Подменыш (джен)

Недели пролетают всё быстрее. Джинни по-прежнему тоскует по квиддичу сильнее, чем может выразить словами; без него она чувствует себя немного потерянной. Но ей нравятся уроки, ей есть с кем поговорить — Смита всегда рядом. Даже Тобиас время от времени оказывается довольно забавным, если, конечно, не ведет себя как законченный придурок.

Однако к концу октября, когда в замок прибывают делегации Дурмстранга и Шармбатона, Джинни уже по горло сыта Турниром Трех Волшебников. Последние недели только о нем все и твердят. Ей кажется: если она услышит фразу «честь и слава» еще хоть раз, она просто не выдержит.

Хотя зрелище Фреда и Джорджа, которых Кубок огня отшвырнул назад, наградив одинаковыми седыми бородами, почти оправдывает всю эту суету. Почти.

Но именно тогда события принимают по-настоящему скверный оборот.

Сидя в Большом зале в Хэллоуин, Джинни думает, что ей следовало предвидеть нечто подобное. Гарри Поттер вечно оказывается в самом центре событий, и плевать он хотел на правила. Примерно полсекунды она в это верит. Верит, что Гарри хватило глупости, наглости и высокомерия, чтобы прогнуть правила под себя ради новой порции славы.

Но затем она, как и все остальные, поворачивается и смотрит на него.

Она видит, как он вздрагивает и буквально вжимается в скамью, будто мечтая врасти в дерево и исчезнуть. Это не чувство вины. Джинни выросла среди братьев и научилась распознавать вину за версту — это не она. Это нечто иное... похожее на подлинный ужас. И этот взгляд заставляет её вспомнить измученного мальчишку среди залитых чернилами камней; вспомнить тепло его плеча, прижатого к её плечу, пока метлы рассекали ночной воздух.

Гарри бросает панический, ищущий поддержки взгляд на Рона, но её брат упорно смотрит в пол. Его уши покраснели так сильно, что это заметно даже отсюда, со стола Слизерина. В итоге Гермионе приходится буквально вытолкнуть Гарри из-за стола, чтобы тот наконец сдвинулся с места.

Он кажется таким маленьким, пока идет к Дамблдору между рядами рослых учеников Шармбатона и Дурмстранга. Джинни закусывает губу, провожая его взглядом и пытаясь убедить себя, что ей просто показалось: Дамблдор выглядит куда более встревоженным, чем подобает волшебнику его власти и положения.

Стоит Гарри скрыться за дверью вслед за остальными чемпионами, как зал взрывается многоголосым гулом. Имя Поттера мечется над толпой, облеченное в язвительность и яд разной степени крепости.

«Обманщик», — цедят одни. «Охотник за славой. Выскочка», — вторят другие. Даже Рита Скитер в своих статьях выдерживает тот же тон.

«Они не знают настоящего Гарри», — думает Джинни. Она вспоминает мальчишку, который спотыкается на ровном месте от чистого восторга перед такими простыми вещами, как квиддич; вспоминает, как его глаза загораются при виде того, что сама она давно привыкла считать обыденностью. Гарри может быть каким угодно, но она просто не в силах представить, чтобы он ввязался в это по собственной воле.

В последующие недели она издалека наблюдает за тем, как Гарри превращается в живого изгоя, в тень, от которой все шарахаются в коридорах. Она видит, как он пытается делать вид, будто ему всё равно, и знает наверняка: ядовитая злоба школы для него ничто по сравнению с предательством её глупого брата.

Джинни помнит выражение лица Рона, когда он впервые показывает Гермионе «Нору». Помнит его абсолютное отчаяние при виде старой, побитой молью парадной мантии, в то время как Гарри стоит рядом в новеньком, с иголочки, комплекте. Она всегда втайне гадала: каково это — иметь такого лучшего друга, как Гарри Поттер?

Она понимает брата слишком хорошо. Достаточно хорошо, чтобы знать: никакие её слова ничего не изменят. Она не заставит его осознать, что бросить лучшего друга из-за разъедающей изнутри ревности — это не поступок героя. Это поступок подонка.

Джинни не пытается вразумить Рона. Вместо этого она иногда гуляет по школьному двору с Гермионой, позволяя той изливать душу и вовсю честить парней за их непроходимую глупость. Гермиона выглядит измотанной: она мечется между Гарри и Роном, точно переутомленная почтовая сова, и вид у неё такой, что Джинни всерьез подмывает вправить мозги обоим мальчишкам. Или сглазить их к чертям — она еще не решила.

— Я за него беспокоюсь, — признается Гермиона как-то раз в перерыве между уроками.

— За Рона? — уточняет Джинни. Она вспоминает бледное, застывшее лицо брата и то, как он бродит неприкаянным призраком, будто уже начал подозревать, что свернул не туда, но упрямство не позволяет ему признать ошибку.

Гермиона качает головой:

— За Гарри. Мне кажется, он в ужасе, хоть и ни за что в этом не признается. Как не признает и того, что скучает по Рону так, словно ему руку ампутировали. — Она выдавливает слабую улыбку. — Они оба довольно жалкие друг без друга.

Джинни пытается улыбнуться в ответ, думая о том, что сама Гермиона выглядит ничуть не счастливее.

Два дня спустя появляются идиотские значки Драко, и чаша терпения Джинни переполняется. Она бросает Смите, что догонит её позже, и ныряет в боковой коридор. Отыскать Гарри не составляет труда — особенно теперь, когда вокруг него вечно пустует добрый десяток футов свободного пространства.

Подойдя достаточно близко, она хватает его за рукав. Джинни старается не замечать, как взгляд Гарри тут же приковывается к её мантии: он явно ожидает увидеть там надпись «Поттер — смердяк». Она не может его винить. Не так уж много времени прошло с тех пор, как она сама таскалась по коридорам вслед за Драко, выдавливая из себя фальшивый смех.

— Джинни? — спрашивает он. В его глазах настороженность.

«Привык ждать удара со всех сторон», — думает она.

Джинни делает осторожный вдох, её челюсти сжимаются:

— Рон — кретин.

Брови Гарри взлетают вверх. Похоже, это последнее, что он ожидал от неё услышать.

— Но он во всем разберется. Со временем, — обещает она.

Рон всегда разбирается. Именно это она хочет донести до Гарри: её брат, при всей своей глупости, в глубине души до безумия благороден.

Гарри пытается улыбнуться, но выходит лишь кривая гримаса.

— Ты так думаешь? — спрашивает он, и под напускным спокойствием проглядывает крошечная, болезненная надежда.

Необъяснимо, но желание отвесить ему затрещину вдруг сменяется странным порывом обнять его. Гарри и впрямь выглядит потерянным. Вместо этого она крепко сжимает его предплечье и ободряюще улыбается:

— Удачи на первом испытании. Я знаю, ты справишься блестяще.

Он, похоже, не разделяет её оптимизма, но всё же смотрит на неё с искренней благодарностью.

— Спасибо, Джинни.

Она провожает его взглядом, понимая, что ничего толком не исправила, но надеясь, что ему стало хоть капельку легче. И что, возможно, Гермионе теперь не придется так сильно за него изводиться.

— О-о-о, — раздается за спиной издевательский, тягучий голос. — Кажется, малютка Уизли втюрилась.

Джинни резко оборачивается и едва не сталкивается носом с Драко. Лицо вспыхивает: наполовину от ярости, наполовину от постыдного воспоминания о той глупой девчонке, которая когда-то теряла дар речи при одном только виде Поттера.

Драко, похоже, принимает это за неопровержимое доказательство. В конце концов, преданность Уизли Поттеру ни для кого не секрет. Его взгляд падает на её мантию, и в глазах застывает что-то холодное, расчетливое.

— Ты забыла свой значок.

— Нет, вовсе нет, — огрызается Джинни. Она пытается протиснуться мимо, но Крэбб и Гойл преграждают ей путь, точно две каменные глыбы.

Драко лениво поглаживает палочку.

— Может, тебе хочется чего-то более долговечного? — Он хватает её за правую руку и выворачивает её, обнажая запястье. — Хочешь составить ему пару, а?

На первом курсе, когда Драко был негласным хозяином положения среди младшекурсников, он её попросту не замечал. Джинни думает: вероятно, это был его способ ежедневно демонстрировать, что она не заслуживает даже его взгляда. На втором курсе всё изменилось: её загадочный ореол рос вместе со скандалом вокруг Тайной комнаты и успехами в квиддиче. Но когда она дала понять, что не собирается плясать под его дудку, началась тихая война.

В этом году Драко, похоже, больше не намерен воевать тихо. У неё больше нет квиддича, чтобы превзойти его, и он прекрасно это осознает.

Весь семестр он во всеуслышание разглагольствует о бедности её семьи и об отце-маглолюбце; его театральный шепот то и дело разносится по гостиной: «Все слышали, что она записалась на магловедение? Жалкое зрелище».

И что она сделала в ответ на его нападки? Ничего.

Рон, Фред, Джордж… даже Гарри... Они бы уже давно выхватили палочки и бросились через всю комнату, чтобы заставить Драко замолчать любым доступным способом. Она — нет.

Она не похожа на своих братьев. Вероятно, это делает её трусихой. (И уж точно — не гриффиндоркой).

Хватка Драко на запястье усиливается.

— Ну, что скажешь, Уизли?

Она вырывается из его рук так резко, как только может; ногти Драко больно полосуют кожу, пока она ускользает. Опустив голову, Джинни ныряет в гущу студентов, а вслед ей несется их издевательский хохот.

* * *

— Джиневра, — протягивает чей-то голос. — Это что, любовное письмо?

Джинни поднимает глаза от очередного послания отца. На этот раз он в красках описывает новую штепсельную вилку, которую отыскал на мероприятии под названием «блохастый рынок» — или, как он выразился, «обмен мясом». Какое отношение мясо имеет к «электрике», Джинни до сих пор не понимает. Придется спросить у Бербидж.

Тобиас, растянувшийся прямо на полу гостиной среди целых гектаров разбросанных конспектов, многозначительно поигрывает бровями.

Джинни закатывает глаза:

— О да. Это от Хиткота Барбари. Умоляет меня поехать с ним в мировое турне.

Тобиас фыркает:

— Я был лучшего мнения о твоем музыкальном вкусе.

Он оборачивается через плечо и легонько толкает Смиту, сидящую на диване позади него:

— Как ты вообще с ней дружишь?

Смита закусывает губу, явно сдерживая улыбку, и посильнее зарывается лицом в учебник по рунам. Тобиас и Джинни обмениваются ухмылками. Кажется, вызвать у Смиты смех стало для Тобиаса главной жизненной целью, и Джинни мысленно желает ему удачи в этом заведомо безнадежном деле.

Она уже собирается вернуться к чтению, но её снова прерывают: через всю комнату летит значок. Он ударяется ей в грудь и падает на колени. «Поттер — смердяк», — ядовито вещает надпись. Джинни чувствует, как улыбка мгновенно сползает с её лица.

В гостиной Драко стал вести себя тише после того, как одному из семикурсников надоели его вопли и тот велел ему заткнуться. Но это лишь значило, что теперь Малфой постоянно выдумывает новые, изощренные способы извести её.

Джинни небрежно смахивает значок с колен и возвращается к письму с таким видом, будто ничего не произошло.

Смита тяжело вздыхает:

— Хотела бы я, чтобы он просто… оставил это в покое.

Тобиас подбирает значок, вертя его в пальцах.

— Ну да, — бросает он, и побрякушка исчезает в его кармане. — У каждого парня должно быть хобби.

Джинни очень хочется, чтобы Малфой нашел себе какое-нибудь другое занятие, менее утомительное для окружающих.

— Ладно, — говорит Тобиас, сгребая свои бумаги и поднимаясь на ноги. — Смита, спасибо, что дала взглянуть на конспекты.

Он протягивает ей внушительную стопку пергамента, сплошь исписанную её аккуратным почерком. К бесконечному изумлению Джинни, лицо Смиты заливает едва заметный румянец.

— Без проблем, — отвечает она. — Обращайся.

Тобиас улыбается ей, задумчиво почесывая затылок:

— Спасибо, но в ближайшее время я не планирую снова подхватить драконью оспу.

Румянец Смиты становится гуще, она изумленно приоткрывает рот:

— Ой! Я вовсе не это имела в виду...

Ухмылка Тобиаса становится еще шире:

— Само собой.

Джинни не выдерживает и фыркает, заставляя их обоих обернуться.

— Что? — подозрительно спрашивает Тобиас.

— Ничего, — отзывается Джинни. — Ровным счетом ничего.

Тобиас прищуривается, взглядом обещая ей скорую расплату, но Джинни лишь невинно улыбается в ответ. Тот капитулирует и качает головой.

— Еще увидимся, — бросает он, покидая их — без сомнения, ради компании своих более «крутых» друзей.

Джинни провожает его взглядом, пока он пересекает гостиную, и её глаза невольно натыкаются на Драко. Тот смотрит на неё с гадкой, торжествующей усмешкой. Джинни поспешно поднимает письмо, прикрываясь им, как щитом, хотя слова папы расплываются у неё перед глазами.

* * *

На первом испытании Джинни приходится пересмотреть свое безразличие к Турниру. Он по-прежнему кажется ей навязанной обузой, которой далеко до подлинной важности квиддича, но теперь это точно не назовешь шуткой. Уж точно не в присутствии четырех исполинских драконов, готовых выпотрошить чемпионов на глазах у всей школы.

— Они же не серьезно... — шепчет Джинни, изо всех сил стараясь не думать о том, каким крошечным кажется Гарри с высоты трибун.

— Потрясающе, — выдыхает Тобиас; от предвкушения грядущей бойни он выглядит почти счастливым.

Смита никак не комментирует происходящее — она просто до белизны вцепляется в собственные руки, прижимая костяшки пальцев к губам и глядя на арену широко раскрытыми глазами.

Несмотря на все опасения Джинни, Седрик, Крам и Флёр справляются вполне достойно. Лишь пару раз она была абсолютно уверена, что кто-то вот-вот лишится руки. (И лишь самую малость разочарована тем, что ослепительная чемпионка Шармбатона не лишилась части своих сияющих, идеальных волос в случайной вспышке драконьего пламени).

К тому времени как настает очередь Гарри, поза Джинни уже в точности копирует позу Смиты.

К счастью, Гарри не разрывают на части и не превращают в горстку пепла в форме Поттера. Напротив, с ослепительным мужеством он выходит против своего дракона (самого большого и злобного, в этом она не сомневается). Она не может им не восхищаться, как и тем, как метла в его руках становится продолжением тела.

(Она гадает: скучает ли он по квиддичу так же сильно, как она, или он слишком занят попытками не умереть, чтобы забивать себе этим голову?)

Она видит Рона и Гарри чуть позже: они идут, закинув руки друг другу на плечи и колотя друг друга по спинам с тем ликующим восторгом, который бывает только у парней. Словно между ними никогда и не было никакой пропасти.

Гермиона идет в нескольких шагах позади них. Джинни вопросительно выгибает бровь, и та в ответ лишь закатывает глаза с видом полнейшего изнурения, хотя вся эта напускная строгость тает в её сияющей улыбке. «Мальчишки», — красноречиво говорит этот взгляд.

Джинни сочувственно пожимает плечами и возвращается к Тобиасу и Смите, которые всё ещё яростно спорят о судейских оценках.

Тобиас вскидывает руки к небу:

— Да ни за что Поттер не должен был получить столько баллов! Он использовал самое примитивное заклинание в мире!

— Однако больше никто до этого не додумался, верно? — возражает Смита. — К тому же, ты должен признать: летал он великолепно.

Тобиас хмурится.

— Ну да. Пожалуй. Но я всё равно настаиваю, что у Флёр была лучшая... техника. — На его лице расплывается подчеркнуто глуповатая ухмылка.

Смита не то чтобы злится, но у неё становится такой вид, будто она всё-таки не отказалась бы поглядеть, как Флёр хоть немного подпалят бока.

Джинни замедляет шаг, позволяя им уйти вперед, пока толпа студентов течет вверх по склону к замку. Смита никогда ничего не говорила вслух, но Джинни далеко не глупа.

Так она и оказывается в одиночестве, когда Драко нападает из засады. Он выкрикивает заклинание, которого она не знает; что-то бьет её в спину с гулом гонга, неприятной вибрацией отдаваясь в позвоночнике. Боли как таковой нет, поэтому паника накрывает её не сразу. Ровно до того момента, пока она не пытается обернуться и не понимает, что не может сдвинуться с места.

Она полностью обездвижена, от пальцев ног до самого горла; её тело застыло, словно скованное невидимым льдом.

Это худшее из ощущений, что ей когда-либо довелось испытать.

Драко обходит её и встает впереди — слишком близко.

— Думала, сможешь обвести меня вокруг пальца, Уизли? — шипит он, поднося к самому её лицу значок.

В панике взгляду требуется время, чтобы сфокусироваться на том, что он пытается показать. Надпись больше не гласит «Поттер — смердяк». Теперь значок замер на фразе: «Драко Малфой — жертва инбридинга и придурок».

Её глаза расширяются не столько от самого оскорбления, сколько при виде побагровевшего лица Драко. В этот момент до неё доходит: она абсолютно беспомощна. Она клялась себе, что больше никогда не позволит себе почувствовать нечто подобное.

«Жалкое зрелище».

— Здесь какие-то проблемы?

Мучители Джинни вскидывают головы: к ним приближается профессор Снейп. Драко тут же опускает палочку. Джинни чувствует, как её конечности обмякают, возвращая себе подвижность, и от этого внезапного облегчения ей хочется разрыдаться.

— Просто тренируемся перед Чарами, — лжёт Драко. Он явно чувствует себя в своей тарелке, ни на секунду не сомневаясь, что декан встанет на его сторону.

Конечно же, Снейп одаривает его той самой снисходительной улыбкой, от которой у Джинни начинают ныть зубы. «Я тоже на вашем факультете», — хочется выкрикнуть ей.

Взгляд Снейпа скользит по ней, цепляется и на мгновение замирает.

— Вы желаете что-то добавить, мисс Уизли?

За спиной профессора Драко бросает на неё многообещающий, угрожающий взгляд. Она сжимает челюсти, не в силах решить, кого из двоих ненавидит в этот миг сильнее.

— Нет, сэр.

Снейп кивает, и его черные глаза холодно поблескивают.

— В таком случае советую вам поторапливаться.

Драко со своими прихлебателями небрежной походкой уходит прочь. Джинни провожает их взглядом, заставляя сердце вернуться к нормальному ритму. Она не знает, от чего именно дрожат её ноги — от пережитого страха или от кипящей ярости, но под пристальным взором Снейпа она заставляет себя идти вперед, вопреки этой дрожи.

Снейп следует за ней в нескольких шагах до самого замка, словно не доверяет ей даже в такой мелочи, как способность самостоятельно добраться до дверей.

— Мисс Уизли, — произносит он, когда в вестибюле она собирается свернуть в сторону.

Она оборачивается к нему, даже не пытаясь скрыть пылающую в глазах ярость.

— Да, сэр? — бросает она, резко отчеканивая слова.

Профессор выглядит ошеломленным, будто совсем не ожидал от неё подобного отпора. Но в следующее мгновение его лицо разглаживается, вновь становясь холодным и безучастным, и Джинни убеждает себя, что ей просто померещился промелькнувший в его глазах проблеск чего-то почти… печального.

Он вздёргивает подбородок:

— Нечего слоняться по коридорам.

Ей требуется секунда, чтобы осознать: он отчитывает её за задержку, хотя сам же её и остановил.

— Да, сэр, — повторяет она, разворачивается на каблуках и исчезает в пролете лестницы.

Она кожей чувствует его взгляд, сверлящий спину, пока наконец не скрывается из виду.

— Джинни, — произносит Смита, стоит той войти в гостиную. — Где ты…

Но Джинни, должно быть, выглядит так же скверно, как и чувствует себя, потому что Смита обрывает фразу на полуслове и уводит её в спальню.

Руки всё ещё дрожат. Следующие полчаса Джинни тратит на то, чтобы припомнить Драко и Снейпу все грязные ругательства, которые только приходят ей в голову.

— Я ведь этого даже не делала! — восклицает она, в сердцах ударяя ладонями по одеялу.

Это злит её сильнее всего: не сам поступок Драко, а то, что ей не хватило смелости первой придумать ту самую выходку, за которую он решил ей отомстить. Она должна была до этого додуматься.

— Это был Тобиас, — говорит Смита, глядя на неё широко раскрытыми глазами.

— Что? — переспрашивает Джинни.

Смита закусывает губу, бросая на неё неуверенный взгляд:

— Значок. Я уверена, он совсем не хотел, чтобы ты…

Джинни качает головой. Она падает на кровать и крепко обхватывает подушку руками.

— Это неважно.

Смита сворачивается калачиком в ногах; её ладонь, сжимающая щиколотку Джинни, кажется теплой и дарит долгожданное утешение.

На следующее утро Джинни вскакивает, вырванная из сна: ноги придавливает тяжесть спящей подруги, а в ушах всё ещё звучит призрачный голос. Ускользающие видения оставляют послевкусие чернильных пятен, чужих рук, дергающих за ниточки, и собственных конечностей, движущихся вопреки её воле.

— Джинни? — спрашивает Смита, сонно моргая.

— Судорога, — на ходу врет Джинни, подтягивая колени к груди и делая вид, что растирает икру.

— О, извини, — виновато отзывается Смита. Она потягивается и морщится, разминая затекшую спину.

В спальне начинают шевелиться остальные девочки. Значит, пора одеваться, спускаться на завтрак и идти на уроки — делать вид, будто всё нормально.

Нормально.

* * *

В недели, предшествующие Святочному балу, Джинни старается ни разу не попадаться в коридорах в одиночку. Она не знает точно, что именно Смита рассказала Тобиасу, но они оба, кажется, переходят на негласную систему взаимной страховки.

В глубине души Джинни подмывает съязвить: мол, слизеринцам не положено так заботиться друг о друге, но это кажется глупым и мелочным — в конце концов, речь о Смите. Да и Тобиас, похоже, всерьез притих после того, что случилось.

«Нам, слизеринцам, нужно держаться вместе, как-никак».

Джинни чувствует, что где-то здесь должна быть шутка, но смеяться совсем не хочется.

На Зельеварении она то и дело поднимает взгляд, почти уверенная, что поймает на себе взгляд Снейпа. Но он никогда не смотрит. С чего бы ему это делать?

В ночь Святочного бала Джинни до последнего ждёт возвращения старшекурсниц: ей хочется послушать рассказы о танцах и платьях, собрать крупицы сплетен. Может, немного помечтать о том дне, когда и она сама будет возвращаться так поздно.

Вот только стайка девушек, ввалившаяся в гостиную, вовсе не смеётся и не зевает с усталым удовлетворением. Они влетают в комнату в лихорадочном возбуждении, выкрикивая что-то на высоких тонах и плотно окружив одну из подруг, точно коконом.

— Он заслуживает смерти, — бросает одна из них.

Даже из своего угла Джинни видит багровые синяки, расцветающие на коже девушки в центре круга, и следы слез на её лице. Разорванная ткань платья. Ей требуется время, чтобы сопоставить факты, соотнести обрывки фраз и цвета. Когда до неё доходит смысл происходящего, по позвоночнику пробегает колючий холодок. Она вспоминает, каково это — не иметь возможности пошевелиться, находиться в чьей-то абсолютной власти.

Джинни невольно думает о том, насколько же это уязвимо и страшно — быть девчонкой.

— Мучения — это куда лучше, — возражает другая, которую, кажется, смущает не сам факт гипотетического убийства, а лишь недостаточный простор для мести.

Остальные девушки подхватывают, и по комнате вихрем разносятся планы. Как пробраться на корабль, как пустить его ко дну, как навечно запечатать двери проклятием — одна идея изощреннее другой.

— Нет, — отрезает Теодора, и голос семикурсницы заставляет всех замолкнуть. Она не отличается особым ростом, не кричит и не блещет красотой; она даже не староста, но Джинни видела, как перед ней пасуют. Она главная во всем, что действительно имеет значение. — Это должно быть публично. Все должны усвоить, что случается, когда кто-то пытается что-то отнять у Слизерина.

Приготовления завершаются в считаные минуты. Одна из девушек накладывает на присутствующих чары, размывающие черты лиц. Они не превращаются в кого-то другого — их облики просто становятся неуловимыми. Как бы Джинни ни старалась, её взгляд раз за разом соскальзывает с лиц, точно капля дождя по стеклу. С накинутыми на головы темными капюшонами они становятся настолько похожи на дементоров, что у Джинни перехватывает дыхание.

Она оборачивается и обнаруживает, что Смита сидит рядом. Её лицо чуть бледнее обычного, но взгляд совершенно спокоен.

— Я иду, — решает Джинни, понимая: она обязана увидеть, чем всё закончится.

Смита сглатывает:

— Хорошо.

— Ты не обязана...

— Если идешь ты, иду и я.

Джинни переплетает свои пальцы с пальцами Смиты и крепко сжимает её ладонь. Хогвартс отнял у неё многое, включая квиддич, но сейчас, когда она следует за старшекурсницами, это чувство до странного напоминает полет.

К тому времени как Джинни и Смита догоняют остальных, Грегора уже выманили с корабля Дурмстранга. Его ведут под конвоем и заставляют встать перед Лизой, которую можно узнать лишь по разорванному подолу, тянущемуся из-под мантии.

— Это он? — спрашивает одна из девушек (Джинни подозревает, что это Теодора), и её голос звучит резко, искажённо.

— В чем дело? — пытается возмущаться Грегор.

Одна из тех, кто его держит, выхватывает палочку и рявкает: «Петрификус Тоталус». Тело Грегора выпрямляется, словно натянутая струна, лишь глаза продолжают дико вращаться.

— Это тот самый мальчишка? — повторяет Теодора.

Слышен шорох ткани. Джинни кажется, что Лиза кивает.

— Да.

— Ты говорила ему, что его знаки внимания тебе неприятны?

Рука Лизы непроизвольно дергается к плечу.

— Да.

— И он послушал?

— Нет.

— Клянёшься ли ты на своей магической крови, что это правда?

— Да.

— Что ж, хорошо.

Круг девушек смыкается вокруг Грегора.

Джинни тринадцать, когда она впервые видит Непростительное заклятие так близко. Она знает, что должна быть в ужасе; знает, что расплата за такое — пожизненное в Азкабане. Но когда она смотрит, как дурмстрангский мальчишка корчится и лепечет, моля о пощаде, это не кажется ей злом, а скорее, закономерным возмездием. Что более непростительно: само заклинание или то, что совершил этот парень?

Так ведь?

«Право сильного», — напоминает ей Том, и его голос в сознании звучит жестоко и хлёстко.

Джинни и Смита наблюдают за тем, как девушки заставляют Грегора написать признание; под действием заклятия Империус его руки кажутся неуклюжими и чужими. Затем старшекурсницы увеличивают эти листы, множат их и обклеивают признаниями все стены. И только когда они связывают его, затягивая веревку на шее, Джинни подается вперед, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу. Неужели они в самом деле...

Джинни делает порыв вперед, когда Грегора ставят на парапет балкона прямо над главным входом. Смита хватает её за локоть, пытаясь удержать, но Джинни стряхивает её ладонь. Грегор переваливается через край с приглушенным писком.

Должно быть, Джинни всё-таки издает какой-то протестующий возглас, потому что все они оборачиваются к ней. Их лица всё еще искажены и плывут; призрачная пелена висит над их чертами, точно густой туман. На кратчайшее мгновение Джинни пронзает ледяная мысль: «Вот и всё. Я следующая».

Но та, в ком Джинни подозревает Теодору, поднимает руку, и группа девушек безмолвно расступается, словно приглашая её лично оценить их работу.

Она не знает, как заставляет свои ноги двигаться. Лишь с трудом сглатывает вставший в горле ком и бесшумно проходит сквозь ряды. Когда она оказывается рядом с ними, раздаётся едва слышный шепот, и прохладный ветерок касается лица. Требуется пара секунд, чтобы осознать: кто-то наложил маскировку и на неё. Чтобы защитить её или самих себя — она не знает. Джинни наклоняется над парапетом, с силой вжимая пальцы в холодный камень.

Грегор смотрит на неё снизу вверх широко раскрытыми глазами, беспомощно раскачиваясь на привязи, закрепленной вокруг его талии. Напуганный до смерти, но совершенно живой.

Она думает, что, наверное, должна быть в ужасе, должна бы осудить эту форму слизеринской жестокости. Но всё, что она чувствует, — это глухое биение удовлетворения; уголок её рта невольно приподнимается.

Когда она оборачивается, все девушки уже исчезли. В коридоре стоит только Смита, плотно прижав ладони к губам.

Джинни бросается к ней и хватает за руку.

— Пойдём. Убираемся отсюда.

Не стоит попадаться так близко к месту преступления. Смита не спорит, позволяя Джинни увести себя прочь.

* * *

Тело Грегора находят на следующее утро: он раскачивается прямо над входом в Большой зал, вытаращив глаза и беззвучно крича в кляп. А над ним написанное его собственной рукой признание:

«Я извращенец и вор. Я пытался отнять у слизеринки то, что она не желала отдавать. За это я заслуживаю смерти».

Они заставили его поверить в это до последней буквы, вплоть до той самой секунды, когда веревка на поясе оборвала падение. Он остался невредим физически, но был раздавлен. И если требовались еще какие-то доказательства его запредельного ужаса, достаточно было взглянуть на подозрительную лужу, собравшуюся прямо под ним на каменном полу.

У профессоров уходит почти час на то, чтобы понять, как снять Грегора. Пройдет еще две недели, прежде чем надписи окончательно исчезнут со стен. Этого времени более чем достаточно, чтобы каждый ученик успел лично увидеть это зрелище.

Дни идут, и старшекурсницы наблюдают за Джинни, провожая её долгими взглядами; она подозревает, что они ждут, не сорвется ли она, не побежит ли к Снейпу или Дамблдору. Что ж, ждать им придётся долго.

Она всё ещё не до конца понимает, что именно произошло в ту ночь и как она сама к этому относится, но предавать их она не собирается. Ни Снейпу, ни МакГонагалл. Джинни догадывается, что у учителей нет ответов на все вопросы, как бы им ни хотелось, чтобы студенты верили в обратное.

В итоге наказывать оказывается некого, даже когда к Грегору возвращается дар речи. Он может лишь лепетать о безликих тенях в мантиях. Это ещё одна грань того, что значит быть слизеринцем, которую усваивает Джинни: готовность исполнить приговор вовсе не означает готовности нести за него ответственность.

Это не мешает парням Хогвартса, как и делегации Дурмстранга, бросать на слизеринок настороженные взгляды. Джинни чувствует это кожей, когда идет по коридору; зелёный цвет её формы теперь словно клеймо. Словно предупреждение.

Неделями Джинни не может вспоминать ту ночь без странного, сосущего чувства под ложечкой. Она не думает, что это страх. Это нечто совсем иное. Что-то новое, пугающее и почему-то… пугающе правильное.

Интересно, что это говорит о ней самой?

В её ночных кошмарах Том долго и заливисто смеётся, и в этом смехе торжествующей трелью звучит победа.