Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Балаково, 28 сентября 1805 года

Пишу на волжском берегу, устроившись на бревнах. Дарси рядом, на своем складном стуле, делает очередной карандашный набросок. Нас обступила толпа крестьянских детей, которые хихикают и перешептываются между собой. Дарси словно не замечает, и продолжает рисовать. Тут и вправду красиво: уходящая вдаль широкая река, волны бьются о крутой правый берег, а на нашем, левом берегу, за домами расстилается степь.

Возьму пример с Дарси и буду писать, не обращая внимания на местных детей. Когда те смыкаются вокруг нас кольцом, Пул с Фёдором их разгоняют. Но ненадолго, вскоре мы снова сидим в окружении. В конце концов, что дурного в том, что ребятишкам мы интересны? Глупо обижаться и смущаться из-за наивного детского любопытства.

Нам пришлось сделать остановку, потому что у дощаника, по словам Аршинова, "разошелся паз от того, что налетели на топляк". Что означает, что затонувшее в реке бревно повредило доски обшивки. Этот перевод с русского на русский мне сделал Фёдор. Здесь говорят на своем языке, с сильным нажимом на "о", а слова употребляют такие, что порой я себя чувствую иностранцем вроде Дарси.

Аршинов ещё порадовался, что впереди Балаково. По его словам, село славится плотниками, потому что туда сплавляют лес с Камы.

В Балакове дощаник вытянули на отмель, и за него принялись те самые местные плотники. Аршинов нанял небольшую артель: в хороших рубахах, крепко подпоясанные и какие-то хмурые — если и улыбнутся иной раз, то только между собой. Походили вокруг дощаника, постучали по доскам обухами и коротко о чем-то поговорили с Аршиновым. Потом один принялся тесать доску, ловко орудуя топором, другой полез под бок судна, а третий поставил на огонь котелок со смолой. У них и мальчишка был, такой же хмурый, как они; они его куда-то отправили. Нас с Дарси они словно не замечали вовсе. Я недоумевал, чем мы их обидели, пока Фёдор мне не пояснил: "Они раскольники, барин, им с нами смешиваться вера не велит".

Я вспомнил, что когда отец Кондратий сошел на берег, почти никто в толпе не крестился и не стягивал шапки. Смотрели слегка в сторону, словно не видя. Я еще подумал, что как-то странно, ведь простонародье славится набожностью. В Сенгилее на вечере у городничего гости подходили отцу Кондратию к руке, а в Усолье мужики крестились и кланялись в пояс. Нет, про Усолье лучше не вспоминать...

Оказалось, что Балаково — село удельное, а раскольникам здесь жить дозволено ещё со времён покойной государыни. И живут они, судя по виду села, неплохо. Большая пристань, много торговых судов, в самом селе крепкие избы и тёсовые крыши. Есть и церковь, хотя, по словам Фёдора, раскольники в нее не ходят и даже чуть ли не плюются, проходя мимо.

Так что село зажиточное, но какое-то невеселое, суровое даже. Впрочем, когда вспоминаю, чем кончилось усольское веселье, думаю — может, так и лучше?

Усолье продолжает ныть, как больной зуб. Дарси в тот вечер был в ярости, и отец Кондратий с трудом отговорил его писать графу Орлову. Впервые видел, чтобы он вышел из себя. Но из-за чего? Из-за овец! Видите ли, в Усолье с мериносами обращаются неправильно, отчего у них гниют копыта и портится шерсть. Его возмутило, что тамошние собаки лают на овец. Это бесхозяйственность и мучение невинных животных! Попытался вообразить собаку, которая не лает, и не смог, но с англичан станется отучить животное от его природного поведения.

При всем его гневе, люди Дарси, казалось, совсем не волновали. Отец Кондратий ему объяснил, что у Фомина нет выхода: климат здесь суровый, он не может, как в Англии, держать овец в легком загоне и кормить турнепсом. Они падут, и он будет в ответе. И здесь и волки есть, и медведи. Собаки нужны, чтобы охранять стадо, а не просто водить овец.

Дарси, немного успокоившись, графу писать передумал, в основном потому, что отец Кондратий его убедил: даже если Фомина выгнать, следующий управитель будет поступать ровно так же. Дарси смирился и снова заледенел.

Если бы я так мог! Но я не могу. Всё вспоминаю несчастных девушек и надменное лицо их мучителя Фомина. И в душе начинаю говорить ему самые резкие и злобные слова и не могу остановиться. И о чем бы ни начинал думать, возвращаюсь к одним и тем же вопросам. Отец Кондратий объяснял Дарси, что Фомин отвечает за хозяйство перед графом, он не может позволить себе жалости, потому что тут же лишится места. Для девиц это беда, для него самого неизбежно, потому что ему надо поддерживать порядок в большом имении. Но Фомин привык к власти и развращен ею. Это дурно, но как это исправить? Он ведь поставлен графом, то есть наказывать надо графа Орлова? Но за что? За то, что он хочет улучшить свое хозяйство? Если бы не хотел, если бы махнул на него рукой, было бы лучше его крестьянам? Они живут в хороших избах, сыты и одеты. Было бы им лучше с другим, не таким строгим хозяином? Может, брат той девушки действительно заслужил рекрутчину, и я вмешался зря? А в солдатах он перестанет пить и будет приставлен к делу... Я хотел исправить зло, но только его умножил.

Потом подумал, что так всегда и со всеми. Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что-то. И получается, что у дурного поступка всегда есть оправдание. Но что тогда дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем? Столько вопросов, и ни одного ответа.

Дарси их даже не понимает. Ему еще в детстве дали все ответы и ему ни разу в жизни в голову не пришло в них усомниться. Фомин привел его в ярость как плохой хозяин, а не потому, что закоснел в гордыне и не жалеет людей, которыми поставлен распоряжаться.

Нет, больше не могу. Пойду, прогуляюсь по селу. Может, хоть так отвлекусь от своих несчастных мыслей.

* * *

Имел поучительный и длинный разговор с отцом Кондратием. Встретил его на главной улице села: грязной и косой, и он позвал меня в пристанный трактир пить чай. Оказалось, что там есть помещение для чистой публики. Кондратий велел подать самовар, к нему принесли разных закусок. Может, у сенгилейского и самарского городничего стол был богаче, но и в этом трактире пироги с вязигой оказались очень вкусны: сам не заметил, как доел один почти что в одиночку.

Пока пили чай, пожаловался отцу Кондратию, что после Усолья все вокруг представляется мне запутанным, бессмысленным и отвратительным. Тот усмехнулся и сказал: "А ведь вам это нравится, Пётр Кириллович. Получаете удовольствие от страдания?"

Я задумался, и понял, что да, действительно испытываю какое-то раздражающее наслаждение. Мне стало стыдно, и от стыда я резко ответил:

— Мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы, отче, вряд ли поймем друг друга.

Но отца Кондратия так просто было не унять. Он, улыбаясь, сказал:

— Зачем же сразу о мироздании? Вы пытаетесь постигнуть умом все разом, а одному человеку это не под силу. Иные вещи и вовсе постигаются не умом, а жизнью.

Я опять не удержался и не без яда заметил:

— То-то вы с Дарси вечно препираетесь о Предопределении.

Отец Кондратий рассмеялся:

— Грешен, люблю философские диспуты. И Дарси любит, только с жизнью не путает. А вы хотите построить такую систему, чтобы всякий ваш шаг заранее был ею оправдан. Поэтому ни шага сделать и не можете.

Я спросил, как же он тогда живет, тем более, будучи лицом духовным: он ведь должен каждый свой шаг соизмерять с Божьими заповедями, а он в Усолье отговорил Дарси от заступничества за малых сил.

Отец Кондратий спокойно объяснил:

— От такого заступничества малым сим стало бы только хуже, потому и отговорил. А живу я, как учили святые отцы: с рассуждением. Помню, что врачевство для одного, для другого отрава, а иной раз одно и то же может быть врачевством вовремя, и отравою не вовремя.

Должно быть, я посмотрел на него, несколько опешив, потому что он пояснил:

— Это не я, это из наставления монахам преподобного Иоанна Лествичника. Не ожидали, что в богословском труде может оказаться что-то дельное?

Я смущенно признался, что богословских трудов вовсе не читал, потому что мои учителя считали их пустым суеверием.

Отец Кондратий отпил чаю (чашку он держал элегантно, точно в салоне, и я в который раз подумал: где он успел освоить светские манеры?) и сказал:

— Беда ваших учителей, как и ваша, в том, что вам мало светских наук, и вы пытаетесь на их основе создать науку, объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Какова гордыня! А у преподобного Иоанна цель иная: научить различать истинно доброе от того, что противно доброму. И не впадать в соблазн, думая, что мы уже достигли цели и живем богоугодно.

Я заметил, что впасть в такой соблазн мне не грозит. Я свою мерзкую, праздную и развратную жизнь ненавижу.

Отец Кондратий без всякого сочувствия ответил:

— И опять гордыня! Не такой уж вы великий грешник, Пётр Кириллович. В укорении самого себя тоже надо знать меру и применять рассуждение. Вот я знаю, что от природы не наклонен к кротости и смирению, и мне себя надо насильно принуждать, и за собой смотрю. А вы с Дарси своих пределов не знаете. Он считает, что все делает правильно, а вы, наоборот, что неправильно. Он, не рассудив, возьмётся устроить чужую жизнь по своему понятию о добре; вы же, не рассудив, увидите, что всего зла не исправить, и отступитесь и от того малого добра, которое вам дано сделать. Без рассуждения ревность к добру становится своеволием, а сострадание — унынием.

Он усмехнулся и добавил:

— Дьявол каждому кроит одежку по его размеру, Пётр Кириллович, хоть вы в него и не верите.

Я вздохнул. Умом я понимал, что совет отца Кондратия был хорош. Вот только как отличить даже малое добро от малого же зла?

Тут на чистую половину заглянула торговка баранками и стала визгливым голосом предлагать свой товар. Я подумал: если куплю у нее баранок за пару копеек, это будет малое добро? Но зачем ей нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?

Пока я думал, Кондратий подозвал торговку и купил у нее связку баранок. Та кланялась, благодарила и попросила у батюшки благословения. Тот с присущим ему изяществом благословил. К торговке уже с грозным видом приближался половой, так что она торопливо ушла.

Отец Кондратий вздохнул и сказал:

— Засиделись мы с вами, Пётр Кириллович. Дарси, думаю, уже все дорисовал и гадает, куда мы делись.

Мы вернулись к дощанику, который плотники уже успели поправить. Дарси действительно дорисовал свой пейзаж и медленно и старательно расспрашивал детей, как называются утесы на другом берегу, кто там живет и чей там перевоз. Те дичились, хихикали над его выговором, но один, самый смелый, отвечал довольно бойко. Дарси велел Пулу выдать смельчаку несколько кусков сахару и сказал, что надеется, что тот их честно поделит. Дети удалились с подарком, галдя, как галчата. Дарси поднялся на ноги и мы пошли к дощанику.

Завтра плывем дальше, к Саратову. Что-то нас там ждет? От разговора с отцом Кондратием моя тоска несколько улеглась. Может, и правда, если каждый будет делать малое добро, мир в результате станет лучше? Только как уговорить людей объединиться для такого делания?