Тридцать и один день октября (джен)

29 октября, 2016 г.

Впервые за несколько недель выглянуло солнце. Под яркими непредвиденными лучами бездумно и беззаботно парили пылинки.

Вещь выполз на солнечный блик посреди комнаты, забыв о том, что ультрафиолета он старался избегать, и лениво распластал пальцы. Минуты теплоты и покоя ползли вместе с тенью, которая подкрадывалась исподтишка, следуя по деревянным доскам за восходящим солнцем.

Далёкий бой часов напомнил о том, что утро было в самом разгаре. Сбежав по лестнице, Вещь чуть не попал под ноги Пагзли.

— Я опять проспал! — на ходу бросил тот.

Они наперегонки помчались в столовую, где остальное семейство уже было в сборе.

Гомес энергично поприветствовал их взмахом ножа, Мортиша ласково улыбнулась, Уэнсдей лишь покосилась. Вещь вскарабкался на стол и присел рядом с миской с маринованным халапеньо. Прежде он нечасто захаживал в столовую, но теперь присутствовал почти на каждой семейной трапезе.

— Уэнсдей, вам в школе ещё не сообщили, когда пройдёт Рождественский концерт для родителей?

Уэнсдей неопределённо повела плечами вместо ответа. В последнее время она нечасто разменивалась на слова.

— Двадцать второго декабря, мама! — ответил за неё Пагзли.

— Я сказала учительнице, что не буду выступать.

Гомес удивлённо поднял брови.

— Но mi bombita⁽¹⁾, твоя игра прекрасна как никогда! Пусть все услышат, какая ты у нас талантливая.

— Я больше не буду играть на публику, — угрюмо произнесла Уэнсдей.

Гомес переглянулся с Мортишей. Вещь знал, что они тоже вспомнили о её последнем выступлении, блестящем и пронзительном, которое прошибло на слезу даже самую закостенелую душу. Разве что сама Уэнсдей не плакала.

Завтрак завершился в тишине, нарушаемой скрежетом ножей, стуком вилок и скрипом стульев.

Вскоре Ларч увёз детей в школу, Мортиша направилась в оранжерею, а Гомес в свой кабинет. Вещь по обыкновению последовал за ним.

— Сегодня не так уж много дел. Постараюсь расправиться с ними поскорее, чтобы мы успели до ланча поиграть в гольф. Ты в деле?

Вещь подпрыгнул на ходу, показав ему большой палец, но от его внимания не ускользнуло, что когда они проходили мимо кабинета Ланиуса, Гомес отвернулся.

Как и следовало ожидать, дела заняли больше времени, чем они рассчитывали. В первую очередь потому, что Гомес то и дело замирал, уставившись в одну точку. Последние месяцы он стал ещё более рассеянным, казалось, он пребывал в небытие и лишь иногда от него пробуждался.

Мортиша, напротив, всё больше предавалась рутине. Когда Вещь подсматривал за её работой с растениями, ему казалось, что она так сильно погружалась в процесс, что вопреки своему острому чутью становилась невосприимчива к окружающему свету.

Пагзли отчаянно хотел веселиться. Он стал шумным и назойливым, постоянно отвлекал родителей и желал, чтобы сестра всё делала вместе с ним.

Уэнсдей, и прежде обитающая в своём потустороннем мире, ныне окончательно замкнулась в себе. Она всегда была чрезвычайно серьёзным ребёнком, но теперь разменивалась на сдержанную улыбку только в самых крайних случаях.

Вещь просто был рядом с ними, хотя и ему было тяжело.

Когда в конце апреля умерла Дистопия Аддамс, он несколько недель передвигался, не чувствуя ничего под своими пальцами. Возможно, мир и не лишился своей субстанции, но энергия жизни на некоторое время его определённо оставила.

Он помнил, как одной бессонной ночью расслышал страшный вой. Прибежав на звук, он понял, что это плакал Гомес у Мортиши на руках. Она тоже плакала, но тихо, пока никто не видит.

Пагзли, проходя мимо портрета бабушки, остановился и со слезами на глазах попросил его не забывать. Он тоже плакал: и на похоронах, и однажды ночью, когда пришёл в комнату к Вещи в поисках бабушкиного подарка на прошлое Рождество, который он потерял два года назад. И ещё несколько раз, но всегда неожиданно, словно его мир детских забав пронзала молния горечи.

Уэнсдей не плакала. Но она, и без того маленькая и хрупкая, сильно осунулась, а её чёрные глаза казались совершенно огромными. Часами пропадая в комнате для занятий музыкой, она как будто хотела только одного — чтобы её оставили в покое. Ничего не выражающее лицо покрылось маской безразличия, а в речь всё чаще просачивались едкие слова.

Ланиус превратился в тень. Он стал плохо слышать, и никто не мог понять, когда он нарочно не отзывается, а когда и правда не мог ничего разобрать. Он слонялся по дому, не понимая, где находится, в июле слёг с лихорадкой, а в конце августа его не стало.

— Я понимаю, правда, понимаю, — говорил Гомес, сжимая руку Мортиши, пока слёзы скатывались с кончика его носа. — Я понимаю, почему он не мог жить без неё. Но мы… А как же мы…

Она гладила его тёмные локоны и хранила молчание.

Потом в доме стало неестественно тихо. Только Пагзли иногда нарушал нездоровую тишину оглушительным взрывом петард или замкнутым аккумулятором.

— Ты не даёшь мне заниматься! — вышла из себя Уэнсдей, когда Пагзли взорвал лампочку в коридоре рядом с её комнатой. — Мама! Почему вы не запретите ему сводить меня с ума?!

Мортиша удивлённо подняла брови, словно и не слышала оглушительного треска.

Вещь тогда впервые поймал себя на мысли, что связи, которые казались прочнее вольфрамового троса, если не прохудились, то намертво заледенели. Неудивительно, что октябрь был уже на исходе, а ни одного духа так никто и не расслышал.

— Это потому что Пагзли их всех разогнал, — ворчала Уэнсдей. — Я ни одной ноты не слышу из-под своего смычка.

— Потому что он скрипит как больная кошка, — сказал Пагзли и выдавил из себя противный звук.

— Слушайте, и они придут, — отстранённо сказал Гомес.

— Они же не забыли про нас? — испугался Пагзли.

— Я бы про тебя с удовольствием забыла.

— Уэнсдей, — резко ответила Мортиша, — если ты будешь так разговаривать с братом, к нам точно никто не придёт.

Уэнсдей насупилась и умолкла.

Гомес не успел покончить с делами до ланча, и Ларч принёс ему поднос с едой в кабинет. Вскоре к ним заглянула Мортиша.

— Дорогой, я отлучусь в город ненадолго.

Гомес поднял на неё уставшие глаза.

— Что-что?

— Говорю, Ларч отвезёт меня в город. Заодно заеду забрать детей из школы.

— Да, конечно, — пробормотал Гомес.

Она улыбнулась, подошла у нему и нежно поцеловала.

— Может, тебе стоит подняться наверх и немного поспать? Я знаю, что прошлой ночью тебя опять мучала бессонница.

— Да, пожалуй, — согласился он с ней.

— Я скоро вернусь.

— Тиш, — окликнул он её уже у двери. — Ты не думаешь… Может, мы что-то делаем неправильно?

— Что, mon cœur⁽²⁾?

— Осталось три дня. А что если… Если они и правда не придут?

Она ласково посмотрела на него.

— Пять лет назад они пожаловали в самый последний день. Придут.

— Да, но тогда всё было иначе, — он осёкся и отвернулся.

— Дорогой, ты же знаешь, что духи не любят, когда их преследуют. Даже самые близкие.

— Знаю, — пролепетал он, глядя в окно.

— Может, мне остаться?

— Нет-нет. Не беспокойся. Я действительно собираюсь прилечь.

Вещь удостоверился, что Гомес заснул, и направился в гостиную, откуда он мог наблюдать за подъездной дорожкой. Солнце вновь укрыли неумолимые тучи, тонкие сосны вдали гнул безжалостный ветер.

В гостиной было тепло. Вещь обернулся на алтарь, где на самом почётном месте стояли два красивых портрета, но впервые надвигающийся День Мёртвых казался не праздником, а испытанием. Это время памяти, жизни, единства и радости омрачалось раной, которая не успела затянуться.

— Гомес, я должен уехать, я просто больше этого не вынесу, — сказал Фестер после похорон отца.

Он оставался с ними с середины весны, пробыв в родном доме дольше, чем за последние тридцать лет. Но потом поделился с Вещью, что стены теперь только и кричат ему о том, что он утратил.

— Ты приедешь на День Мёртвых? — глухо спросил Гомес.

— Обещаю. И на твой день рождения загляну.

Гомес кивнул и не стал спорить. Вещи показалось, что он и сам был бы не прочь составить брату компанию.

Вещь спрыгнул с подоконника, приблизился к алтарю и устроился на пуфе напротив.

Как-то раз после неудавшейся вылазки с Фестером он сломал себе три пальца. Было страшно больно, и Дистопия, сменяя ему повязку, сказала:

— Знаешь, меня бабушка в детстве учила: всё, что нам в жизни даётся — либо подарок, либо урок. Подарки приносят радость, а вот уроки бывают неприятными. Но просто так ничего не происходит. А если урок мы выучили — в конце нас обязательно встретит награда.

Вещь вспомнил эти слова, наблюдая украдкой, когда Гомес плакал на руках Мортиши. И когда Уэнсдей смотрела из окна своей комнаты в сторону кладбища, думая, что её никто не видит. И когда Пагзли доверчиво его заверял, что бабушка и дедушка обязательно придут на День Мёртвых и подарят ему много подарков и конфет.

Он смотрел и не понимал, какой урок может следовать из их горя, и уж тем более, какая награда ожидает их в конце.

"Нет, в жизни всё далеко не так однозначно", — печально думал он.

Гомес спустился только к ужину, сонный и помятый.

— У нас сегодня индейка, — сказала Мортиша. — Положить тебе, дорогой?

Он шумно отодвинул стул и устало плюхнулся.

— Я проспал всё на свете. Придётся после ужина завершить утренние дела.

— Не страшно, вечер только начался. А я всё равно планировала продолжить подготовку к празднику.

Поужинав, Гомес сразу удалился в кабинет, пообещав, что присоединится к ним как можно скорее, а Мортиша с детьми направились в гостиную. Уэнсдей помогала матери готовить резные украшения для надгробий, Пагзли притащил мелки и уселся рисовать в дальнем углу. Вещь занимался починкой маленьких светильников, которые следовало расставить на кладбище.

— Спасибо, дорогая, — улыбнулась Мортиша, когда они закончили работу, и ласково провела пальцем по её щеке. — Пойду сразу передам Ларчу.

Она грациозно удалилась.

Уэнсдей уставилась на Пагзли.

— Что ты там рисуешь?

— Секрет, — хитро сказал он.

— Покажи!

Она встала и стремительно направилась в его сторону. Пагзли накрыл лист ладошками, но Уэнсдей успела подсмотреть.

— Светлячки?

— Ну ладно, — Пагзли поманил её ближе. — Я раскрою тайну, но только тебе. Знаешь историю про кладбищенских светлячков?

Уэнсдей коротко кивнула, и её лицо резко помрачнело.

— В День Мёртвых бабушка и дедушка к нам вернутся! — заявил он с лихорадочным блеском в глазах.

— Они не вернутся, — отрезала Уэнсдей.

Пагзли раздражённо вздохнул.

— Ну не просто так. Они превратятся в светлячков.

— Глупости.

Он перестал улыбаться. Вещь отложил инструменты и подошёл к ним.

— Мне бабушка рассказывала.

— Мне тоже. Это сказки для детей.

— Не сказки! — Пагзли вскочил на ноги. — Они прилетят и будут праздновать с нами!

— Это так не работает, — твёрдо сказала Уэнсдей.

Вещь попытался привлечь её внимание, но она сделала вид, что не заметила.

— Ты что не хочешь, чтобы они вернулись?! — голос Пагзли срывался, в его глазах стояли слёзы.

— Они не вернутся. Мы их похоронили. Ты сам видел.

— Замолчи.

— Ты уже не маленький и знаешь, что если труп предали холодной земле, это значит…

— Замолчи!!! — завопил Пагзли.

— Это значит, что…

Пагзли закрыл ладонями уши и издал такой истошный вопль, что Вещь удивился, как из окон не вылетели стёкла. Уэнсдей попятилась и уставилась на брата. Вещь подбежал к Пагзли, но тот отпихнул его ногой, продолжая кричать. Вскоре в комнату вбежали Гомес и Мортиша.

— Я ничего не сделала, — пробормотала Уэнсдей, избегая их взгляда. — Я…

— Замолчи, замолчи, замолчи!!!

— Но…

Пагзли закричал ещё громче и пронзительнее. Лица Гомеса и Мортиши застыли в абсолютном шоке.

— Милый, что случилось?

Мортиша протянула к нему руки, но Пагзли отпрянул.

— Ненавижу! — взвизгнул он. — Ненавижу её!!!

Гомес повернулся к Уэнсдей, которая словно остекленела.

— Что стряслось?

Уэнсдей вжала голову в плечи и открыла было рот, но Пагзли опять закричал:

— Нет! Замолчи!

— Я просто хотела объяснить тебе, — начала она дрогнувшим голосом.

— Убирайся!!!

Он схватил подушку с дивана и швырнул её в сестру.

— Пагзли!

Гомес подошёл к нему и крепко взял за плечи, Мортиша встала между детьми.

— Скажите ей, чтобы она убиралась! Убирайся, убирайся!!!

Пагзли вывернулся и на этот раз потянулся за деревянной статуэткой. Гомес перехватил его руку.

Уэнсдей сделала один шаг назад, другой, развернулась и стремительно покинула комнату.

— Пагзли, посмотри на меня.

Мортиша обхватила ладонями его лицо и бросила на Вещь один тревожный взгляд: он всё понял и тут же последовал за Уэнсдей. Выбежав к холл, он заметил две взметнувшиеся косички за поворотом на лестницу, ведущую в подземелье.

Найти её было несложно. Уэнсдей сидела на каменном полу, обхватив руками колени, в комнате с доской Уиджи для общения с духами. Электричества в этом помещении не было, и Вещь оставил дверь приоткрытой, чтобы впустить внутрь хоть небольшой луч от настенного светильника из прохода.

Он приблизился к Уэнсдей и легонько потянул её за штанину. Она не пошевелилась.

"Он так не думает на самом деле".

Уэнсдей пожала плечами. Её силуэт едва был различим в сумраке, только лицо выделялось холодной бледностью на фоне каменной стены, и глаза отдавали тревожным блеском.

— Уэнсдей?

Тихий голос Мортиши успокаивающей волной раскатился по комнате. Она увидела дочь и замерла, выдыхая от облегчения. Осторожно подойдя к ней, Мортиша опустилась на пыльный пол в своём безукоризненном чистом платье и приобняла Уэнсдей, которая вопреки обычному не отстранилась.

— Милая, Пагзли так про тебя не думает. Он просто…

Она осеклась. Уэнсдей молчала.

— Расскажешь мне, что произошло? — вкрадчиво и мягко спросила она.

Уэнсдей кивнула, а потом прильнула к ней. Мортиша удивилась, затем нежно коснулась губами её волос и ласково погладила по щеке.

И Уэнсдей заплакала.

Её судорожные всхлипы разносило эхо, обнажая чувства и растворяя их в холодном подземелье. Мортиша прижала её к себе и принялась медленно укачивать.

Вещь смотрел на маленькую девочку, которая плачет на руках матери, и думал: какой урок могла бы найти в этом Дис. Или бабушка Дис. Или вообще хоть кто-то. Что могло достаться в награду искалеченному сердцу, и что они могли сделать друг для друга, чтобы хоть ненадолго вырваться из этой печали, которая поглотила сразу всех?

Он подобрался ближе и аккуратно положил два пальца на её ботинок. Уэнсдей опустила руку и сжала их, как последнюю надежду на спасение. Он поймал на себе её взгляд, пронзительный и печальный, но вместе с тем глубокий и тёплый, и всё понял.

Над ними раздался потусторонний шелест, под потолком замелькали неуловимые тени. Мортиша подняла голову и тихо ахнула. Уэнсдей зажмурилась. Вещь аккуратно отстранился от её цепких пальцев и поспешил в сторону каменной плиты из оникса с выгравированными буквами. Он подхватил скользящий треугольник, и вывел, не мешкая ни секунды: любовь.

Из-под земли раздался глухой толчок, тени с протяжным вздохом обрушились на землю и растворились в серебристом тумане. Сперва стало тихо, а потом Вещь отчётливо услышал, как вдалеке, не иначе как за гранью этого мира, бьётся сердце.

* * *

На следующий день Уэнсдей отправилась с Мортишей в город за покупками. Вещь засел в комнате Пагзли, и они принялись играть в покер. Сразу стало ясно, что долгий визит дядюшки Фестера не прошёл даром: слишком умело малец скрывал карты в рукаве.

"Такими темпами тебе скоро не понадобятся карманные деньги!"

— Понадобятся, — довольно сказал Пагзли. — Смогу делать большие ставки!

Вещи пришлось признать, что дело труба, когда деньги закончились, и он был вынужден поставить свои любимые тиски для пальцев.

— Нет, я так не могу, — Пагзли покачал головой. — Это же тебе дедушка подарил, я помню. Давай поиграем во что-нибудь другое?

Вещь с облегчением согласился.

"Может, пойдём метать бумеранг?"

— Можно, но с Уэнсдей было бы веселее, — грустно сказал Пагзли. Помолчав некоторое время он тихо спросил: — Как думаешь, она меня простит?

"Уверен, уже простила".

Пагзли обхватил руками колени.

— Я знаю, что она не злая, — Пагзли наклонился к нему. — Просто ей очень грустно.

В дверь постучали. Пагзли поднялся на ноги и отворил её, оглядываясь на пустой коридор.

Вещь, потянул его за штанину и указал на небольшую банку на полу.

Пагзли взял её в руки и внимательно рассмотрел: внутри между листиков и травинок ползали два маленьких светлячка.

От автора:

Я почти никогда не пишу под музыку (отвлекаюсь), но почти всегда слушаю параллельно процессу плейлист, который погружает меня в нужное настроение. И когда я размышляла над письмом Дис в позапрошлой главе, я включила нетленочку Gipsy Kings "Volare" и сразу почувствовала, что настроение песни очень точно попадает в её персонажа: там есть и радость, и наэлектризованная лёгкость, и эмоциональный надрыв. Я стала слушать и другие песни группы, с которой почти не знакома, и они теперь у меня прочно ассоциируются с ней. Возможно, не очень логично — музыка-то европейская.

Но под этой главой я хотела бы упомянуть другую их песню: "A mi manera". Она является перепевкой хита Фрэнка Синатры "My way" ("Мой путь"). Но именно вариант Gipsy Kings стал для меня сопровождением к этой части, подобраться к которой было невероятно тяжело. И пусть текст испанской версии не столь изысканный, его простота ложится на главу намного лучше. И да, в контексте происходящего песня порвала меня в тряпочку.

1) Моя маленькая бомба (исп.)

Вернуться к тексту

2) Моё сердце (фр.)

Вернуться к тексту