Тридцать и один день октября (джен)

25 октября, 2019 г.

Утро прошло настолько скверно, что Уэнсдей была даже рада, что могла законно сбежать из дома в школу — а это говорило о многом.

Сперва она проспала, чего с ней почти никогда не случалось, и к завтраку спустилась даже позже Пагзли. Осмотрев её потусторонний вид, Мортиша заметила:

— В следующий раз отложи чтение Пруста на дневные часы.

Уэнсдей промолчала, потому что было бессмысленно растолковывать, что она запланировала дочитать эту книгу ещё на прошлой неделе и сильно выбилась из графика. Гомес принялся неудачно шутить, что её фонари под глазами затмят дневной свет, а на её ответ, что видала она этот свет в гробу, родители равнодушно отвернулись и принялись весело болтать с Пагзли. Когда она через три минуты встала из-за стола, Мортиша подняла брови:

— Что-то не так с твоим завтраком, дорогая?

Уэнсдей всё чаще ощущала противное жжение, когда мать бросалась в неё ласковыми словечками, особенно если та была ей недовольна.

— Я не голодна.

— Уэнсдей, завтрак — самый важный приём пищи. Сядь, пожалуйста, и поешь нормально.

— Мне надо доделать задание по математике.

— Почему ты не сделала его вчера?

Она промолчала. Нечего матери было знать, что прошлым вечером, пока родители были в отъезде, она старательно переписывала записи Мортиши по наведению порч.

— Моя грозная гарпия, хочешь помогу с заданием? — поинтересовался Гомес.

От подобной наглости Уэнсдей чуть не задохнулась: как будто она не была способна справиться с примитивной школьной программой седьмого класса.

— Что ты, дорогой, наша дочь уже скоро будет разбираться в математике лучше тебя, — с усмешкой отозвалась Мортиша, с явным намерением над ней поиздеваться.

Уэнсдей молча вышла из столовой и направилась в свою комнату, где минут десять пыталась найти тетрадь по математике, по итогу обнаружив её в школьном портфеле.

Наспех завершив задание и оставшись совершенно недовольной своим почерком, Уэнсдей засобиралась в школу.

Раздался стук в дверь.

— Да иду я, иду, — проворчала она, пытаясь застегнуть ранец, который упорно не хотел вмещать в себя книгу для дополнительного чтения на обеденном перерыве.

Мортиша заглянула в комнату, и Уэнсдей, сердито на неё оглянувшись, прикусила язык и проглотила дерзкую ремарку о том, что никто не позволял ей войти. Но она и без слов всё поняла.

— Мы конечно все жутко виноваты, что у тебя паршивое настроение, но могла бы притвориться, что мы не отравляем твоё существование хотя бы на время завтрака.

— Вы не… — Уэнсдей застала врасплох её прямота. — Я просто не выспалась.

Она отвернулась, делая вид, что копошится в сумке.

— Может быть, у тебя было бы больше времени…

Уэнсдей закатила глаза.

— …если бы ты сделала домашнее задание вчера перед сном…

Она едва подавила стон.

— …и дочитала свою книгу вчера вечером, вместо того, чтобы таскать мои записи о заклинаниях.

Уэнсдей замерла и на мгновение даже забыла о своём раздражении.

— Я установила для тебя не так уж много правил, а ты достаточно умна, чтобы понять, зачем они существуют. И с памятью у тебя всё превосходно. Уэнсдей?

Она медленно развернулась.

— Да, мама?

— Тебе нельзя самостоятельно испытывать новые заклятья.

— Я знаю.

— Зачем ты брала тетради?

— Просто почитать.

Мортиша тяжело выдохнула.

— Если тебе интересно что-то из них опробовать — я всегда к твоим услугам.

— Я помню.

Комната погрузилась в давящее молчание.

— Можно я пойду? Из-за меня и Пагзли опоздает в школу.

Мортиша посмотрела на неё, пытаясь скрыть разочарование, отчего у Уэнсдей кольнуло в груди. Она обошла мать и поспешно выбежала из дома.

Забравшись в машину, Уэнсдей прислонилась лбом к холодному стеклу. У Пагзли хватило сообразительности не начинать с ней разговор и оставить её наедине со своей совестью, которая, как всегда в таких случаях, начинала давить на чувство вины.

Уэнсдей сама не могла понять, с какого момента родители начали её раздражать. Ей не хотелось думать о них плохо, не хотелось их расстраивать, но чем дальше, тем чаще возникали мысли, которые прежде её наивное детское сознание оставляло без внимания.

Почему мать твердила ей, что прятать эмоции вредно, хотя сама их подавляла? Почему заверяла, что даёт ей свободу, но чуть что начинала суетиться и вмешиваться? Почему папа при всех своих способностях предпочитал тратить время на бессмысленные развлечения? Почему хвалил её за ум и прозорливость, но по-прежнему относился как к ребёнку?

Раньше они были для неё непоколебимыми, незыблемыми ориентирами, а теперь их хлопоты казалась поверхностными, улыбки приторными, а забота навязанной. И то ли она сама выросла за последние годы, то ли они стали меньше.

Уэнсдей знала, что Гомес и Мортиша её любят, о чём совесть неустанно ей напоминала. Но они её совершенно не понимали.

Не понимали, что ей было необходимо провести всю ночь в подвале за научным проектом, чтобы получить заветное первое место. Мама, наведавшись к ней в три утра, в конце концов отстала, но Уэнсдей через два этажа чувствовала волны её недовольства. Отец расстраивался, если ей не хотелось играть в очередную ерунду, потому что она уже выросла из пустых забав. И конечно, и речи быть не могло, чтобы идти собирать конфеты на предстоящий Хэллоуин, что совершенно ошарашило Пагзли.

Она стала чувствовать себя от них далеко, даже когда они проводили вечер вместе в гостиной. Её шутки всё чаще встречались недоумением, а желание остаться наедине раздосадованными вздохами. Ей больше не хотелось делиться своими увлечениями, что расстраивало Мортишу. А Уэнсдей злило, что матери было необходимо всё о ней знать и лезть с помощью, будто у неё самой нет ни рук, ни ног, ни мозгов.

Не помогало и то, что Мортиша всё делала идеально, и каждый заблудший таракан, оказавшись в их доме, непременно отмечал, как они похожи. Уэнсдей постоянно казалось, что от неё ожидают высот, до которых ей не дотянуться. Как она ни училась — мама знала больше. Как ни тренировалась в фехтовании, ни разу её не побеждала. И если раньше Мортише удавалось её одурачить игрой в поддавки, теперь Уэнсдей пресекала попытки её задобрить и настаивала, чтобы тренировки проходили честно. И неизменно проигрывала.

То, что мать почти никогда не выходила из себя, тоже раздражало. Уэнсдей вмиг считывала, когда ей были недовольны, но Мортиша непреклонно держала себя в руках. Было очевидно, что она боялась открыть дочери истинные эмоции, и Уэнсдей так и подмывало проверить, когда эту плотину прорвёт.

И даже предстоящие праздники, которые в детстве были самым радостным временем в году, она ожидала без прежнего восторга. С тех пор как не стало бабушки и дедушки, это время лишилось чего-то очень значимого. И пусть прошло уже несколько лет и острота потери притупилась, на смену ей приходила тоскливая горечь.

Школьный день прошёл, как в тумане. Уэнсдей машинально делала задания, ни с кем не разговаривала, сухо отвечала, если её спрашивали учителя, и ждала, когда она, наконец, вернётся домой.

Заветный час настал, и как только Ларч остановил автомобиль у входа, она прошмыгнула внутрь и направилась сразу в кабинет дедушки, который больше не запирали на ключ.

— Вы уже достаточно взрослые, чтобы относиться к его наследию с уважением, — объявил Гомес им с Пагзли, и они были благодарны за оказанное доверие.

Уэнсдей часто сюда сбегала, если ей хотелось подумать.

Она закрыла за собой дверь и с минуту простояла в тишине. Затем неспешно прошлась по комнате, пока её взгляд скользил по диковинкам, собранным со всего света, и вещам бабушки, которые также хранились здесь.

Её внимание привлёк старый ларец с бабушкиными украшениями, которые она почти никогда не носила. Уэнсдей достала его с полки и, присев на пол, поставила на колени. Откинув крышку, она пропустила через пальцы голубоватый жемчуг и тонкую серебряную цепочку. А затем, нахмурившись, положила палец на днище и тихонько постучала.

Ларец скрывал в себе двойное дно.

Уэнсдей поставила его на письменный стол дедушки и внимательно осмотрела: замочных скважин не нашлось, но днище было подозрительно утолщённое.

Она прощупала инкрустированные камешки и вдруг раздался щелчок, вслед за которым внутри разлилось щекочущее томление. Дно опустилось, открыв небольшое отверстие. Уэнсдей просунула в него пальцы и вытащила винтажную японскую заколку, вылитую из бронзы. На конце — крупная коралловая бусина, а на основе красовался искусный отлив в виде дракона. Уэнсдей положила заколку перед собой и выудила из ящика стола лупу. Пристально осмотрев украшение со всех сторон, Уэнсдей обнаружила крошечные выгравированные буквы: "на память о побеге и обещании".

Каком побеге? Куда? Бабушка куда-то сбегала? Вместе с дедушкой? Она не припоминала таких семейных историй. Может, он подарил ей заколку, когда они покинули дом около двадцати лет назад? Но Уэнсдей знала, что отправились они в Аргентину. Правда то, что украшение японское, ничего не значило. И оно могло попасть к бабушке уже с гравировкой. Но почему она хранила его отдельно?

В дверь постучали, и Уэнсдей инстинктивно спрятала украшение под стол.

— Mi tormenta⁽¹⁾, ты здесь прячешься? — раздался вкрадчивый голос Гомеса.

Окинув взглядом стол и решив, что так быстро всё равно следы не замести, Уэнсдей откликнулась:

— Здесь, папа.

Он открыл дверь и неспешно вошёл.

— Хотел узнать, как прошёл твой школьный день.

Он бросил взгляд на ларец, и его вечно горящие глаза вмиг потухли.

— У меня пятёрка по математике. И истории. И физике.

Гомес улыбнулся.

— Тебе она даётся гораздо лучше моего.

Он протянул руку и вытянул из шкатулки подвеску. Уэнсдей взвесила риски и решилась:

— Папа, ты знаешь, откуда у бабушки эта заколка?

Стоило Гомесу бросить взгляд на украшение, выражение его лица сделалось очень странным. Уэнсдей знала, этот напускной безмятежный вид означал лишь одно: он что-то скрывает.

— Ах да, припоминаю. Кажется, папа подарил её маме много лет назад.

— И всё?

— А что ещё?

— Там надпись.

— Да?

— Про побег.

Ни одна мышца на лице Гомеса не дрогнула, но Уэнсдей заметила судорожное движение его зрачков.

— Вот вы где.

В комнату грациозно вплыла Мортиша.

— Мама, ты знаешь, что это за заколка? — с нажимом спросила Уэнсдей, показывая ей находку.

Мортиша бросила на неё беглый взгляд и небрежно ответила:

— Это украшение твоей бабушки. Уэнсдей, не хочешь отправиться с нами на прогулку перед ужином? Пагзли тоже поедет.

Уэнсдей уставилась на неё немигающим взглядом.

— Вы что-то недоговариваете.

Мортиша нервно оглянулась на Гомеса.

— Уэнсдей, не береди воду, которая давно утекла, — сухо ответила она. — Там нет никакой тайны.

— Тогда почему бы вам её мне не рассказать?

Она замялась.

— А вы были в Японии, — её осенило, и она повернулась к отцу. — Это ты сбегал из дома?!

— Не говори глупостей, — отрезала Мортиша.

— Значит, я глупая?

Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. Уэнсдей захотелось безжалостно воткнуть эту заколку в её идеальные шёлковые волосы.

— Уэнсдей, просто положи её на место и иди собираться.

— Не хочу.

— Тогда оставайся дома и наслаждайся нашим отсутствием, — раздосадованно бросила Мортиша, отправив уже отточенный взгляд полный разочарования, и вышла из комнаты.

Уэнсдей почувствовала лёгкую дрожь в руках. Отец, очевидно, что-то хотел сказать в утешение, но она сунула заколку ему в ладонь и выбежала вон.

Оказавшись в своей спальне, Уэнсдей плюхнулась на кровать и даже немного пожалела, что ей никогда не хотелось плакать. Настроение было как раз закатить истерику, но она не позволяла себе скатываться до подобных глупостей. Вместо этого она подошла к окну и стала наблюдать из-за занавески, как Ларч подогнал автомобиль, и вскоре в него забрались родители и брат. Проводив их взглядом, она почувствовала не сколько облегчение, сколько досаду. Но злость от того, что ей не доверяют и не желают воспринимать всерьёз быстро заглушила очередной порыв неуёмной совести.

Уэнсдей отвернулась от окна и сжала кулаки. Раз не желают рассказывать по доброй воле — она выяснит всё сама, тем более существовал надёжный способ узнать правду из первых уст. Правда, в этот раз ей придётся зайти гораздо дальше, чем она прежде себе позволяла. И Мортиша уж точно не обрадуется. Зато, если у неё получится, вместе с неодобрением она непременно заслужит её уважение и больше не позволит относиться к себе как к ребенку.

Представив, какие лица будут у родителей, когда они услышат от неё разведанную информацию и узнают, как ей удалось её заполучить, Уэнсдей почти улыбнулась.

Конечно, на пути было несколько препятствий: во-первых, разговор с мёртвыми не был простым ритуалом для того, кто не открыл в себе способность к ясновидению. Обычно Уэнсдей кривилась, когда бабушка Хестер ей твердила, что у неё превосходные задатки, но на этот раз они могли сослужить ей службу. Во-вторых, проведение ритуалов самостоятельно было под запретом, о чём ей напомнили не далее, чем сегодня утром. Но у любого правила есть способы обхода: одной ей всё равно не справиться, то есть технически она всё равно не возьмётся за дело самостоятельно. И чтобы поговорить с одной бабушкой, ей сперва предстоит разговор с другой.

В хрустальном шаре проявилось лицо Хестер, и она тут же расплылась в сдержанной улыбке.

— Рада тебя видеть, моя дорогая. Я уж подумала, твоя мать опять забыла, что мы с ней не разговариваем.

— Я по делу, — заявила Уэнсдей, не желая размениваться на прелюдии.

— Вся во внимании, — она одобрительно кивнула.

— Мне нужно поговорить с мёртвым.

Хестер подняла брови.

— У тебя дома провидец, который, не сомневаюсь, по первому зову всё для тебя организует. Или… А-а. Хочешь пообщаться с кем-то против её воли?

Она довольно усмехнулась.

— Н-нет. Не в этом дело, — Уэнсдей нервно сглотнула, а Хестер прищурилась.

— И с кем тебе понадобилось побеседовать, что ты пришла ко мне, явно в обход матери?

Уэнсдей отвела взгляд.

— Понятно. С кем-то из Аддамсов. Но мне, собственно, всё равно.

— Так ты мне поможешь?

Хестер задумалась.

— Ты знаешь, что без проявленного дара такое провернуть довольно сложно?

— Но можно?

Она пожала плечами и тихо прибавила:

— И небезопасно.

Уэнсдей обескураженно выдохнула: ну если ещё и бабушка Хестер начнёт ей твердить о самосохранении, у неё не останется родственников, к которым можно будет обратиться в случае чего. Кроме, пожалуй, дядюшки Фестера.

Вспомнив о его бесценных уроках по достижению желаемого, Уэнсдей решила прибегнуть к крайней мере:

— Наверное, ты права, — медленно проговорила она. — Мама запрещает мне самостоятельно проводить ритуалы. Думаю, она опасается, что у меня всё-таки откроется твой дар. Так что ей это жутко не понравится.

Уэнсдей затаила дыхание. Хестер поджала губы, затем закатила глаза.

— Ну ладно, слушай внимательно. Записываешь?

Уэнсдей кивнула и ухватилась за ручку. Она подробно расписала все этапы, о большей части которых имела общее представление, так как видела, как Мортиша проводит ритуал. Но исполнять его самостоятельно — совсем другое дело.

— И запомни: амулеты, заклятья, свечи, фимиамы — это самая простая часть, — наставляла Хестер. — Сложности начнутся, когда ты погрузишься в транс, потому что его контролировать почти невозможно. Особенно без практики ясновидения. Но не тревожься и следуй главному правилу: духи не любят, когда их преследуют. Если получится погрузиться — просто ожидай. Они придут, если пожелают.

— А если не пожелают?

— Ничего не попишешь, — Хестер пожала плечами. — Завершишь ритуал ни с чем. Если вообще сумеешь его начать — это мало кому удаётся без дара, хотя... как знать. Рановато, конечно, но, может, и проснётся. После первой попытки едва ли кто-то обходится без головной боли и тошноты, но этим тебя не испугать. Опасайся вот чего: видения и предзнаменования горазды дурачить. Не поддавайся, просто смирно жди.

— Спасибо, бабушка! — Уэнсдей была не в силах удержать восторг от предвкушения.

— Пожалуйста, дорогая. И учти: духи будут проверять на стойкость. А если в тебе дремлет истинный ворон… Пощады не жди.

С начальным этапом ритуала справиться оказалось не так просто, как Уэнсдей предполагала. Она тщательно заучила наизусть все этапы, подготовила и расставила свечи, стянула у матери подходящий амулет и ещё раз перепроверила всё раза четыре, прежде чем начать.

Усевшись на полу перед готовым алтарём и вытянув руку с подвеской, Уэнсдей заколебалась. Она знала, что хотя бабушка ей всё обстоятельно разъяснила, мама непременно разозлиться. Более того, это может привести к их очередной ссоре с Хестер. Но жажда знать правду, желание разоблачить недоговорки и доказать, что она сама чего-то стоит, подтолкнули Уэнсдей зажмуриться и начать заговор.

Рука быстро затекла, во рту пересохло, от многочисленных свечей глаза начали слезиться, но она упорно шла вперед. В какой-то момент напряжение стало рассеиваться, и её подхватила лёгкая эйфория. Уэнсдей помнила, что сидит на месте, но одновременно с этим неведомая сила неудержимым течением несла её вперед.

Завершив заклятье, она осторожно открыла глаза и поняла, что комната растворилась. У неё получилось.

Уэнсдей сидела на земле, холодной и будто пустой. Впереди маячила огромная чёрная тень, укрытая туманом. Вдали закаркал ворон. Стараясь не поддаваться радости, она принялась ждать.

Сверху зашелестели крылья, но она упорно не поднимала голову. Издали раздался задорный смех, но Уэнсдей, чуть дёрнувшись, осталась сидеть на месте. Потом рядом раздался вкрадчивый шёпот, такой манящий и ласковый. Она даже услышала в отдалении звуки скрипки. И вновь шелест крыльев. И громкие шаги, убегающие вдаль.

Но вдруг голос, шептавший ей неразборчивые напевы, сменился, словно кто-то подменил пластинку граммофона. Уэнсдей заёрзала. Слов было не разобрать, но ей стало неуютно. В этом неопределённом бормотании ощущалась угроза, будто сзади кто-то стоял с занесённой саблей. Предчувствие, что вот-вот свершится нечто непоправимое, неумолимо наступало. Сердце пустилось в отчаянный пляс.

Позади словно выдохнули в затылок, и её волосы встали дыбом. Уэнсдей тут же сковал ужас, она даже не была уверена, что смогла бы убежать, если бы это потребовалось. Но она непреклонно сидела и смотрела перед собой.

Вдруг всё оборвалось, и на одно бесконечное мгновение стало очень тихо. А потом, как вспышка молнии на чёрном небе, раздался душераздирающий женский крик. Уэнсдей почувствовала, как холод забрался ей под кожу и стянул каждую её косточку.

Она не выдержала и развернулась:

— Мама? — прошептала она.

Туман рассеялся, и Уэнсдей внезапно осознала, что всё это время сидела спиной к их семейному кладбищу, а тень перед ней была её родным домом. Вот только он выглядел так, словно жизнь покинула его не один десяток лет назад.

Вокруг не было ни души, даже вороны, казалось, оставили её и это опустелое место.

— Бабушка!

Уэнсдей поднялась на ноги, которые едва слушались, и заторопилась к её могиле. Та была на месте: "Дистопия Сомбра Соледад Аддамс". Она хотела прикоснуться к камню почувствовать его успокаивающую прохладу, но стоило ей поднести руку, как раздался оглушающий гул и земля дрогнула от мощного толчка.

Отпрянув, Уэнсдей поняла, что всё вокруг выглядит неправильно. Она знала на этом кладбище каждую тропинку, каждое надгробие, но среди знакомых памятников проступало то, чего быть не должно. На еле движимых ногах она подобралась к неизвестной плите.

— Дядя Фестер? — чуть выдавила она из себя.

Взгляд судорожно искал дату, но её перекрывали почерневшие сорняки. Уэнсдей хотела отодвинуть их, но вновь земля разразилась гулом, больно отдавшим по барабанным перепонкам.

Повернув голову и пытаясь вернуть равновесие, она увидела ещё одно неправильное надгробие, на памятнике которого восседало каменное изваяние кисти руки.

Уэнсдей зажмурилась, подавляя тошноту, и осела на землю.

"Это просто видение, — сказала она себе. — Мне надо отыскать бабушку, и тогда всё будет хорошо".

На подкашивающихся ногах она встала и зашагала вперёд, последним усилием воли заставляя себя отворачиваться от каменных плит, но они, как магнит, притягивали её взгляд.

Увидев имя Пагзли, Уэнсдей оступилась, и у неё вырвался то ли стон, то ли вой. Это место не просто давило, оно вытягивало из неё последние остатки воли, последние жизненные силы.

Она поняла, что они тоже здесь, гораздо раньше, чем подобралась к могилам. Два памятника, стоявшие поблизости, казались жутко далёкими друг от друга. Будто между ними пролегла воздушная стена времени и пространства, которой при жизни никогда не существовало. Имена родителей плыли перед глазами, то складываясь, то рассыпаясь.

Отчаянная надежда промелькнула в её спутанном сознании:

"Если это будущее, я просто буду где-то здесь. Я должна найти себя рядом с ними!"

Её страшно мутило, глаза застилала пелена, но она нашла в себе силы встать и принялась метаться между памятников, выискивая своё имя. И каждый раз, когда она к ним приближалась, её откидывало назад. Ноги казались бесполезными, каждая мысль причиняла боль. Ей захотелось забыться и потеряться в небытии. Без сил она упала на землю и поняла, что из её груди вырывается предсмертный крик.

На лоб упали обжигающие капли. Лицо мамы, холодное и решительное, возникло прямо над ней. Уэнсдей увидела, что это стекала кровь из пореза на её руке.

— Нет, мама!.. — едва выдавила из себя она.

— Тихо, — приказала ей Мортиша.

Уэнсдей поняла, что видение рассеялось.

— Гомес, подай тот флакон.

— Папа…

— Я сказала, тихо!

Она капнула в её приоткрытый рот горькую жидкость.

— Придержи её.

Руки отца подхватили её.

— Пей.

Ей влили что-то густое и дурно пахнущее. Она закашлялась. Что происходило потом, она помнила смутно. Казалось, мама бесконечно над ней возилась, то прощупывая пульс, то капая в рот очередную горечь. Уэнсдей покорно и без сопротивления всё принимала, боясь лишь одного: закрыть глаза и вернуться обратно.

Краем глаза она увидела, как Мортиша осела, и Гомес, осторожно уложив Уэнсдей на пол, придержал её. В потухающем сознании прозвучал обессиленный голос.

— Дорогой, в этом году словом точно будет терпение.

Очнулась Уэнсдей уже в своей постели, на краю которой сидел Гомес. Уэнсдей попыталась привстать, но её так затошнило, что пришлось упасть обратно.

— Иди-ка сюда.

Гомес бережно помог ей приподняться и всучил очередной стакан, на этот раз с обычной водой.

— Где она? — пролепетала Уэнсдей.

— В душе. Сказала, ей надо смыть с себя семь потов.

Уэнсдей опустила глаза.

— Ты здорово нас напугала.

Уэнсдей ни за что бы не призналась ему в том, что она и себя здорово напугала.

— Мама наказала выпить ещё и это.

Уэнсдей принюхалась.

— Она что, решила меня усыпить, чтобы лишить малейшего шанса её ослушаться?

Гомес улыбнулся.

— Боюсь, что так. Но тебе и правда нужен отдых.

Когда Уэнсдей очнулась в следующий раз, уже совсем стемнело. Она осмотрелась и, сперва никого не обнаружив, ощутила внутри болезненную пустоту, но потом с облегчением заметила в изножье кровати Вещь.

"Как ты?"

— Будто по мне протопталось стадо бизонов, а остатками полакомились три блохастые гиены.

"Сообщу, что ты проснулась".

Вскоре к ней зашла Дарла, измерила температуру и влила в горло очередной горький отвар.

— Твоя мать наказала оставаться в кровати и пребывать в полном покое. И никаких умственных нагрузок, — Дарла кивнула в сторону стопки книг на прикроватном столике. — Спать пока не захочется, но нужно отлежаться.

— Почему же она сама не поднялась и не насладилась законной возможностью мной распорядиться? — просипела Уэнсдей.

Дарла пожала плечами, заботливо разгладила её одеяло, забрала пустой стакан и вышла из комнаты.

Какое-то время Уэнсдей сидела на кровати и смотрела в потолок. Конечно, так было даже лучше: меньше всего ей хотелось выслушивать нотации об осторожности, пренебрежении здравым смыслом и инстинктом самосохранения.

Она зло выхватила верхнюю книгу и раскрыла её так резко, что корешок испуганно скрипнул. Но даже Вирджиния Вулф не могла поднять её дух. Строчки разъезжались, буквы уплывали, а головная боль усиливалась. Она наклонилась и уткнулась носом в страницы.

По краю сознания эхом прокатился истошный женский крик. Уэнсдей откинула одеяло и встала с кровати.

Мортиша, как и следовало ожидать, работала в оранжерее и подрезала усики непентесам. Уэнсдей была уверена, что мать услышала шаги, но не удостоила её и взгляда. Спустя мучительных двадцать секунд Мортиша, не оборачиваясь, спросила:

— Голова болит?

— Болит.

— Кости ломит?

— Ломит.

Она приблизилась, взяла её запястье, нащупала пульс, затем кивнула сама себе и вернулась к растениям. Уэнсдей обхватила себя руками.

— Ты злишься на меня?

Ей было тошно от того, насколько по-детски прозвучал этот вопрос. Мортиша ответила почти шёпотом:

— Злюсь.

Уэнсдей не справилась с комом в горле и стояла молча.

— Ты с полным пониманием своего проступка меня ослушалась и в одиночку взялась за сложный ритуал даже без проявленного дара ясновидящего.

— Не в одиночку. Бабушка мне всё объяснила.

— С ней у меня будет отдельный разговор.

— Она мне всё правильно сказала. Что нельзя поддаваться и сходить с места.

— Но ты ослушалась и её, — обессилено ответила Мортиша, опустив руки на стол и тяжело выдохнув.

В памяти Уэнсдей в очередной раз всплыл её крик из видения, и слова вновь потерялись.

— В этот раз ты зашла слишком далеко. У меня и в мыслях не было, что ты настолько ветрено отнесёшься к моим словам и просьбам.

— И что, меня ожидает наказание? — Уэнсдей постаралась удержать нотки сарказма в голосе.

— Ты сама себя наказала. Подобное пренебрежение осторожностью не проходит бесследно — минимум три дня лихорадки тебе обеспечено, а то и все пять.

— То есть я могу не ходить в школу какое-то время? — бесцветно ответила Уэнсдей, поражаясь благости своей участи.

— Не переживай, как только встанешь на ноги — я найду для тебя занятие. А сейчас возвращайся в постель. Обещаю, эта ночь не будет лёгкой.

Но Уэнсдей осталась стоять, ожидая сама не зная чего. Мортиша всё же подняла на неё взгляд, который полоснул не хуже шпаги.

— Я же знаю, как тебя раздражает, когда мать трясётся над тобой, не давая продохнуть. Вот и иди наслаждаться своим одиночеством.

Уэнсдей сбежала от неё настолько быстро, насколько позволили её слабые ноги, и спряталась в своей комнате. Вскоре к ней заглянул Пагзли.

— Эй, — тихо позвал он.

— Эй, — откликнулась Уэнсдей.

— Мама сказала тебя не беспокоить.

— Чего тогда пришёл?

— Но я же тоже беспокоюсь.

Она не ответила, стараясь отогнать навязчивые воспоминания о надгробных надписях.

— Мне уйти?

Она медленно помотала головой.

— Хочешь, включу какую-нибудь пластинку и посижу с тобой? Можешь сама выбрать, я не против.

Уэнсдей посмотрела на его встревоженную физиономию и коротко кивнула.

Как она вновь провалилась в сон — она и не помнила.

Сперва она обнаружила себя посреди вязкого и отчего-то сухого болота, в котором двигаться вперёд было решительно невозможно. Потом её выдернули из загадочной топи и усадили перед могильным памятником с её собственным именем. Она сама не поняла, почему это принесло несказанное облегчение.

Сон резко сменился. Она оказалась на краю леса, что окружал её дом, вот только перед ней стоял вытянутый камень, напоминающий на скамью, которого на их участке никогда не было. Гудел ветер, раздавался шорох распахнутых крыльев птицы, а затем отчётливые и такие знакомые шаги.

— Бабушка! — прошептала Уэнсдей и уже хотела развернуться, чтобы побежать навстречу, но потом замерла.

Стараясь не дышать, она послушно опустилась на землю около камня и ждала, ждала, ждала.

— Будешь сидеть на сырой земле — простудишься. По крайне мере, меня так бабушка учила. А тебя, мой паучок, вообще ничто не проймёт.

Уэнсдей выдохнула и открыла глаза.

Это была всё ещё бабушка, хотя выглядела она моложе, чем Уэнсдей её помнила. Её потусторонний силуэт окружало чуть различимое свечение, как от электрического разряда.

— Это сон или видение?

— Ты у нас ясновидящая, — рассмеялась она, — вот и скажи.

Уэнсдей покачала головой, в очередной раз лишившись дара речи. И что положено спрашивать в таких ситуациях? Как дела? Как там жизнь после смерти?

— Ты уж не медли — нам отведено не так много времени.

Дис опустилась на камень и жестом пригласила её занять место рядом. Уэнсдей медленно поднялась, боясь сделать резкое движение, и присела, не в силах оторвать от неё глаз.

— Чего тянешь?

Уэнсдей прикусила язык. Неужели всего полдня назад её всерьёз беспокоила какая-то заколка? И она решилась потревожить покой бабушки из-за подобной чепухи?

— Послушай, я разбираюсь в этих делах не так хорошо, как твоя мама, но раз нам с тобой удалось встретиться, значит, причина того стоила.

Напоминание о матери больно кольнуло.

— В общем… Сегодня я нашла в твоём ларце заколку. Японскую, с драконом. И надписью: "на память о побеге и обещании". Отец наотрез отказался мне рассказывать, что это такое, и я догадалась, что в ней сокрыта какая-то тайна его прошлого. Мама тут же явилась и взъелась за то, что я посмела его допросить. Они жутко боятся за свою репутацию.

Дис подняла брови.

— И как поживает их репутация, позволь спросить?

Уэнсдей насупилась.

— Грозит провалиться с треском глубже нашего подземелья.

— Вот как! В чём они провинились?

— Они мне не доверяют! Считают, что я недостаточно взрослая. Что не вижу, как они прячутся за своими масками беспечности и деликатности. Ты никогда такой не была. Всегда говорила честно и прямо, не боялась раскрывать правду. Ты всё делала правильно.

Дис склонила голову и прищурилась.

— В таком случае, хочешь, доверю тебе эту страшную тайну? Ну ещё бы, — она улыбнулась. — Она не о том, что сделал твой отец, а о том, что чуть было не сделала я.

Уэнсдей удивилась и умолкла в ожидании продолжения. Дис выдохнула.

— Это я однажды чуть не сбежала из дома.

— Как я тебя понимаю, — пробурчала Уэнсдей.

— Не понимаешь, детка.

Прочитав недоверие на её лице, она рассмеялась.

— Сказать по правде, в буйные подростковые годы мне доводилось становиться беглянкой. Но когда я вырвалась из-под родительского крыла, столь желанная свобода вскружила мне голову. Долгое время я была уверена, что ни на что её не променяю. Но потом родительское крыло меня накрыло с другой стороны. Я чуть не сбежала из дома, когда мне было хорошо за тридцать.

— Куда?

— В Японию. Заниматься научным проектом, который никак не совмещался с жизнью молодой матери.

Дис замолчала, смотря на неё прямо и решительно, с видом человека, ожидающего приговор, который она всё равно встретит с улыбкой. Уэнсдей размышляла об услышанном некоторое время, затем тихо спросила:

— Но ты осталась?

— Осталась. А твой дедушка подарил заколку и пообещал, что однажды отвезёт меня в Японию.

Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Внезапно вернулась и боль, и тошнота. Дис склонилась к ней.

— Ты судишь меня, потому что я была готова бросить моих маленьких мальчиков или потому что полагаешь, что я предала саму себя?

Уэнсдей неопределённо повела плечами.

— Ну, интересных проектов мне и здесь хватало, об этом не тревожься. Тем более, я предпочитала заниматься ими одна в своей лаборатории. И покидать дом, который полюбила всей душой, тоже не хотела. Но были времена, когда побег казался единственным спасением.

Взглянув на Уэнсдей, она печально улыбнулась.

— Не понимаешь? Видишь ли, первые годы материнства были для меня не такие уж и радостные. Долгое время я вообще не была уверена, что эта роль мне по душе или по плечу.

Уэнсдей почувствовала себя страшно потерянной и тихо спросила:

— А потом?

— Дети подросли, всё наладилось.

— А ты?

— А я сделала свой выбор.

— И не пожалела?

Она задумчиво склонила голову.

— О том, что осталась, — нет, не пожалела.

— Не понимаю. Мне всегда казалось, что папа и дядя Фестер тебя обожают.

— И я их тоже.

— И что ты была для них идеальной матерью.

Дис так рассмеялась, что Уэнсдей стало не по себе.

— Значит, я хорошо притворялась. Ну вот ты можешь представить, чтобы твоя мама хоть на миг задумала от вас сбежать?

— Она скорее прикует нас к себе, — проворчала она.

— Ну уж, не преувеличивай, мой свободолюбивый волчонок. Но с момента, как Тиш взяла тебя на руки, она ни секунды не сомневалась в выбранной роли. Я знаю — я видела.

Уэнсдей умолкла. Ей казалось, что её чувствами нагло манипулируют.

— Я поделилась с тобой мраком своего прошлого. А как там в настоящем? Что за страшная необходимость разоблачить своего отца, что ты аж ко мне пожаловала?

Уэнсдей посмотрела на свои сжатые кулаки и вспомнила, с каким разочарованием на неё взглянула Мортиша.

— Я не хочу на них злиться. Я понимаю, что они не специально. Но просто… Мне всё чаще кажется, что мы живём под одной крышей, но в разных мирах. Я хочу, чтобы они меня понимали.

— Ох, малышка, всем нам этого хочется. И маме твоей, и отцу. И мне. Хочется, чтобы поняли, что иногда хочется сбежать, не потому что не любишь, а потому что не осталось сил. Хочется, чтобы заметили заплаченную цену и жизнь, которую никогда не возвратишь. Хочется, чтобы твоё дорогое чадо хоть на мгновение перестало на тебя дуться, потому что ты всего лишь о нём заботишься. Мы все не идеальны. И всем порой бывает трудно.

Уэнсдей ощутила себя потерянной.

— А мне что делать?

— Не знаю, моё сокровище, но верю, что ты разберёшься. А мне пора. Разговоры с живыми так утомляют — не представляешь, — она закатила глаза.

Уэнсдей хотела ей ответить: что ещё как представляет, но туман начал сгущаться, а потом внезапно рассеялся.

Она поняла, что лежит в своей кровати, уткнувшись взглядом в стену. Сердце бешено колотилось, постепенно приходило осознание произошедшего.

"Не может быть, — с ужасом подумала Уэнсдей. — Это не может быть из-за него".

Она зажмурилась и попыталась восстановить дыхание. Она и раньше-то не стремилась открыть в себе дар, а уж теперь…

Когда сердце вошло в нормальный ритм и давление в барабанных перепонках поубавилось, она различила размеренное дыхание за своей спиной. Обернувшись, она увидела Мортишу, крепко спавшую в кресле рядом с ней.

Уэнсдей привстала и уже было хотела её окликнуть, чтобы отправлялась спать в кровать, но слова так и не слетели с её губ.

Она медленно поднялась, неслышимо прокралась к шкафу и взяла с верхней полки тёплый плед. Аккуратно укрыв маму, Уэнсдей забралась обратно под одеяло.

Спокойное дыхание поблизости, размеренный стук своего сердца, свист далёкого ветра — это было всё, что ей хотелось слышать. Уэнсдей повернулась к стене и укрылась одеялом с головой.

"Нет у меня никакого дара. Разговор состоялся, потому что она была рядом".

1) Моя буря(исп.)

Вернуться к тексту