своём самообладании она уверена на все сто.

— С чего вы взяли... — начинает она.

— Да брось, — Джордж снисходительно хмыкает. — Прояви к нам хоть немного уважения.

— Ага, — поддакивает Фред, переглянувшись с братом. — Лжец лжеца видит издалека.

Если бы они только знали.

* * *

В январе на железнодорожной платформе ощутимо тише, чем было осенью. Дело не только в том, что люди стали вести себя смирнее, — самих студентов поубавилось, и, чтобы заметить это, достаточно одного беглого взгляда.

В этом нет ничего удивительного: некоторые родители использовали каникулы как шанс бежать вместе с детьми. Они решили, что Англия не стоит такого риска. Джинни пытается представить, какое отчаяние толкает людей на то, чтобы бросить всё, что они когда-либо знали. Какую слепую веру нужно иметь, чтобы надеяться, будто где-то на чужбине жизнь и правда может быть лучше.

Никто не затягивает прощания.

Как и все остальные, Джинни обнимает родителей, строго придерживаясь выверенного сценария. Они не говорят ей быть осторожной. Они просто прижимают её к себе, и крепкое пожатие пальцев выражает всё то, чего нельзя облечь в слова.

«Пожалуйста, вернись к нам».

Она поднимается в вагон, запрещая себе даже задумываться о том, вернётся ли.

Надира со своими братьями, сёстрами и многочисленными кузенами — со всей этой огромной, разветвлённой семьёй — всё ещё здесь. Они занимают несколько купе подряд, образуя собственный сплочённый фронт. Теперь Джинни отчётливо видит, какая мощная защита кроется в этом единстве, как старшие оберегают младших и свои вековые традиции от внешнего мира.

Члены АД собираются похожим образом — по крайней мере, те, кто может себе это позволить. Джинни проходит мимо них, даже не повернув головы. Вместо этого она устраивается в купе с Гестией и Флорой.

Следом заходит Никола. Она тут же высовывается из окна, чтобы помахать кому-то рукой и посмеяться над маленькой девчушкой, которая с весёлыми криками носится по заснеженной платформе.

И хотя до этого года они почти никогда не ездили вместе, сёстры из «Салона» подтягиваются одна за другой. Приходит даже Миллисента.

Тилли появляется последней; до дверей купе её провожает Бассентвейт. Бывший загонщик Слизерина — ровесник Тилли, так что Джинни, пожалуй, понимает: в их совместном появлении нет ничего странного. И всё же это зрелище кажется ей непривычным. Особенно если учесть, что Тилли вовсе не выглядит счастливой.

Бассентвейт касается её руки, что-то говоря, и Тилли награждает его холодным, уничтожающим взглядом.

Он примирительно поднимает ладони и отступает:

— Ладно, — считывает Джинни по его губам.

Прежде чем уйти, он бросает быстрый взгляд внутрь купе, встречается с ней глазами и едва заметно кивает. Джинни отвечает тем же.

Стоит ему исчезнуть в коридоре, как Тилли с грохотом дёргает дверь купе и опускается на сиденье с грацией, граничащей с откровенно драматичным вызовом. Девочки переглядываются, но никто не решается комментировать грозовую тучу, нависшую над её головой.

Поезд, тяжело отдуваясь, трогается с места, и городской пейзаж за окном постепенно сменяется заснеженными полями.

— Беатрис не вернулась, — сообщает Гестия.

— Та, что с Когтеврана? — уточняет Астория.

Гестия кивает. Джинни пытается вспомнить, о ком речь. Кажется, семикурсница.

— Её семья сбежала из страны?

Все присутствующие смотрят на неё так, словно она круглая дура.

— Она вышла замуж, — роняет Флора.

Джинни растерянно хлопает глазами:

— Замуж?

— Да, — подтверждает Астория. — Родители всё устроили.

— Ты что, не заметила эту волну помолвок на зимних каникулах? — спрашивает Гестия.

Джинни, мягко говоря, не следила за светскими сплетнями, да и Уизли никогда не водились с великими семействами — из тех, в чьём кругу до сих пор принято толковать о помолвках и договорных браках.

— А как же декрет об обязательном образовании? — недоумевает Джинни.

— Его пересмотрели, — информирует её Флора. — Волшебницы от шестнадцати лет и старше освобождаются от учёбы, если выходят замуж.

Шестнадцать? Мерлин. Для неё это звучит просто дико. Хотя, размышляет она, это ведь всего лишь ещё один способ защитить своего ребёнка. Пусть даже ради этого придётся поспешно выдать её замуж и поставить крест на будущем образовании.

— Надо полагать, они исходят из того, что замужним женщинам сдавать ЖАБА ни к чему, — замечает Джинни.

Тилли прерывает затянувшееся молчание ядовитым смешком:

— Чтобы рожать следующее великое поколение чистокровных младенцев, ЖАБА не требуются, верно?

В выражении её лица сквозит жёсткость, которой в прошлом семестре ещё не было. Это напоминает Джинни о том, что самой Тилли уже исполнилось восемнадцать и до выпуска ей осталось всего несколько месяцев. И всё это давящее бремя сейчас отчётливо читается во всём её облике.

Пожалуй, все они заложники — где бы ни находились.

— Панси тут заявляет, будто уже отклонила три предложения, — вставляет Кэролайн.

— Она что, всё ещё надеется на Драко? — спрашивает Никола.

Тилли фыркает:

— Будь она хоть на десятую долю такой проницательной, какой хочет казаться, она бы уже за милю разглядела, что этот корабль идёт ко дну.

— А как же ты? — Кэролайн переводит взгляд на Джинни. — Как думаешь, твои родители попытаются что-нибудь устроить?

— Сильно в этом сомневаюсь, — отзывается Джинни. — Полагаю, в том, чтобы быть единственной дочерью в бедной семье предателей крови, есть свои преимущества. — Она одаривает их абсолютно нечитаемым взглядом. — Но кто знает? Может, мне удастся перехватить какого-нибудь Малфоя на его пути ко дну.

Все дружно смеются.

* * *

В гостиной перед доской объявлений теперь красуется высокий шкафчик из красного дерева. Разойдясь по своим спальням, студенты поглядывают на него с опаской. В конце концов один из третьекурсников подходит ближе и зачитывает вслух надпись на передней панели:

«Видишь что-то — не молчи!

Если вы подозреваете кого-либо в нелояльных мыслях или подрывной деятельности, которая может подвергнуть опасности эту школу или других студентов, пожалуйста, сообщите об этом! Вместе мы защитим наши устои от разрушительных внешних сил».

На долгий миг воцаряется тишина — все переваривают услышанное.

Мартин подаёт голос первым:

— Ну, не знаю, тянет ли это на подрывную деятельность, но у Розье настолько кошмарный вкус в одежде, что он подвергает опасности мои глаза.

Розье в ответ показывает ему неприличный жест:

— Я практически уверен, что твоя рожа оскорбляет окружающих куда сильнее.

Под прикрытием колких реплик Джинни незаметно оглядывает комнату, фиксируя и занося в память чужие реакции. Её взгляд натыкается на Надиру. Та смотрит прямо на неё, приподняв бровь, словно происходящее лишь подтверждает её глубинную правоту.

«Нелояльные мысли».

Теперь они намерены контролировать и судить даже мысли. Амбридж была бы в восторге, но, если вдуматься, она была всего лишь разогревом.

Что ж, пусть так.

Джинни больше не злится. Ей больше не страшно. Оцепенение наконец-то сошло на нет. Шок, неверие, подламывающий колени ужас — для всего этого в ней больше просто нет места.

Теперь внутри осталась одна лишь уверенность.

* * *

После ужина Джинни направляется в библиотеку. В самом начале семестра желающих просиживать здесь время немного. У самых дальних стеллажей сидит Терри Бут; его сине-серебряная мантия измята, волосы коротко острижены, а тёмные брови сурово сдвинуты — он увлечённо читает огромный, древний на вид фолиант.

Джинни опускается на стул прямо напротив.

— Уизли, — произносит он, не отрывая взгляда от текста и всем видом давая понять, что её появление крайне некстати. — Чему обязан такой честью?

— Мне нужна помощь.

— Мадам Пинс где-то здесь бродит. — Он переворачивает страницу, хмурясь на строчки перед собой. — Чёртов дилетант, — бормочет он себе под нос.

Джинни решила бы, что это выпад в её адрес, если бы он не придвинул фолиант поближе и не принялся строчить прямо на полях, судя по всему, исправляя автора.

— Мне нужна твоя помощь, — уточняет она. — Чтобы открыть одну дверь.

Его перо ни на секунду не прекращает своего ритмичного поскрипывания, а кончик языка слегка высовывается от концентрации.

— Никогда не думал, что ты настолько беспомощна.

Она поджимает губы, прекрасно понимая, что просто из доброты душевной он помогать не станет. Угрозы здесь тоже не сработают. Нет, к когтевранцам есть лишь один-единственный подход.

Джинни протягивает руку, медленно ведя пальцами по краю стола:

— Пожалуй, это самая защищённая дверь во всём замке.

Его перо колеблется всего на долю секунды, прежде чем снова заскрипеть по бумаге, но от взгляда Джинни это не ускользает.

— Из того, что я слышала, — нажимает она, — там задействованы самые разные уникальные чары. Некоторые стары как сам замок, а другие, возможно, и того старше.

Он прикусывает нижнюю губу, заканчивая пометку на полях.

— Звучит опасно, — роняет он. — Тебе, пожалуй, лучше оставить эту затею.

Как будто опасность когда-либо останавливала когтевранца.

— Чего ты хочешь?

Он наконец откладывает перо, переводя на неё всё своё внимание. Джинни изо всех сил пытается не ёжиться под его проницательным взглядом.

— Если честно? Я хочу больше не писать эссе по истории магии. Вообще-то я бы и дальше их игнорировал, но даже Бинс в какой-то момент заметит, что я сдаю их по большим праздникам.

Она сильно сомневается, что его волнуют оценки. А вот отработки? К ним в эти дни все относятся куда серьёзнее. Хотя, судя по всему, недостаточно серьёзно, чтобы Терри снизошёл до домашних заданий.

Пожалуй, мало что ранит когтевранца сильнее, чем необходимость строчить заурядную, лишённую воображения работу. Джинни же способна накатать вполне сносное эссе даже во сне. В общем и целом, обмен получается честным: фут пергамента взамен на открытую дверь. Хотя она подозревает, что эта дверь сама по себе — достаточно заманчивый вызов, и он, скорее всего, взломал бы её даром. И всё же можно позволить себе немного вложиться в их будущее сотрудничество. Мерлин знает, когда ей снова понадобится ответная услуга.

— По рукам.

— Отлично, — оживляется Терри. — Двенадцать дюймов на тему последствий реформ Визенгамота тысяча семьсот тридцатых годов. И постарайся, чтобы это соответствовало моим стандартам.

— Имеешь в виду стандарты «вообще не утруждать себя сдачей»? — поддевает его Джинни.

Терри, уже вернувшись мыслями к книге, лишь небрежно машет рукой, выставляя её вон:

— Принеси мне эссе, и тогда мы поговорим о твоей двери.

— Что? — картинно удивляется Джинни. — Ты мне не доверяешь?

— Я даже не стану опускаться до ответа, — бросает он.

Умные, эти когтевранцы.

* * *

На следующее утро у Джинни первый в этом семестре урок Тёмных искусств. Она заходит в класс, держась от Тобиаса и Уркхарта на безопасном расстоянии. Первое, что бросается в глаза, — парт больше нет: во всю длину кабинета теперь тянется высокий помост. Но очевидно, что изменениями в интерьере дело не ограничилось.

Взгляд Джинни натыкается на Невилла — тот стоит на противоположной стороне комнаты в окружении небольшой группы гриффиндорцев самых разных возрастов.

— Хватит с вас эссе и книжек, — заявляет Амикус, когда все собираются. — Пора проверить, на что вы способны на деле.

Официально это называется «уроками дуэлей». Джинни искренне сомневается, что Кэрроу считает хоть кого-то из них настолько тупыми, чтобы в это поверить. Потому что сейчас, оглядывая кабинет, полный студентов со всех курсов и факультетов, она понимает: это не просто перестановка в расписании из-за того, что после каникул вернулось меньше учеников.

— Бёрк, — произносит Амикус, хищно оскалившись. — Окажи нам милость, начни первым.

Тобиас послушно поднимается со своего места. Палочка уже у него в руке — он рассеянно крутит её между пальцев с тем самым отработанным до совершенства выражением бесшабашной удали.

— И… мисс Уильямс, — чеканит Амикус, и эта обычная магловская фамилия слетает с его губ точно оскорбление.

Третьекурсница-гриффиндорка вскидывает голову и, нахмурившись, переводит взгляд на Тобиаса.

Это издевательски неравный поединок, но, возможно, размышляет Джинни, глядя на перекошенную ухмылку Амикуса, именно в этом и заключается весь замысел. Джоанна Уильямс состоит в АД, так что Джинни точно знает: базовые основы защитной магии у неё есть. И всё же Тобиас старше её как минимум на три года.

Когда Джоанна подходит к помосту, её широко распахнутые глаза испуганно мечутся по классу и в конце концов останавливаются на Джинни. Та не осмеливается даже на уверенный кивок. Всё, что она может, — это твёрдо встретить и удержать её взгляд. «Ты справишься. Всё будет хорошо».

Остаётся лишь надеяться, что это не ложь.

Они расходятся по разным концам длинного помоста и вскидывают палочки.

Тобиас выжидающе смотрит на Кэрроу. Стоит профессору едва заметно кивнуть, как палочка Бёрка с размаху рассекает воздух. Джоанна отлетает назад, в самый последний момент успевая выставить щит.

— Всегда нужно быть начеку, — раздаётся мерзкий смешок Амикуса.

Тобиас атакует снова. Под этим натиском Джоанна пятится, едва успевая отражать удары, — у неё нет ни единого шанса пустить в ход атакующие заклинания. Одно из проклятий задевает плечо; девочка отлетает в сторону и мешком валится на доски. Она тяжело дышит, зажимая бок, а на глаза её наворачиваются слёзы.

— Вставай, — подначивает Тобиас. Его голос звучит жёстко, словно он забыл, что гриффиндорцев не так-то просто запугать.

Челюсть Джоанны сжимается, и на ноги её, кажется, поднимает одна лишь чистая злость. Она снова вскидывает палочку.

— Продолжайте! — командует Амикус.

Треск заклинаний и едкий запах остаточной магии заполняют комнату. Застывшие вокруг студенты замерли в оцепенении, где поровну смешались предвкушение и ужас.

В конце концов Тобиас без труда побеждает её. Он скорее выставляет девочку на посмешище, чем наносит серьёзный физический вред, но часть класса всё равно подло хихикает, упиваясь чужим унижением. Тобиас самодовольно ухмыляется, когда Амикус хлопает его по плечу, объявляя победителем.

— Кто может сказать мне, в чём мисс Уильямс допустила ошибку? — спрашивает Кэрроу.

— В том, что вообще встала сегодня с постели, — громко, даже не пытаясь шептать, бросает Уркхарт.

Амикус хохочет, и несколько студентов подхватывают его смех.

— Ну да, хотя тут не только её вина, — он нависает над девочкой, которая так и сидит на полу, потирая ушибленную руку. — Магия не для слабых.

— Он на три курса старше меня! — выпаливает Джоанна.

— Мне не нужны твои оправдания, — отрезает Амикус. — Сила — в крови.

Джоанна вспыхивает густо-багровым румянцем, хотя Джинни подозревает, что это скорее от ярости, чем от смущения.

— Вернись на место. Или это тебе тоже не под силу?

Тяжело дыша, Джоанна подбирает свою палочку и возвращается к Невиллу. На этот раз она даже не смотрит в сторону Джинни.

Амикус поворачивается к классу с довольной улыбкой, будто эта демонстрация только что доказала какую-то прописную истину.

— Кто следующий?

И он методично, шаг за шагом, принимается наглядно показывать, в чьих руках теперь находится контроль и что отныне в Хогвартсе единственный язык власти — это сила.

* * *

Этим вечером Джинни направляется в Выручай-комнату. И хотя официального сбора АД никто не объявлял, она ничуть не удивляется, застав там добрый десяток студентов.

Кое-кто отрабатывает дуэльные заклятия и разоружение — явно под впечатлением от собственных показательных уроков Тёмных искусств. Бассентвейт и Рейко тренируются вместе с Найджелом и Демельзой.

— Как Джоанна? — спрашивает Джинни у Невилла.

— В ярости, — отвечает он. — И раздавлена.

— Понимаю.

— За последние два дня к нам попросились как минимум шесть человек, — докладывает Невилл.

Джинни оглядывает комнату. Новых лиц действительно много, и большинство из них — с Когтеврана. Её это ничуть не удивляет. Сколько бы сокурсники ни поддразнивали Луну, она оставалась одной из них, и её похищение когтевранцы восприняли как личное оскорбление.

Симус и Мартин о чём-то переговариваются в углу с Майклом Корнером. Если эта комбинация не сулит катастрофы, то Джинни вообще ничего не понимает в людях.

К ним подходит Ханна.

— Привет, — говорит она и тянется обнять Джинни так, как не позволила себе тогда, в поезде.

Джинни неловко похлопывает её по спине:

— Привет.

Ханна отстраняется и улыбается:

— Все так и рвутся отрабатывать защитные чары.

— У вас уже был урок Тёмных искусств? — уточняет Джинни.

Ханна хмуро кивает:

— Вчера после обеда.

— Очевидно, нам придётся усилить подготовку, — глухо произносит Невилл. — Стоит сосредоточиться на быстрых способах разоружения и выведения соперника из строя.

— Да, — соглашается Джинни. — Но я не уверена, что одного этого будет достаточно.

Он непонимающе хмурится:

— Почему?

— Потому что то, чем занимается Амикус, — это не обучение дуэлям. Это унижение. Самое настоящее наказание.

— Хочешь сказать, нам не нужно сопротивляться? — спрашивает Невилл, и в его голосе прорезаются резкие нотки.

— Я хочу сказать, что слепой протест приведёт лишь к ещё более жестоким расправам.

— И что ты предлагаешь?

Она качает головой:

— Пока не знаю. Смотря что вообще в наших силах. Должны же быть способы… смягчить удар, а не просто лезть на рожон.

Они разом умолкают и оглядываются по сторонам, словно ждут, что кто-то другой вмешается в разговор. Пустое место, где должна стоять Луна, вдруг начинает ощущаться почти физически.

Ханна прочищает горло:

— Может, пора поговорить о том, чтобы найти кого-то на…

— Нет, — отрезает Невилл.

— Невилл, — Ханна тянется к нему, чтобы коснуться его руки.

Он резко сбрасывает её ладонь:

— Мы не будем искать замену Луне.

Невилл разворачивается и уходит на другую половину комнаты — помогать Найджелу с заклятием. Ханна открывает рот, чтобы окликнуть его, но Джинни останавливает её:

— Оставь его.

Ханна вздыхает.

Джинни переводит взгляд на стену с фотографиями людей, погибших или пропавших без вести. Кто-то повесил туда снимок Луны. Без сомнения, это была Ханна. Карточка висит прямо рядом с другим колдоснимком, под которым выведена простая надпись: «Магловская семья с нашей улицы».

— Он ещё не готов, — тихо говорит Джинни.

И, возможно, какая-то часть её самой тоже к этому пока не готова.