Выбор (джен)

Магглы…

Родольфус медленно шёл по одной из центральных лондонских улиц, внимательно разглядывая идущих навстречу людей и время от времени останавливаясь перед витринами. Чем больше он узнавал этот мир, тем больше он тревожил, если не сказать — пугал его. Потому что магглы оказались вовсе не такими, какими он привык их представлять — нет, они были… умными.

И это пугало.

По-настоящему.

Некоторые их изобретения выглядели до того невероятно, что Родольфус не мог заставить себя поверить в то, что в них нет никакой магии, и понимание того, что её там быть не может, никак на это ощущение не влияло. Всё, что он мог сделать, чтобы его изменить — понять, как оно работает.

Но это оказалось совсем не так просто.

Нет — книг, которые могли бы ему помочь в этом, было море. Он даже не подозревал, что у магглов может быть столько серьёзных, объясняющих этот мир с их точки зрения, книг! Поначалу он решил, что это облегчит ему задачу, но довольно быстро понял, что всё наоборот.

Потому что он не понимал в них и половины.

Лестрейндж навсегда запомнил свои ощущения, когда, разумно решив начать со школьных учебников, в большом книжном магазине открыл один под названием «физика» — ожидая увидеть описание растительного и, возможно, даже животного мира, а увидел… Собственно, самым жутким было как раз то, что он не понял, что увидел — потому что не имел ни малейшего понятия об используемых там значках. После он, конечно, разобрался, но чем глубже он погружался в маггловские науки, тем сильней они его пугали.

Потому что выходило, что мир можно объяснить без магии. Причём объяснить и логично, и, что самое чудовищное, правильно. В их науке не осталось суеверий — она словно объясняла то же, что Родольфус уже знал, с другой стороны. С изнанки.

Но всё это меркло перед тем, как они научились изменять его. Ядерная физика, генетика, клонирование — ничего из этого не смогли бы изобрести те тупые существа, которыми волшебники привыкли видеть магглов. Вернее, даже не изобрести, а открыть — потому что они просто добирались постепенно до принципов, лежащих в основе мира, и учились пользоваться ими — на свой лад, без волшебства. И у них это получалось.

Презирать их больше было невозможно: закрывать глаза на что бы то ни было Родольфус был не приучен. И его презрение постепенно замещалось смесью удивления и… страха. Который, впрочем, Родольфус надеялся со временем заменить чем-то более продуктивным.

Так что он засел сперва за школьные учебники, а когда закончил с ними, взялся за университетские и добавил к ним уже серьёзные научные труды. И чем дальше, тем больше его увлекало сравнение науки маггловской и их, волшебной, и всё сильнее раздражала текущая война и, отдельно, те идеи, что совсем недавно он разделял вполне искренне. Мерлин, какими они все были… да нет — остаются идиотами! Чистая кровь, грязная — они все волшебники, и их очень, просто катастрофически мало! В одной Британии живёт, как выяснилось, больше пятидесяти восьми миллионов магглов — против… сколько их, волшебников, осталось после чисток? Ну, пусть тридцать тысяч — хотя теперь наверняка меньше. Пусть для простоты подсчёта будет двадцать девять — и выходит по две тысячи магглов против одного из них. С их оружием… Какой, к драккловому лежбищу, Статут, когда магглы могут просто уничтожить Землю! Как планету, как небесное тело — просто взорвать, распылив её в пространстве. Когда рано или поздно они расшифруют то, что назвали человеческим геномом — и, значит, научатся создавать людей… любыми. И, конечно же, уже не смогут не узнать о существовании волшебства и, вероятно, в процессе своих исследований поймут, что же делает волшебника волшебником — и тогда…

Но остановить всё это было невозможно — это Родольфус понимал. Значит, нужно контролировать и направлять, а для этого, во-первых, послать к дракклам Статут, а во-вторых, научить волшебников жить в обоих мирах. И вот этому могли помочь магглорождённые, из которых можно сделать превосходнейших проводников между их мирами. Да, конечно, это всё изменит и разрушит большинство традиций, и наверняка их мир станет совершенно другим. Но, в конце концов, традиции прекрасны лишь до той поры, покуда позволяют развиваться — без движения нет жизни. Если они будут продолжать прятаться за ними, они проиграют — хотя, впрочем, они уже почти проиграли. Потому что полностью закрыться от магглов не получится — оставленные без присмотра магглорождённые дети никуда не денутся и по-прежнему продолжат появляться, и что будет с ними без нормального обучения? Часть, возможно, превратится в обскури, но ведь большинство не будут прятаться просто потому, что не поймут, что с ними происходит. И недаром его с самого начала возмутила вся эта идея с кражей магии! Нет, от Лорда и поддерживающей всё это компании нужно было избавляться — и так быстро, как возможно. А потом… потом придётся менять всё. И прийти к отмене или, на худой конец, к глобальнейшему пересмотру Статута.

А ещё, конечно, нужно обязательно самим остаться после этой мордредовой войны на свободе. Вместе с братом.

Впрочем, если начинать всё это, то придётся для начала разобраться в мире магглов хотя бы на уровне обычных обывателей. И он разбирался, читая — уже без труда — энциклопедии и рисуя схемы электрических цепей, двигателя внутреннего сгорания и наиболее популярных спортивных игр.

Например, футбола.

Правила этой чрезвычайно популярной игры показались ему детскими — но, с другой стороны, так ли уж сложнее квиддич? Дело ведь в азарте и в соревновании, а не в сложности, которая зрелищности скорее вредит, чем помогает: много ли фанатов, например, у шахматистов?

— Ты похож на моего учителя математики.

— Чем похож? — Родольфус оторвался от экрана телевизора и со ставшей ему уже привычной полуулыбкой посмотрел на Риддл. Агнес, как она просила называть её, и как все её здесь звали. Она раздражала его, но при этом он, пожалуй, привык к ней, и ему отчасти даже нравилось с ней разговаривать. Её манера постоянно флиртовать во всеми — как ему казалось, даже с женщинами — поначалу приводила его в замешательство. Теперь же он просто веселился, слушая её резковатую и, пожалуй, довольно вульгарную речь. Впрочем, Агнес была остроумна — или уж, по крайней мере, остра на язык — и, как выяснилось как-то раз, достаточно сильна. То, как она однажды выставила из бара слишком расшумевшегося посетителя, немного напомнило Родольфусу его собственную супругу — если б та, конечно, сохранила в Азкабане разум. Впрочем, разве женщина с такой фамилией могла быть слабой?

— До сих пор я думала, что только он способен смотреть футбольный матч с таким выражением, будто проверяет школьные контрольные, — засмеялась она, ставя перед ним тарелку со свиным рагу. Вернее, даже не рагу, а тоненько наструганной и обжаренной до хрустящей корочки свининой с полураздавленным картофелем. Это было их коронным, фирменным, как говорили здесь, блюдом — и действительно, прежде Лестрейнджу нигде есть подобного не приходилось. Как ни странно, ему нравилось.

— Ну а что кричать? — пожал плечами Родольфус. — Они даже не услышат, — кивнул он на игроков.

— То есть кричать ты умеешь? — насмешливо спросила она, ставя перед ним кружку с элем. — Никогда бы не подумала.

— Почему же нет? — он взялся за вилку. — Полагаю, все умеют.

— Кстати, — она хитро улыбнулась и, оглядев пустующий поутру бар, положила на прилавок сжатую в кулак руку и разжала пальцы.

Родольфус едва не уронил вилку — на её чуть влажной ладони лежало кольцо. То самое старинное кольцо с огранённым в виде уплощёной пирамиды тёмным камнем. Но едва он сделал жест в его сторону, она сжала кулак вновь и сунула его в карман.

— Завтра съезжу оценить его, — сказала Агнес. — Так что если завтра вечером придёшь — я скажу тебе цену.

— Я приду, — зачем-то пообещал он. — Могу я сейчас его осмотреть?

— Завтра, — твёрдо сказала Риддл.

— Здесь же люди, — мягко возразил он, незаметно накладывая на неё Конфундус. — Покажи его мне. Пожалуйста.

— Да… смотри, — её взгляд слегка расфокусировался, и она послушно протянула ему кольцо. Скопировать его было несложно, и Родольфус, трансфигурировав в него монетку, бережно обернул настоящее платком, положил во внутренний карман и протянул подделку Агнес.

— Интересная вещица, — сказал он. — Думаю, камень — это морион. Я куплю кольцо, если цена окажется подходящей, — пообещал он зачем-то, а когда она отвернулась, прошептал: — Обливиэйт, — стирая память как о последних минутах разговора, так и о самом факте находки, а затем тихонько вытащив поддельное кольцо из её кармана.

Есть ему уже не хотелось, но пришлось — странно было бы просто подняться и уйти. Хотя, собственно, какая теперь разница? Он ведь получил всё, что хотел — ему больше незачем сюда возвращаться. Можно просто…

— Кстати, — Агнес, отошедшая налить раннему посетителю кофе, вернулась, — у меня есть предложение, — она уселась напротив. — Хочешь на футбол? У меня есть два билета на шестое декабря «Ливерпуль» — «Манчестер юнайтед», и я не против поглядеть на тебя в роли болельщика.

— Больше некого позвать? — пошутил Родольфус.

— С остальными я уже ходила, — тут же парировала она. — Так пойдёшь?

— Пойду, — он уже привычно вытащил бумажник. — Сколько?

Она молча выложила на прилавок два картонных прямоугольника, и Родольфус так же молча вынул несколько купюр и положил их рядом.

— Приглашаешь? — она убрала их так быстро, что в этом можно было заподозрить волшебство, а затем уже спокойно забрала один билет. — Что же — я согласна.

— Мне придётся на некоторое время уехать, — почти механически проговорил он. — На пару недель. Но к матчу…

— Получил, что захотел — и прощаешься? — она неприятно усмехнулась, и он возразил, сам не очень понимая, зачем это делает:

— Нет, конечно — иначе для чего мне было бы оплачивать билеты?

— Кто тебя знает, — проговорила она скептически, однако взгляд её слегка смягчился. — Я не доверяю вот таким совпадениям.

— Я ведь говорил, что я много езжу, — сам не зная, для чего, напомнил Родольфус, с некоторым удивлением понимая, что ему действительно, пожалуй, хочется продолжить это странное общение. — Осень — самая горячая пора: людям нужны деньги к Рождеству после лета.

— Звучит разумно, — Агнес неохотно кивнула. — Ладно… поглядим — вот и увидим, — бросила она свою идиотскую присказку, от которой Лестрейндж каждый раз брезгливо морщился.

Он едва дождался, покуда она снова отвлечётся на посетителей и, опустошив тарелку и кружку парой незаметных жестов, подумал, что, пожалуй, так он скоро весьма продвинется в беспалочковой магии. А потом поднялся в снимаемую комнату и аппарировал, наконец, в Лестрейндж-холл.

Кольцо.

Старое, потемневшее от времени золото, украшенное несложным старинным же узором. Тёмный камень… тёмный, почти чёрный морион. Да, определённо морион — он неплохо разбирался в камнях. Что-то было в нём тяжёлое и притягательное — вдруг и вправду его носил сам Слизерин? Вдруг когда-то его палец обхватывал этот наверняка яркий в то время обод… интересно, какой именно? Может… да, определённо, это должен был быть этот, указательный — потому что…

Лестрейндж осознал вдруг, что почти надел кольцо — и, вздрогнув, прикусил до крови губы и швырнул его на стол. И сидел какое-то время, молча глядя в пустоту, с чётким ощущением, что едва не совершил какой-то непоправимой ошибки. Затем встал, прошёлся по кабинету, распахнул окно и некоторое время стоял, вдыхая мокрый и холодный воздух и ловя ладонью дождевые струи. Затем умылся, обтёр лицо платком, вернулся к столу и осторожно, палочкой, придвинул к себе кольцо.

— Что же ты такое? — прошептал он, глядя на свою добычу — и вздрогнул, когда ему послышался едва слышный шёпот: «Я — то, что даст тебе все ответы».