Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

В Москву,

в дом Его Сиятельства

графа Ильи Андреевича Ростова,

горничной девке Катерине Ивановой

Любезная моя жена Катерина!

Мы уже в Саратове. Город большой и богатый, ведут торговлю хлебом и рыбой. Тут всякого народу полно: не только татары с армянами, но и всякие немцы. И всех сразу видать: татары в колпаках, армяне в бараньих шапках, а немцы одеты чисто, по-господски. Немцы живут зажиточно, в Немецкой слободе уже вторую церкву построили, дома крепкие, улицы чистые и цветы высажены по палисадникам. Есть и совсем странные люди, мордва из дальних лесов. Мужиков от наших не отличить, а вот бабы ходят в белых рубахах, шитых красным, и вся грудь в бусах да медных деньгах. И, говорят, до сих пор у себя в лесу пням молятся.

Мы в Саратов приплыли из Самары, а до того были в Усолье, поместье графа Владимира Григорьевича Орлова. Натерпелся я там страху! А все из-за барина Петра Кирилловича, всё ему неймется. В Симбирске в монастыре свалился в реку, всей братией вытаскивали. Господин Дарси тоже помогал, вымок до нитки, хорошо, игумен велел сразу растопить баню.

В Симбирске к нам присоединился монах, отец Кондратий. Молодой, а уже у игумена келейником, и сразу видно — до пострига был из больших господ, и не век ему в этом монастыре вековать. Послан в Астрахань к тамошнему владыке по разным монастырским делам. С господином Дарси ведет благочестивые беседы по-немецки и по-французски. Пётру Кирилловичу их разговоры не интересны, так отец Кондратий с ним больше шуткой, но при этом присматривает. После Усолья особенно.

В Усолье тамошний управитель, Василий Фомин, господина Дарси принял со всем почтением, поселил в конторском доме, у них там комнаты есть для гостей.

Пётр Кириллович всё восхищался графским попечением о своих людях. Так и заявил господину Дарси, что графские крепостные живут не хуже, чем мужики во Франции, а может, и лучше, потому что те сами крутятся, а об этих Его Сиятельство заботится. Даром, что сам граф никогда в Усолье не бывает, а живет в подмосковной.

Про французских мужиков не скажу, но забота графская и правда видна. Не буду хулить, избы крепкие, выстроены по линеечке. Школа есть, учат на конторщиков. И больница в два этажа с доктором-немцем. На пристани и заливных лугах народ копошится, все при делах и всюду приказные люди. Кто верхом, кто так, пешком и при нагайке. Потому что все, кто при усадьбе, на месячине. Это и сразу видно: избы крепкие, а своего хозяйства при них нет.

А так тут трехдневная барщина, понимают, что людей мытарить толку не будет. И на оброк отпускают, если граф считает, что выгодно. Но половина вотчины пристроена к разным графским заведениям, тут уж никакой вольности нет и всякая душа посчитана.

Это мне все конторщики на следующее утро рассказали, пока господин Дарси овчарни ходил смотреть. Он за тем и приехал. Конторщикам особо болтать со мной было недосуг: у них обыскные ведомости по деревням перед переселением сводят, Его Сиятельство распорядились на левый берег еще мужиков вывезти.

Отец Кондратий с утра отправился в церковь, у него к настоятелю было от игумена поручение. А Петр Кириллович остался один. Устроился на солнышке, пил да закусывал и смотрел, как девки на лугу хороводы водят. Василий Тимофеевич (так Фомина зовут) расстарался: ему надо, чтобы в Москву графу было доложено, что принимали хорошо и в делах полный порядок.

Я раз из конторы выглянул, смотрю, Петр Кириллович уже на лугу с девками хороводится. Они ему глаза завязали и давай в салки играть. Понятно, нарочно поддаются, дают себя ловить. А он и рад.

Потом Федора Иваныча подозвал, стал девкам мелочь раздавать. И всё бы обошлось, если бы он не принялся расспрашивать, кто такие и откуда. Мне потом Фёдор Иванович рассказал. Одна девка возьми и ляпни: дескать, из ближней деревни, а Василий Тимофеевич собрался ее брата в рекруты сдать, вне зачёта. Так может добрый барин заступится?

С девкой-то всё понятно, тут за соломинку ухватишься. Но Петру Кирилловичу бы сообразить, что нечего в дела управителя лезть. Не им поставлен, не ему судить. Куда там! Головой закивал и сказал, что поговорит. Тогда и другие девки осмелели и стали просить. Одна за отца, другая за жениха, третья вообще в ноги кидается и умоляет, чтобы не переводили на шерстяной двор, шерсть мыть и чесать — мать больная. Петр Кириллович стал ее поднимать, утешать, обещать разобраться. Девки совсем осмелели. А мимо мужики ходят: кто с пристани, кто с конного двора, кто так, мимо. Услышали, подошли, шапки сняли и стоят.

Я как раз глянул в окно и тут же на крыльцо выскочил. Потому что одно дело бабы: поплачут, выговорятся да и разойдутся. А вот мужики здесь прежнее помнят. Самозванца в здешних местах с хлебом-солью встречали, а тридцать лет — не век.

Пётр Кириллович за границей рос, куда ему понять. Тут подходит сам Василий Тимофеевич с приказчиком и конным объездчиком и спрашивает, что за сборище. Все стоят, молчат. Пётр Кириллович начал ему объяснять, что вот, люди жалуются, особенно вот эта девица, у которой брата в солдаты сдают. Он, как разволнуется, начинает шепелявить, да еще и выговор этот его французский, не сразу и поймешь. Василий Тимофеевич ему говорит, что сдают по графскому распоряжению, потому что мужик пьющий и негодящий. Девка выть, подружки подхватывают, а мужики все молчат. Василий Тимофеевич им велит расходиться, а они стоят. У меня сердце так вниз и ухнуло. А Пётр Кириллович все не понимает. Василий Тимофеевич велит зачинщицу вести в контору, та рыдает. Приказчик ее ухватил за плечо, как полагается, а Пётр Кириллович его руку отвел. А он мужчина крупный и сильный, приказчик аж пошатнулся. Все так и ахнули, объездчик за нагайку схватился, мужики вперед подались, и быть бы беде, если бы не отец Кондратий.

Кому ума хватило за ним послать, не знаю, но прибежал из церкви, ряса развевается, Пётру Кирилловичу по-французски бросил: "Прекратите! Вы их губите!", а мужиков весело так спросил: "Что это у вас, братцы, крестный ход без икон или сход без старосты?"

Вроде немного отпустило, а тут и господин Дарси подошел с главным овчаром, немцем. Господин Дарси шутить не стал, но сразу всё понял. И говорит Василию Тимофеевичу по-русски, медленно, но очень вежливо. Что господин Безухов ошибся по незнанию местных порядков, и что в распоряжения Его Сиятельства они вмешиваться не будут, потому что господин Фомин, конечно, разберется сам и по справедливости: он, дескать, уже успел убедиться в его распорядительности. Василий Тимофеевич поклонился, поблагодарил, велел девку отпустить и всем расходиться. Так что обошлось.

На следующий день ездили любоваться на Волгу с горы Светёлки, потом господин Дарси опять овцами занялся, а отец Кондратий с Пётром Кирилловичем пошел больницу осматривать, но уж глаз с того не спускал.

А назавтра уехали наконец. И слава Богу. Не скоро я усольскую вотчину забуду. Так-то грех жаловаться, Василий Тимофеевич распорядился, чтобы со складов провизию в дорогу выдали, со мной говорил любезно, но видно было, что часы считает.

Вот такие у нас дела. Теперь Пётр Кириллович ходит как пришибленный. Жалко его, добрый ведь. Только доброта без разумения хуже злости.

Письмо отправляю с оказией с купеческой баркой до Нижнего, а оттуда обозом в Москву. Возчику дай пятиалтынный, чтобы не зря старался.

Если кто спросит, говори, что в Усолье принимали ласково, кормили сытно, графское хозяйство богатое, а больше ты ничего не знаешь.

За сим кланяюсь тебе и Татьянке. Господь даст, доберемся до Астрахани. Письмо твое надеюсь там получить.

Твой муж Иван