Тридцать и один день октября (джен)

От автора:

Заранее извиняюсь перед моими драгоценными читателями, которые пришли в текст без знания канона, потому что эта глава сосредоточена вокруг событий из второго сезона сериала «Уэнсдей». Ответы на вопросы: «что произошло?» или «что произойдет?» есть в сериале, и, возможно, кто-то даже захочет в него заглянуть :) Я очень старалась, чтобы в целом текст оставался понятен всем, да и работа эта в первую очередь о взаимоотношениях между героями. Об этом и пишу в такой вот своеобразной кульминации сборника.

30 октября, 2023 г.

Стерильная больничная палата душила запахами антисептика и резиновых перчаток. Звуки из коридора оставались приглушёнными, а разговоры внутри тихими и обрывистыми.

— Мам, может, принести тебе кофе? Или поесть?

— Не беспокойся, милый. Мы, наверное, скоро пойдём.

Гомес поймал на себе обескураженный взгляд Пагзли: они оба знали, что до окончания часов посещения Тиш не сдвинется с места.

Уэнсдей лежала на кровати, обклеенная трубками, с порезами от разбитого стекла на лице и выглядела необычайно смирно.

Когда двенадцать дней назад им сообщили, что монстр-убийца вышвырнул их дочь из закрытого окна второго этажа психиатрической лечебницы, сердце Гомеса словно проткнули раскалённой саблей и с тех пор забыли её достать. Тиш в тот вечер не находила себе места, будто ощущала тень подступающей беды. Гомес даже не был уверен, что она разобрала слова полицейского, которому пришлось повторить несколько раз, что произошло. И она не нашла в себе слёз, когда врачи, наконец, позволили им пройти в палату, лишь обессилено опустилась рядом с кроватью дочери и просидела около неё трое суток.

Гомес отправил слова благодарности всем силам, земным и потусторонним, за то, что у Уэнсдей каким-то чудом не повредился позвоночник, но из-за травмы головного мозга она находилась в коме.

Когда Гомес сумел уговорить Тиш вернуться в их коттедж, чтобы немного отдохнуть, она проспала тридцать часов кряду. С тех пор они навещали Уэнсдей каждый день в часы посещения пациентов.

— С меня хватит! Я заберу её из Невермора, едва она приоткроет хоть один глаз, — каждый вечер со злостью твердила Тиш, глотая слёзы. — Если врачи позволят — прямо так заберу. Прикую к кровати и не позволю встать, пока не заживёт каждый синяк.

Прекрасно понимая, что она этого не сделает, Гомес признавал: в этот раз Уэнсдей зашла слишком далеко.

Он всегда относился к выходкам дочери с большей снисходительностью. Аддамсы славились своей неуязвимостью, и он, вспоминая свои детские хулигантсва или догадываясь, что за свою жизнь успел вытворить Фестер, не считал, что его Уэнсдей хрупкая и беззащитная и над ней надо так отчаянно трястись. Но проникнуть в Уиллоу Хилл — сурово охраняемую лечебницу для психически нездоровых ауткастов — перевернуть место верх дном, выпустить всех пациентов и быть искалеченной огромным чудовищем… даже по меркам Аддамсов это было слишком.

С каждым днём, заходя в палату и бросая взгляд на Уэнсдей, Гомеса всё острее пронзала боль, что он ничего не мог для неё сделать. Она, как и всегда, напоминала ему идеальную куколку, прекрасную и убийственную, обитающую в проклятом доме, которая оживёт посреди ночи и задушит любого неприятеля в страшных муках. Только ему с Уэнсдей повезло ещё больше: она была необычайно умна, обладала целеустремлённостью, которая ему и не снилась. В ней горело страстное и храброе сердце, которое за маской безразличия не каждый мог разглядеть.

Он всегда верил в неё, как и в то, что инстинкты Аддамсов не позволят ей попасть в беду. И сейчас хотел верить, что она справится и, вопреки намерениям Тиш приковать её к кровати, тут же побежит влипать в новую авантюру. Так уж они устроены.

Но его силы исчерпывали себя.

Уэнсдей оставалось в безопасности: недвижима, безмолвна, ни жива, ни мертва. Врачи говорили, что ей страшно повезло и что она скоро поправится. Но Уэнсдей по-прежнему не просыпалась.

Жуткая, ненавистная мысль поселилась на крае его сознания, которую ни в коем случае нельзя было допускать. Стоит дать ей вспыхнуть, и проклятое пламя проглотит всё без остатка.

Она не может его покинуть. Он её никому не отдаст.

— Даже не думайте, — шептал Гомес. — Вы её не получите.

Настало тридцатое октября, но никогда ещё мысль о духах не доставляла ему столь сильную боль. А пришли они в этом году именно к Уэнсдей, накануне происшествия, поэтому передать своё слово она не успела.

Гомес всё твердил себе: она вот-вот откроет глаза и прошепчет ему своё послание. Он отвезёт её в родной дом или отправится сам, если ей не хватит сил.

Пусть духи общаются с ней сколько влезет, пусть их начнёт мутить друг от друга, пусть подавятся её словами — но он её не отдаст.

А Уэнсдей всё не просыпалась.

Тиш, напротив, с каждым днём становилась спокойнее. То ли выбилась из сил, то ли пребывала в странном облегчении от того, что пока Уэнсдей прикована к больничной койке, она не вытворит что-либо ещё.

Гомеса поглощала собственная беспомощность. Он старался это скрывать, заботясь о том, чтобы Тиш вовремя ела и достаточно спала. Постоянно извинялся перед Пагзли, что они не уделяют ему столько внимания, сколько следует. Он продолжал исполнять свою роль, в которой всегда был уверен.

Но мучительные сомнения начали просачиваться сквозь непреклонную уверенность в своём предназначении: что, если он больше не может исполнять роль того, кто связывает их семью по обе стороны? Что, если их дом перестанет быть сердцем, скрепляющим узы?

Что, если он упустил что-то важное?

Отношения Тиш и Уэнсдей искрились напряжением. Ему всегда казалось, что их дочь подрастёт и перестанет её отталкивать, но она отдалилась и от него. Сперва он обрадовался, когда им предложили временно остановиться в коттедже недалеко от Невермора, пока Тиш занимается организацией гала для сбора средств, но теперь это казалось ошибкой. Они были ближе к детям, но Уэнсдей это злило. Даже у Пагзли теперь была своя жизнь, новые друзья и занятия, в которые хотелось погрузиться без вмешательства родителей.

Что, если их семейная связь, которая всегда казалась незыблемым законом природы, ослабла и истощилась?

Впервые за сорок лет его посетила мысль, что ритуал стоит передать другому дому. И в самые отчаянные минуты он, переступая через свои страхи, обращался к ним:

"Прошу вас, помогите ей. Пусть только она ко мне вернётся".

* * *

Пятнадцать дней назад

До ушей Уэнсдей донёсся протяжный стон, третий за минуту. Явный перебор.

— Энид, если ты думаешь, что я опять возжелаю слушать твои душевные излияния о неудачах на любовном поприще — ты заблуждаешься. Соберись, смирись, и прекрати стонать — ты мне мешаешь.

— Кто бы говорил, — ворчливо отозвалась Энид, усевшись на своей кровати. — Сама последние дни так тяжко вздыхаешь, будто от тебя зависит судьба человечества. Может, это мне надо потерпеть душевные излияния? Хотя нет, это связано с твоим очередным расследованием? Тогда не стоит — не хочу перегружать себя этой жутью.

Уэнсдей скосилась на неё через плечо и промолчала.

Новый семестр учёбы в Неверморе встретил её нежеланным вниманием к своей персоне после событий прошлого года, уверенной в себе Энид, которая почти всё время проводила вместе со своей стаей оборотней, и — хуже всего — переселением родителей в коттедж неподалёку.

Мало ей было этих неприятностей, так еще и дар, на который она теперь так полагалась, решил оставить её на неопределённый срок в самый критический момент: после жуткого, пробирающего до дрожи видения о кончине Энид. Разумеется, от рук самой Уэнсдей.

И теперь, когда Мортиша разнюхала о проблемах с даром, она ни за что от неё не отлипнет. Уэнсдей понимала, что мать это делала, "чтобы её защитить". Она не нуждалась в защите.

— Тебе нужно забыть о видении и смиренно ждать нового духа-проводника, — с убийственно спокойной улыбкой твердила она. — Это предзнаменование ни о чём путном не сообщило, а станешь вмешиваться — сделаешь только хуже.

— Тебе легко говорить, ты не ворон. Тебя подобные видения не посещают.

— Может, и не посещают. Но я всё равно готова тебе помочь. Остаться без проводника — это большая досада. Но я всегда к твоим услугам.

Уэнсдей и не подумала к ней обращаться, особенно после столь наглого желания контролировать её жизнь. Тем более, она уже столько месяцев прекрасно справлялась самостоятельно — и сейчас обойдётся. Всё равно вакантное местечко её проводника никто не торопился занимать.

"Если даже духи меня вынести не способны — чего ожидать от живых", — мрачно думала Уэнсдей, расслышав за своей спиной шаги Энид.

— Может, мне всё же стоит поговорить с Аяксом? — жалобно протянула она у неё над ухом.

Если зловещее предзнаменование всё же сбудется, Уэнсдей найдёт в ситуации свои плюсы.

— И что ты ему скажешь?

Позади раздалось безнадёжное хныканье.

— Может, хотя бы сходишь со мной до ужина во дворик? Я чувствую подступающую депрессию, мне нужно срочно заправиться клубнично-шоколадным фраппучино.

— Если хочешь заработать себе сахарный диабет — на меня не рассчитывай. И я ещё не закончила с заданием по истории.

Энид вздохнула.

— Позову Йоко.

Когда она вышла из комнаты, Уэнсдей уставилась на закрытую дверь.

Она всерьёз переживала за подругу, которой она решила ничего не рассказывать — у неё и так нервы ни к чёрту. Текущее расследование должно было вывести на потенциального обидчика, который парил у них над макушками, готовый сорваться и растерзать в любое мгновение. И всё указывало, что ключ к разгадке поджидает её в Уиллоу Хилл.

Благодаря бабушке Уэнсдей докопалась, что ниточки таинственной угрозы ведут в психиатрическую лечебницу для ауткастов. Но те нити были хлипкими: натянешь — и треснет.

— Похоже на предзнаменование, — сказала ей Хестер, услышав пересказ о её видении. — Ты же помнишь, чем оно отличается от предсказания?

— Но и предзнаменования сбываются! Особенно, если их вовремя не предотвратить.

— Хм… — Хестер задумалась. — Могила с именем и каркающие вороны — не слишком исчерпывающая информация, дорогая.

— Энид тоже там была.

— И потусторонним голосом сказала, что ты виновата в её кончине. Я с первого раза запомнила.

— Значит, я и должна этому помешать!

— Ты знаешь, как редко я соглашаюсь с твоей матерью, но тут я тоже считаю, что тебе не стоит вмешиваться. Не перерезай глотку своей Энид глубокой ночью, если девчонка так тебе дорога, — вот и будет жить. А видение, увы, не подсказало ничего путного. Больше похоже на игры подсознания.

Уэнсдей промолчала. Она надеялась, что бабушка даст более исчерпывающий ответ, но она хотя бы помогла выйти на след потенциального обидчика. Всё лучше, чем попытки матери законсервировать её в мнимой безопасности.

Последнее время она нередко подмечала, что встревоженный взгляд Мортиши не столько раздражал, как прежде, сколько пускал по её спине неприятный холодок. Словно Уэнсдей была прокажённая и могла в любой момент сорваться и воплотить своё видение в жизнь.

Ей всегда было сложно признаваться в этом страхе даже себе, лишь однажды она поведала о нём Вещи: как пугает её мысль, что она окажется причастна к чему-то ужасному.

Вещь, который прохлаждался неведомо где, вернулся в комнату через окно, взобрался на её стол и уселся поверх домашнего задания по истории.

"Ты же помнишь об ужине?"

— Ещё целых двадцать минут.

"Ты сегодня ужинаешь не в школе".

Она уставилась на недописанное эссе.

— Возможно, ты решил, что я специально, но я правда забыла. Они сильно расстроятся, если я опоздаю?

"Собирайся. Выходим через пять минут".

Уэнсдей зашла в коттедж, где временно поселились её родители, без звонка и стука.

— Дорогая! — томно проворковала Мортиша. — Мы уже начали переживать, не забыла ли ты о нас. Вещь, хорошо, что и ты здесь!

Она сидела на диване с видом владычицы подземного царства. Гомес, как и всегда, устроился рядом, развернувшись к ней. Пагзли развалился в кресле напротив.

— Потеряла счёт времени за работой.

— Твоё упорство похвально, но, mi tormenta⁽¹⁾, не лишай себя иных удовольствий, — улыбнулся ей Гомес, вставая и подавая руку Мортише. — Ужин ждёт!

Они прошли в столовую, стол в которой, стараниями Мортиши, был как и всегда безупречно сервирован. Ларч подавал им стейк из лося, подстреленного на последней охоте.

— Пагзли, как прошло занятие с презентацией научного проекта?

— Хорошо, мам. Профессор Орлофф отметил использование нестандартных источников для исследования.

Уэнсдей хмыкнула: его оценка была бы и в половину не так хороша, если бы она случайно не наткнулась на него, пыхтящего в библиотеке, и не пробежалась по тезисам и заметкам, попутно подсунув стопку книг.

— Дорогая, что ты в итоге решила: будешь репетировать со школьным оркестром?

— Разве что реквием по случаю кончины особо надоевшей мне особы, — проворчала Уэнсдей, но вспомнив о назойливых причитаниях Энид, ей стало неуютно.

— В таком случае, будем ждать торжественного повода, — усмехнулась Мортиша.

Уэнсдей поймала её насмешливый взгляд и даже решила, что при случае попросит Ларча завести её виолончель в коттедж на вечерок. Разумеется, исключительно чтобы проводить вечер не бездарно, а за дополнительной репетицией. Но случайные зрители ей погоды не сделают.

Родители в тот вечер задавали ей не слишком много вопросов, и под прицельным огнём оказался Пагзли, который был даже не против. Уэнсдей пришло на ум, что Мортиша нарочно старается не нервировать её своим вниманием. Или она всё ещё терзала себя чувством вины, что лишила дочь записей от её прошлого духа-проводника, тем самым отсрочив вероятное возвращение дара.

— От них ничего не слышно? — тихо спросил её Гомес, пока Мортиша выслушивала нескладную историю Пагзли о школьных дебатах на прошлой неделе.

Уэнсдей покачала головой. Отец всегда к середине октября был настороже.

— Мне почему-то кажется, что в этом году они явятся именно к тебе, — он мягко улыбнулся.

— Почему так?

Неужели со стороны было заметно, что её поедали заживо страхи и сомнения?

— Просто чувствую, что тебе они сейчас нужнее, — пожал плечами Гомес.

Уэнсдей кивнула.

После ужина он, Пагзли и Вещь уселись за игру с падающим ножом — кто последний одёрнет руку. Удивительно, но в этот раз лидировал Пагзли, а проигрывал, как и ожидалось, — Вещь. Мортиша разместилась с вязанием рядом с ними в своём излюбленном кресле, привезённом из дома, а Уэнсдей уселась в углу одна с книгой — и никто даже не был против.

Треск дров в камине, весёлый смех отца, пружинистый отзвук лезвия, чуть уловимое постукивание спиц перенесли её домой. А ведь летом она провела не так много вечеров вместе с ними, вечно погружённая в свои дела.

Уэнсдей упрямо уставилась на открытую страницу, но строптивые строчки вонзались в глаза, не оставляя за собой и толики смысла. Всё её внимание неуклонно стекалось в омут с тревожными мыслями: как уберечь Энид, как вернуть свой дар, что скрывает Уиллоу Хилл.

Хорошо, дядя Фестер оказался не так далеко и не так занят. Ему ничего не стоило притвориться пациентом и устроить себе отпуск с арт-терапией и электрошоком. Но пока что ничего путного выяснить не удалось, и Уэнсдей подозревала, что рано или поздно ей придётся самой туда проникнуть, чтобы во всём разобраться.

Она захлопнула книгу, поднялась и подошла к окну, которое отражало тёплый свет комнаты и скрывало мрачный октябрьский вечер.

"Так оно и есть, — думала она. — Это всё лишь мимолётная иллюзия, которая рассеется, стоит мне ступить за порог".

Уэнсдей неспешно прошла в смежную комнату, куда Мортиша перевезла свои самые любимые растения, с которыми не могла расстаться надолго. Она погладила Клеопатру — уникальный и особо плотоядный вид дионеи — и принялась подкидывать ей в распахнутую пасть кусочки сырого мяса.

— Ты же знаешь, что её нельзя перекармливать. Разбалуешь — совсем от рук отобьётся.

Мортиша встала рядом, ласково пожурив пальцем свою ненасытную любимицу. Уэнсдей спрятала руки в карманы, как будто был смысл прятать следы крови на пальцах.

— Держи.

Мортиша протянула ей влажное полотенце. Уэнсдей медленно и тщательно вытирала едва заметные пятна, пока Мортиша занялась ночным освещением для растений. Спустя долгие и крайне неловкие минуты, она проговорила:

— Я знаю, что ты всё ещё сердишься на меня за уничтоженные записи.

— Я уже сказала, мама. Что сделано, то сделано.

— Хм, думаю, ты мне это никогда не простишь. Ну и пусть.

Уэнсдей решила, что подобным разговорам она предпочтёт неуютную тишину.

— Может, ты вовсе не желаешь, чтобы я возвращала свой дар? — едко заметила она.

Мортиша уставилась на неё.

— Неужели это предположение опять породило твоё неуёмное желание во всём конкурировать?

— Нет. Скорее твоё неуёмное желание меня защищать.

— Я не стала от тебя скрывать, как сильно я за тебя опасаюсь. Но я правда хочу, чтобы всё вернулось правильно, а не из отчаяния. Я ценю, правда ценю, твою заботу о подруге, но ты и без дара способна её защитить. А в суетной спешке рождаются ошибки, которые порой исправить попросту невозможно.

Уэнсдей опустила глаза.

— Ты меня знаешь. Я ни перед чем не остановлюсь.

— Знаю, — выдохнула она, возвращаясь к растениям. — И даже если тебе кажется, что это не так — я всё равно останусь на твоей стороне.

— А если, если… — Уэнсдей запнулась. — Что если моя сторона — это слишком? Даже для тебя? Что, если она окажется столь тёмной, что вызовет лишь отвращение?

Она не сразу решилась поднять глаза. Мортиша смотрела на неё, как не смотрела очень давно: ни намёка на напряжение, никакой притворной ласки, скрывающей настороженность. Спокойная уверенность.

— Я всё равно буду рядом, — мягко сказала она. — И я верю, что с Энид всё будет хорошо, потому что знаю, на что ты готова пойти, чтобы защитить друга.

Она ненавязчиво коснулась её плеча и уплыла обратно в гостиную на зов Гомеса, оставив Уэнсдей в одиночестве переживать неприятный приступ сентиментальности.

Она провела рукой по закрытой ловушке Клеопатры, и та доверчиво её распахнула, с явным намерением искушать ещё сырого мяса. Но в сердцевине между створок Уэнсдей заприметила неяркое, но различимое свечение. Неспешно, но уверенно, дух подлетел к ней, тихий, но очень надёжный. Уэнсдей подставила ему ладонь и попыталась расслышать, что он ей говорил, но ничего не успела разобрать, как позади раздалось шлёпанье пяти знакомых пальцев. Она обернулась к Вещи, но стоило ей вновь взглянуть на ладонь — духа и след простыл.

"Пришли!"

Уэнсдей кивнула. Этот проныра всё заметил.

"Это твой страх за Энид", — не без сочувствия сообщил он.

Она задумалась, а потом покачала головой.

"Что же тогда?"

Уэнсдей помедлила и оглянулась в сторону гостиной, откуда попеременно доносились три голоса. Обычно она хвалилась тем, что ничего и никогда не боится, но теперь терзаний было хоть отбавляй.

— Сохранишь это в тайне?

* * *

В тот вечер Мортиша не находила себе места. Её мысли метались туда-сюда, не желая задерживаться ни на чём подолгу: как распределить средства на предстоящий гала, почему Пагзли скрывает от неё, что ему в Неверморе не так-то легко завести друзей, где найти время, чтобы провести спокойный вечер вдвоём с Гомесом и, наконец, зачем Фестер пробрался в Уиллоу Хилл. Он попадал в психиатрические лечебницы исключительно по доброй воле, и Мортиша не сомневалась, что Уэнсдей подначила его на какую-то грязную работу.

Что делать с дочерью, она не знала, а за то, что делала — корила себя. Она старалась быть рядом и предлагать помощь — но Уэнсдей злилась и только больше её отталкивала. Она перестала навязываться и занялась гала — Уэнсдей тут же полетела наперегонки с Фестером влипать в очередные неприятности. Она переживала за милую Энид и боялась, что попытки Уэнсдей помешать предзнаменованию сбыться лишь сблизят его с реальностью. Ей были чужды зловещие видения, но далёкая боль прошлого о её злосчастной сестре не позволяла надеяться на лёгкий и безоблачный исход. Офелия тоже истощила свой дар, довела себя до критического состояния и вот уже много лет числилась пропавшей без вести.

В том, что Уэнсдей временно лишилась дара, потому что стала им злоупотреблять, она не сомневалась. Ей хотелось помочь ей вернуть его правильно и безопасно, она знала, что копание в старинных записях не даст ответов — их ясновидящий должен открыть в себе и в связях с духами. Но Уэнсдей игнорировала её советы и лезла в самое пекло.

И, конечно, она обожглась.

Мортиша сразу почувствовала, что произошла беда. Гомес спрашивал у неё каждые несколько минут, но она отмахивалась со словами, что неважно себя чувствует.

— Cara mia, тебе стоит лечь пораньше.

Но она и думать не могла о том, чтобы отправиться в постель.

Мортиша лихорадочно бродила по комнате, растирая влажные ладони, когда к ним явился полицейский и безуспешно попытался ей втолковать, что произошло. Потом была долгая дорога до больницы, которая казалась вечностью, пролетевшей за одно мгновение.

Когда их пустили к Уэнсдей, Мортиша не помнила, но, усевшись у её кровати, она не вставала всю ночь. К утру она задремала, а в обед следующего дня Гомес заставил её поесть.

К вечеру второго дня Пагзли спросил у неё, не звонила ли она бабушке. Мортиша с ужасом поняла, что Хестер её не простит за задержку столь печальной, но важной новости, хотя и опасалась встретить её укоризненный взгляд.

Хестер приехала на следующее же утро, и Гомес отправился завтракать, стоило ей войти в палату. Бледная и хмурая, она остановила свой взгляд на Уэнсдей и замерла.

— Всегда знала, что эта девчонка — крепкий орешек. Любого другого полёт c такой высоты превратил бы в лепёшку.

Мортиша выдохнула.

— Мама, у моей дочери травма головного мозга. Не говоря о том, что она находится в коме.

Хестер раздражённо цокнула.

— Я бы на твоём месте оставила подобный тон. Говорят, негативные эмоции плохо на них влияют, — она кивнула в сторону кровати.

— В таком случае — лучше уходи.

Хестер не разменялась на ответ и прошла вглубь комнаты.

— Над тобой сейчас такие тени летают, голубка моя! Уныние ей не поможет.

Мортиша уставилась на неё во все глаза.

— Не поможет?! Я как раз делала всё, чтобы ей помочь!

— Например, сожгла бесценные записи её прошлого духа-проводника?

Мортиша осеклась. Она стыдилась этого своего поступка, слишком импульсивного для её натуры.

— Мама, с ней происходит то, что было с Офелией, когда всё началось. Уэнсдей истощила свой дар, но вместо того, чтобы разобраться с причиной, полезла на рожон.

— То есть тайком пробралась в психушку для ауткастов, — кивнула Хестер. — Всё равно отдаю ей должное — у девочки кишка не тонка. Но признаю, хоть она унаследовала наш интеллект, натура ей досталась от Аддамсов. Такие мозги, и толку: сперва делает, а думать уже не приходится. Только разгребать.

— Разгребать приходится не только ей, — от горечи в своих словах ей стало ещё более стыдно.

— А чему ты удивляешься? Что твоя дочь, которой ты отдала всё и даже больше, ведёт себя не так, как ты от неё ожидаешь?

Эта параллель была до боли несправедлива.

— Я не ожидаю, — сухо произнесла она, избегая взгляда Хестер. — Но я не допущу, чтобы с ней случилось то, что и с Офелией. Я её не потеряю.

— И поэтому ты будешь таскаться за ней до своего последнего вздоха?

— Я не… Я здесь, потому что директор школы попросил меня возглавить организацию гала.

Хестер хохотнула.

— Разумеется, поэтому. Тиш, ей почти семнадцать! Она школу заканчивает в следующем году! Конечно, она в ярости, что мамаша притащилась за ней приглядывать.

— Нет никакой ярости, — отрезала она, не сумев скрыть отчаяния.

— Но и ближе вы за последние недели не стали, — едко отметила Хестер. — Уэнсдей обратилась ко мне за помощью для своего расследования, знаешь ли. Интересно, почему она не побежала к своей драгоценной мамочке, которая всё для неё готова сделать?

Мортиша всё же подняла на неё взгляд.

— Значит, это всё ты. Ты. Я знала, что вы плетёте интриги за моей спиной, знала, что ты не подумаешь о том, на что Уэнсдей будет готова пойти ради ответов. Ты завела её в эту больницу, и из-за тебя она теперь искалечена!

Лицо Хестер стало абсолютно непроницаемо. Мортиша тяжело дышала, пытаясь найти в нём признаки вины, но заметила лишь отголоски печали.

— Конечно. Во всём виновата одна я, — устало произнесла Хестер, отвернулась к окну и умолкла.

Утро было мрачным и туманным. Её прозрачное отражение в стекле выглядело столь хрупким, будто могло раствориться от одного лишь горячего дыхания.

— Тебе обидно, я понимаю, что она больше не видит в тебе авторитета, — тихо прибавила Хестер.

Мортиша посмотрела на спящую Уэнсдей. На несколько минут она даже позабыла, что её дочь стала невольным и неосознанным свидетелем их ссоры. А потом ей пришло на ум, что если бы она проснулась, ссора бы быстро закончилась. Возможно, Мортише бы пришлось выслушать от неё саркастический комментарий о своей сентиментальности, но всякий раз, когда Хестер начинала всерьёз её третировать, Уэнсдей умело меняла тему разговора.

— Пусть видит во мне кого угодно, — сказала Мортиша, коснувшись её прохладной ладони. — Но я не позволю истории повториться. Пусть она меня хоть трижды проклянёт после.

Хестер обернулась, на её лице застыло удивление. На Мортишу накатила страшная усталость, ей больше не хотелось оправдываться, она лишь желала, чтобы её оставили в покое.

— Не устаю поражаться, как легко у тебя это получается, — сказала Хестер, повернувшись обратно к окну.

— Что?

— Потакать каждому капризу. Не отходить от кровати сутками. Знать, с чем они не будут сэндвич и какие ботинки им натрут. Не всем это легко и не все на это способны.

Теперь удивилась Мортиша. Последний раз она слышала от своей матери комплимент года четыре назад.

— Спасибо.

Они долгое время молчали.

— Мама?

Хестер чуть повернула голову.

— М-м?

— Что я могу для неё сделать?

Хестер тяжело вздохнула и принялась вышагивать по комнате.

— Ты так отчаянно желаешь её защитить, что кажется, готова пойти на что угодно.

— Конечно.

— Кого-то мне это напоминает, — с усмешкой сказала Хестер, усаживаясь на кресло с другой стороны от кровати и запрокидывая ногу на ногу. — Жутко напоминает одну неугомонную егозу, которая ради спасения подруги отхватила травму головного мозга.

Мортиша уставилась на неё.

— Я стараюсь дать ей пространство, — неуверенно сказала она.

— Это сложно, я понимаю, — кинула Хестер. — Но иногда мы просто не в силах дать им то, в чём они нуждаются.

— То есть я совершенно бесполезна? — Мортиша не скрыла ни горечи, ни сарказма.

Хестер закатила глаза.

— Поучись на ошибках дочери и не прыгай выше головы. Сделай то, что тебе действительно по силам.

— Но что?

— Ты слишком отчаянно хочешь быть рядом, но ей придётся отправиться в самостоятельный путь и принимать свои решения. Сейчас Уэнсдей в первую очередь нужен новый проводник, который поможет грамотно восстановить дар. Не ты, Мортиша! Это не твоя роль: нас обучают не живые, а мёртвые. Зато ты можешь использовать то, в чём действительно хороша: сила воронов заключается в разоблачении тьмы, а твоя — в укреплении связей. Раз Уэнсдей нуждается в духе, который научит её уму разуму, — попроси о нём.

* * *

Пагзли всегда считал, что Уэнсдей отказывалась учиться в Неверморе из чистого упрямства. Сам он не мог дождаться поступления в академию: семейные истории об этом таинственном месте обещали ему лучшие годы жизни, проведённые в кругу своего племени. Он предвкушал, как заведёт друзей до гроба, наладит крепкие связи, с помощью которых можно будет выбраться из любой передряги, встретит первую любовь — если повезёт и, наконец, познает веселье самостоятельной жизни, не обременённой взрослыми проблемами.

Однако первые дни учёбы ожидания не оправдали. Занятия оказались сложнее, чем в школах норми, и Пагзли успел отхватил несколько отметок, которые придётся исправлять. С друзьями пока не ладилось: репутация сестры догоняла его даже в школе для ауткастов, и многие относились к нему с опаской. К сугубо личным проблемам добавились и семейные.

Пагзли не знал, что чувствует сильнее: досаду от того, что не сможет начать взрослую жизнь вдали от родителей, или облегчение, что они по-прежнему оставались рядом. Он был абсолютно уверен, что мама не взялась бы за организацию гала, если бы Уэнсдей не утратила свой дар. Мортиша прекрасно понимала, как она отнесётся к их продолжительному пребыванию в доме по соседству с академией, и не стала бы принимать предложение наперекор дочери без веского повода. Уэнсдей же, по своему обыкновению, только подливала керосин в это пламя.

Пагзли сообщили, что она попала в больницу с трещиной в черепе и в бессознательном состоянии, лишь утром после происшествия. Ларч, уже ожидавший около ворот школы, мигом отвёз его в Джерико.

Уэнсдей, лёжа в больничной кровати, выглядела поразительно беззащитной. Пагзли испытал то же странное чувство, как и несколько месяцев назад, когда с удивлением обнаружил, что возвышается над сестрой на целую голову. Гомес тогда шутил, что Уэнсдей слишком часто растягивала его на дыбе.

Но как ему было ни жаль сестру, он не мог отвести взгляда от матери. Щёки Мортиши впали, а глаза опухли — она явно ночью не сомкнула глаз. Пагзли испытал неожиданный и несвойственный ему прилив злости: если бы Уэнсдей не нужен был покой, он схватил бы её за плечи и хорошенько встряхнул.

Во второй половине дня их навестила Энид, которая выглядела страшно потерянной и несчастной, будто это она должна была лежать на месте подруги. Пагзли сильно сомневался, что она была способна перевернуть вверх тормашками психиатрический диспансер, поэтому был уверен, что ей подобная участь не грозит.

Он заметил, что в палате ей было крайне неловко, потому что Мортиша, всегда дружелюбная и общительная, погрузилась в угрюмое молчание и не сводила глаз с дочери. Пагзли предложил Энид заглянуть в кафетерий и был готов ответить на все её вопросы, сообщив всё, что им поведали врачи.

— Я, пожалуй, вернусь в школу, — уныло пролепетала она. — Не думаю, что твои родители захотят, чтобы я торчала в палате.

Он лишь пожал плечами.

Потом дни потянулись безвкусной тянучкой. Каждое утро он спрашивал коменданта, не звонили ли ночью из больницы. После занятий он приходил в больницу и оставался с родителями, которые заверяли его, что они в порядке, Уэнсдей всё равно без сознания, а ему нужно сосредоточиться на учёбе. Пагзли стал брать учебники с собой и старательно делал вид, что занимается. Однако мысли его сметались в кашу и выстраивались в привычную линию, подкреплённую беспокойством и тревогой.

Он всегда восхищался храбростью сестры, но бесстрашие Уэнсдей граничило с безрассудством, и, обладая немалым интеллектом, она вечно забывала подумать о последствиях.

Пагзли видел, в какую печаль погрузилась Мортиша, очевидно виня себя, что не смогла её уберечь. Он замечал, каким мрачным стал Гомес, который помимо тревог о здоровье дочери не находил себе места ещё и по другой причине.

— Пусть меня назовут предателем, но я и слышать не хочу о духах, — признался им Гомес, сиплый от долгого молчания. — И слушать их тоже не желаю.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, дорогой, — мягко сказала Мортиша, погладив его по руке. — Но это никак не поможет Уэнсдей вернуться к нам.

У Пагзли потемнело в глазах.

— Как это вернуться? Она что — там?

Ему захотелось броситься к ней, намертво схватить за запястье и потащить за собой куда глаза глядят. Совсем как в детстве, когда они вместе играли и убегали от воображаемой или реальной угрозы.

— Нет-нет, — Мортиша помотала головой. — Разумеется, она жива. Но её сознание вполне может находиться рядом с чертой. Тем более, Уэнсдей не лишилась своего дара — она просто утратила с ним связь. Как знать, что она переживает теперь.

Гомес издал протяжный стон и спрятал лицо в ладонях.

— Папа, ну чего ты! — Пагзли положил руку ему на плечо. — Она будет в порядке, как и всегда. Просто спит, а может, увидится с духом-другим. Это не так и плохо, вдруг Уэнсдей повстречает бабушку или дедушку? Передаст им привет от всех нас, расскажет новости и передаст, как мы скучаем?

— Я всё думаю, — глухо отозвался Гомес, — вдруг они там ей нашепчут чего, или — не дай бог — расскажут о неведомой тайне, и она решит, что с ними ей интереснее?

— Не решит, — отрезала Мортиша. — У неё и тут нераскрытых тайн выше головы.

— Пап, не говори так, — серьёзно сказал Пагзли. — Вдруг духи решат в этом году не приходить, раз ты их не ждёшь? Может, они как раз до тебя хотели достучаться?

Раздался негромкий шлепок, а следом равномерное постукивание по линолеуму. Вещь вскарабкался на кровать Уэнсдей, уселся на одеяле перед ними и отрицательно помотал пальцем.

— Да, мой друг, знаю, моё поведение ни в какие ворота, — всхлипнул Гомес. — Но отцовское сердце не находит себе места.

"Я не с укором. С информацией".

Мортиша резко выпрямилась.

— Они уже приходили? К тебе?

Вещь обернулся к Уэнсдей. Они дружно ахнули.

— Но что же делать?! — воскликнул Гомес.

— Она сможет им передать слово, не приходя в себя? — с надеждой спросил Пагзли у Мортиши.

— Не думаю, — она так уставилась на Уэнсдей, будто хотела заставить её очнуться от одного лишь пристального взгляда. — Ритуал же скреплён старинным магическим артефактом, который находится в доме, ответственном за передачу послания. Даже если Уэнсдей увидится с кем-то из духов, она не сможет исполнить ритуал.

— Я знал, что они придут к ней, — Гомес уже не сдерживал слёз. — Я знал, что они ей нужнее.

— Не отчаивайся, дорогой, врачи говорят, что Уэнсдей поправится. Ещё почти неделя — мы можем успеть.

После этого дни, напротив, стали пролетать слишком быстро, подобно кубикам льда, которые по одному бросали на раскалённый песок, поглощающий всё без остатка.

К тридцатому октября Пагзли устал настолько, что его заполняла одна лишь пустота, заместившая и тревогу, и страх, и непонятно откуда взявшуюся вину.

Он сам не знал, зачем взял на обед сэндвич, который не лез ему в горло. Усевшись на лестнице, он смотрел на надкусанный хлеб и безуспешно пытался хоть чем-то занять свои мысли.

— Если ты не голоден — можешь отдать мне.

Пагзли поднял голову и увидел Сигрид, свою одноклассницу, одну из немногих, кто с первого дня относился к нему без настороженности. Он протянул ей сэндвич.

— Я вообще-то пошутила, — она уселась рядом. — Но если ты правда не будешь…

Пагзли улыбнулся и положил сэндвич ей на колени.

— Вот спасибо! Что тут у нас? — она заглянула внутрь.

— Дарёному коню…

— Печёночный паштет и анчоусы, неплохо. С газировкой пойдёт. Будешь?

Сигрид достала две баночки из сумки, и они одновременно открыли крышечки под шипение пузырьков.

— Хандришь? Твоя мрачная сестра всё ещё в критичном состоянии?

— Да нет. Идёт на поправку. Только вот из комы не выходит.

— Печальное происшествие. Правда, поговаривают, она сама нарвалась.

— В этом ей нет равных.

— У неё такой сложный характер, вы, небось, постоянно ссоритесь?

Пагзли едва удержался от улыбки. Уэнсдей могла третировать, манипулировать, запугивать, издеваться, но совершенно не умела ссориться. Она подогревала конфликт на мелком огне, но как только сухие аргументы и ироничные придирки замещались эмоциями, она тушевалась, делала большие растерянные глаза и проглатывала свой острый язык.

— Нет, по-настоящему мы ссоримся не так часто.

— Правда? А я со своей сестрой постоянно цапаюсь. На английский идёшь?

— Иди, я догоню.

— Тогда счастливой хандры. Спасибо за сэндвич.

Пагзли проводил Сигрид невидящим взглядом, думая о том, что даже если бы они с Уэнсдей поссорились, она бы ни за что не оставила его в беде. Вкопала бы в землю презрительным взглядом, осыпала бы оскорблениями, но помогла бы.

Может, им тоже надо прекратить ожидать чудо, а просто взять — и сделать?

Решив, что на английском обойдутся и без него, Пагзли направился к месту, где мог улизнуть с территории школы незамеченным.

Родители крайне удивились, когда он, взмыленный и запыхавшийся, ворвался в больничную палату.

— Что стряслось?! — воскликнула Мортиша. — Почему ты не на занятиях?

— Если Уэнсдей до сих пор не пришла в себя, — выдавил он из себя, ухватившись за бок, — мы должны отправить слово за неё.

Мортиша и Гомес словно очнулись ото сна.

— Нужно показать ей, что на нас можно положиться, — продолжал Пагзли. — Нельзя же просто сидеть и смотреть, как убегает время?

— Это сработает? — затаив дыхание, спросил Гомес у Мортиши.

— Мы же даже не знаем, почему духи пришли к ней в этом году, — печально отозвалась она. — Она никому ничего не рассказывает.

Вещь, дремавший на прикроватном столике, встрепенулся и засеменил прямо по кровати и вновь уселся в ногах у Уэнсдей.

— Вещь! — обрадовался Гомес. — Неужели?.. Ты знаешь? Какое счастье!

— Почему отмалчивался? — сурово спросила Мортиша.

"Я дал обещание не говорить".

Она склонилась к нему.

— Мы высоко ценим твою преданность, но ситуация нынче критическая.

Вещь застыл под её пронизывающим взглядом. Потоптавшись на месте, он нерешительно, будто бы невзначай, отрапортовал:

"Один лишь я говорить не могу".

Мортиша нахмурилась, но Пагзли сразу догадался.

— Это про Энид, да? Что предзнаменование сбудется, и Уэнсдей окажется виновной в её смерти?

Вещь возбуждённо подпрыгнул, обернулся к нему, но тут же отрицательно помотал культей.

Пагзли, Гомес и Мортиша переглянулись.

— Может, она боится, что не справится со своим расследованием? — предположил Гомес, но Вещь и на это лишь помахал пальцем.

— Или что кто-то докопается до правды быстрее, и она не будет чувствовать себя самой умной во вселенной?

— Пагзли!

Мортиша укоризненно покачала головой, но он лишь развёл руками.

— Мозговой штурм, мам! Все идеи годятся. А ты что думаешь?

Она покосилась на Уэнсдей.

— Может, она боялась, что больше никогда не сможет использовать свой дар? — неуверенно предположила Мортиша.

— Или что лишится из-за него рассудка!

— Пагзли, мы страхи обсуждаем, а не потаённые желания каждого Аддамса, — Гомес погрозил ему пальцем.

— Ну тогда то, что, лишившись рассудка, она станет писать не мрачные детективы, а сопливые романы для престарелых домохозяек.

— Пагзли, речь идёт о сохранении семейных связей в клане для всех, кто находится на этой земле и кто пребывает под ней, — строго сказала Мортиша. — Возможно, она переживала из-за своего романа? Что пока не нашлось издательства, которое взялось бы его напечатать?

"Нет".

— Это как-то связано с её успехами или неудачами в учёбе? — спросил Гомес.

"Нет".

— В музыке?

"Нет".

— Может, она боится однажды проснуться и осознать, что плейлист Энид не вызывает у неё приступов тошноты?

"Нет!"

— Что? — Пагзли вдруг стало очень весело. — Перебираю всё. Но вообще, раз речь идёт о Уэнсдей, нужно использовать дедукцию. Это связано с занятиями?

"Нет".

— С признанием? — спросила Мортиша.

"Нет".

— Может, она боится что-то не успеть? — уточнил Гомес.

"Нет".

— Это про людей? — бросил Пагзли.

"Да".

Они победно переглянулись.

— Но если это касается не Энид, — продолжал Пагзли. — Тогда кого?

— Не думаю, что найдётся хоть кто-то, способный испугать нашу Уэнсдей, — покачала головой Мортиша. — Она боится за кого-то?

И снова отрицательный ответ.

— Вещь, — Пагзли вновь присел и склонился вперёд. — Это связано с нами?

Вещь помедлил, а потом осторожно склонился.

— Со мной?!

Это была бы слишком большая честь, поэтому Пагзли не удивился, когда Вещь отверг его предположение, и они вдвоём обернулись к Гомесу и Мортише.

— Она боится, что я буду вечно следовать за ней назойливой тенью? — мрачно произнесла Мортиша после некоторого молчания.

Вещь ответил отрицательно и она не сумела скрыть облегчение.

— Неужели всерьёз боится, что не сможет нас в чём-либо обойти! — воскликнул Гомес. — Она вечно со всеми соревнуется, но по-моему, она и так нас превосходит чуть ли не во всём. Разве что в фехтовании, Тиш, ты могла бы её подтянуть.

Мортиша печально улыбнулась, глядя на свои ладони.

Пагзли смотрел на них, ощущая обжигающий прилив тепла. Им это даже не приходило в голову.

— Вещь, — тихо позвал он, — она боится, что мама и папа её в чём-то не примут? Что даже для них она окажется чересчур мрачной и невыносимой?

Вещь обессилено распластался на одеяле. Затем качнулся вперед.

— Но это невозможно! — обескураженно выдохнул Гомес после затянувшегося звенящего молчания.

Мортиша лишь кивнула. Они уставились на Уэнсдей, словно она лежала не на белоснежных простынях, укутанная заботой и вниманием, а на одинокой льдине посреди бушующего океана, забытая и покинутая.

Пагзли лишь закатил глаза: Уэнсдей, как обычно, слишком много о себе возомнила и перегнула палку. Какое проклятье: иметь одновременно и острый ум, и бурное воображение. Может и к лучшему, что у него, по заверениям сестры, горох вместо мозга — зато скольких проблем он мог избежать.

— Если бы она только со мной поговорила, — мягко начала Мортиша, но тут же осеклась и отвернулась.

— Видимо, поговорила, — мягко произнёс Пагзли. — Если духи пришли на этот страх, значит он пошатнулся.

Она тепло ему улыбнулась, и он заметил затаившиеся слёзы в уголках её глаз. Гомес подошёл к ней и положил руки на плечи.

— Но мы ещё не завершили дело. Какое слово мы могли бы передать вместо нашей Уэнсдей с робкой надеждой, что его примут?

В этот раз молчание выдалось действительно долгим. Гомес прервал его первым:

— Что ж. Я бы выбрал: незыблемое.

— Опора, — продолжил Пагзли.

"Тыл", — предложил Вещь.

— Сторона, — произнесла Мортиша и коснулась руки Уэнсдей.

Её голова запрокинулась и глаза уставились в пустоту.

— Querida! — Гомес придержал её за плечи. — Неужели это оно?

Мортиша, обрывисто дыша, ухватилась за его ладонь.

— Mon cher, всё возможно. Мы никогда не можем знать наверняка, пока духи не дадут ответ, поэтому остаётся только надеяться и перебрать все варианты.

Гомес поцеловал её в макушку и повернулся к Вещи:

— Друг, мы можем на тебя рассчитывать? Доставишь послание? Ларч тебя отвезёт. Мы не можем сейчас покинуть нашу дремлющую гарпию.

Вещь отсалютовал и тут же умчался прочь.

— Мам, — осторожно позвал Пагзли, как только затворилась дверь в палату. — А что ты увидела?

Мортиша подняла на него глаза, полные облегчения.

— Уэнсдей очнётся послезавтра.

Гомес радостно ахнул, а Пагзли откинулся в кресле и пробормотал в потолок:

— Только Уэнсдей способна ожить в день мёртвых.

1) Моя буря (исп.)

Вернуться к тексту