Час волка (гет)

Все изменилось, когда не стало Эвана Розье. До того апрельского дня война оставалась опасной игрой, танцем на грани; увлекательным приключением, после которого кровь текла чуть быстрее и жизнь казалась чуть слаще. Она была жестоким ритуалом инициации, раз и навсегда отделявшим школьников от взрослых, а гражданских — от бойцов. Чем-то важным и нужным, выгодным семье и интересным самой Поликсене, а еще чем-то очень почетным, хоть она и не произнесла бы это вслух.

К тому моменту Поликсена успела получить пару серьезных ранений, но по-настоящему не верила в собственную смертность — зато другие стали казаться еще более уязвимыми, еще более хрупкими. Особенно если вечно лезли на рожон, не щадя ни себя, ни окружающих, в том числе своего напарника. Поликсена не обижалась: она понимала, что Север не желал навязанной ему помощи. По-хорошему, следовало снова уважить решение друга и позволить воевать в одиночку, как в Хоге, но на этот раз она не могла остаться в стороне — слишком многое стояло на кону. Как жить дальше, если он погибнет? Поликсена не знала и узнавать совсем не хотела.

Всем рано или поздно не везет, вот и ей не повезло: не уследила, не успела и получила по заслугам. Слишком занята была: Север как раз схлестнулся с Сириусом, а Джейми готовил коварную атаку со спины, и пришлось спешно отвлекать кузена на себя. Достал ее, впрочем, вовсе не Поттер, а кто-то другой, скорее всего, именно Блэк: заклинание прилетело сбоку, да и почерк был весьма характерный… Достал, но не добил, и вскоре Поликсена вернулась в строй, но именно тогда она впервые ощутила, как смерть уселась на загривок, ласково обняла за шею и могильным холодом дохнула в затылок. Это отрезвило и заставило повзрослеть безумным рывком — но одного болезненного удара оказалось недостаточно, чтобы расставить все по своим местам.

Хоть она и перестала считать себя неуязвимой, Поликсена по-прежнему иррационально верила в то, что тот случай больше никогда не повторится. Ну разумеется, она выживет — как же иначе? Война закончится, и Поликсена как-нибудь разберется с помолвкой, а потом… что будет потом, она не смела даже загадывать. Вероятно, что-то хорошее — в глубине души каждый человек мнит себя центром мира и верит, что все как-нибудь да образуется…

Пасть в бою? Ну уж нет — это был удел других, и у их гибели всегда находилась причина. Один был медлителен, другой нерасторопен, третьему плохо давались щиты… А потом настал черед Эвана — и она вдруг осознала, что случившееся было совершенно необъяснимым. Розье сражался на равных с ней самой, он был одним из самых перспективных молодых боевиков Лорда. Эван не должен был погибнуть даже от руки аврора-ветерана Грюма — но все-таки погиб неожиданно и нелепо, и на Поликсену обрушилось страшное осознание: а ведь все это взаправду. Если опыт может совладать с молодостью, то в опасности все они, талантливые, лихие и полные сил, мнящие себя бессмертными и всемогущими. На месте Розье легко могла очутиться она сама, Басти Лестрейндж или даже…

Даже ее, Поликсены, лучший друг.

Она упустила момент, когда начала повторять эти слова как заклинание, все чаще и чаще. Дружба ведь бывает очень разной, правда? Бывает такая, обыденная и пресная, когда вместе готовишься к экзаменам и занимаешь товарищу место за завтраком. И бывает иная, как с Эваном Розье, — основанная на ностальгии, на воспоминаниях о том, какими смешными и глупыми вы оба были давным-давно.

Еще бывает дружба, полная благодарности, дружба-открытие, когда в тебе наконец замечают живого человека, а не сейф с родовым гербом. Когда девочка с синими глазами-озерами становится почти сестрой, а ты охотно берешь над ней шефство и гордишься тем, что можешь защитить ее от любых невзгод. Когда радуешься тому, что новая подруга ценит неумелую заботу — в отличие от твоей родной сестры. Когда клянешься себе никогда не причинять Каролине боли — и не допускать, чтобы боль причинил кто-либо еще, потому что Каро хрупкая и ласковая, а Поликсена совсем другая, ей все ни по чем.

Еще бывает близкая и доверительная, веселая и забавная дружба на троих: это когда идешь к Черному озеру, часами напролет сидишь в тени старого дуба, шутя и дурачась, а потом плетешь венок и нахлобучиваешь его на черноволосую голову — и мимолетно сожалеешь о том, что это единственная корона, которой суждено увенчать Северуса Снейпа. Сокрушаешься мимоходом, что черная корона Принцев никогда не будет принадлежать ему по праву, потому что для семьи матери Север хуже бастарда, каким бы самородком он ни был.

А очень жаль, в самом деле: потому что такой профиль отлично смотрелся бы на старых монетах, а имя — в списках наследников чистокровных семей… В тех самых списках, где значатся имена вездесущего Сандро Эйвери, мямли Макмиллана и прочих парней, равных тебе по статусу — тех, из которых выберут жениха мисс Поликсене Паркинсон. И неважно, что Север умнее и талантливее любого из них… Неважно, да. Немного обидно и как-то глупо, даже неловко, что думаешь о нем в таком ключе — но совершенно неважно, честное слизеринское.

Бывает еще так, что прикрываешь своего лучшего друга от МакКошки, которая спит и видит отправить его в Азкабан с билетом в один конец. Тогда ты идешь в Больничное крыло и договариваешься с пострадавшим, а потом просишь молчать о своем вмешательстве, потому что кое-кто слишком гордый, а с некоторых пор ты не хочешь задеть гордость Севера даже случайно.

А еще бывает особая дружба, когда то и дело узнаешь о себе что-то новое. Например, когда возвращаешься с рейда, на котором прикрывала спину своему сумасшедшему другу, — и случайно замечаешь, как он рвет с горла завязки плаща. И застываешь на месте, потому что оказывается, что у Севера потрясающе красивые руки. Казалось бы, руки и руки: пять пальцев, ладонь и запястье, все как у всех — ну что там может быть невероятного? Но Поликсена обнаружила, что на самом деле разница есть, и огромная, а конкретно у Севера руки очень красивые. Именно такие, как надо. Она не нашла бы нужных слов, просто знала, что отныне узнает их из тысячи — потому что отвести от них взгляд стало до смешного трудно, почти невозможно.

Поднапрягшись, Поликсена могла бы объяснить эту странность, но сюрпризы только начинались. Еще внезапно выяснилось, что у ее проклятого лучшего друга совершенно невозможный голос. Бархатный и глубокий, богатый интонациями голос, шелковой удавкой захлестнувший горло Поликсены. Голос, от которого подгибались колени, и это бесило. Запрещенный прием, которому нечего было противопоставить — ну не силенцио же!..

Еще была улыбка, словно Север видел свою глупую подругу насквозь, со всеми нехитрыми приемами и уловками, — и увиденное ему очень нравилось. Улыбка, красившая его просто необычайно.

И еще что-то крайне важное, но неуловимое: характерные жесты и пронзительные взгляды, и стремительная походка, и умение бить не в бровь, а в глаз, и все остальное — хорошее и плохое, темное и не очень, что делало Севера именно Севером. Выделяло лучшего друга Поликсены из любой толпы — это ведь нормально, что она всегда и везде искала его взглядом?

Дружба бывает очень разной, она сыщется на любой, даже самый извращенный вкус. Конкретно эта с каждым днем вызывала все больше вопросов, но Поликсена не желала искать на них ответы.

Бывает же так, что выбирая, с кем бы утереть нос братьям Блэк, первым делом думаешь о лучшем друге?

И словно наяву видишь дружескую помощь во всех подробностях — и огромное везение, что эта суматошная мысль приходит не на рейде. А на следующий день, наблюдая за спаррингом Севера, впервые думаешь: в бою есть что-то от секса, — а потом выдаешь шуточки ниже пояса с особенным отчаянием, потому что за ними не видно, как тебе неловко. Как тебе жарко: потому что раньше ты не замечала, что расслабляешься в присутствии Севера, словно наконец-то можешь опустить щиты и просто насладиться моментом.

А потом с горечью понимаешь: все это совершенно неважно, потому что на одной чаше весов находятся твои путаные и странные желания, в которых сам Мордред ногу сломит, а на другой — все остальное, бесчисленное и значимое.

Например, вспоминаешь, что Север вообще-то однолюб, как бы ни раздражал этот факт. Что у тебя есть гордость, личная и фамильная. И что даже согласись он на короткий роман — а Север ни за что не согласится, — то что потом станет с многолетней дружбой?

Еще вспоминаешь о признании Каролины, после которого ты присмотрелась к Северу внимательнее — вот только к тому моменту было слишком поздно. Потому что пока наивная Поликсена просто дружила, Каро стремительно влюблялась. Ее нежная, добрая и доверчивая подруга, почти сестра, которой она обещала всяческое содействие. Каролина, успевшая заявить о своих чувствах первой, тем самым навсегда запечатав уста самой Поликсене… Разумеется, имейся у нее какие-то сопливые «чувства» — вот только их не было: послушным дочерям и сговоренным невестам не положено влюбляться в своих друзей.

Спать с ними — еще куда ни шло, лишь бы никто не проведал, а вот влюбляться — ни-ни, это уже перебор.

Так что у Поликсены не было, не могло быть никаких особых «чувств». Потому что, даже если бы Север плевать хотел на рыжую Эванс, а Каро — на него самого, помолвка, сковавшая девицу Паркинсон по рукам и ногам, оставалась в силе. Казалось бы, причем тут помолвка, если Поликсена хотела просто немного пожить для себя? Брачные обязательства и личное удовольствие лежат в разных плоскостях — она выросла с этим знанием и не видела в таком раскладе ничего предосудительного…

Горькое понимание пришло чуть позже, стоило представить последствия своего опрометчивого выбора: помолвка действительно важна и она тут при том, что одна ночь с Севером Поликсену ну никак не устроит.

Одной ночи Поликсене слишком мало, ясно?

Это могло стать бесславным концом ее тихого бунта, но ей повезло, потому что на свете существовал Рабастан Лестрейндж. Умный и верный Басти, в чем-то похожий на Севера, но отличавшийся достаточно, чтобы в постели с ним она не шептала чужое имя. Басти, с которым всегда было легко и просто, который понял Поликсену с полуслова — потому что годами ранее угодил в похожие силки. Со временем у них тоже сложилась своеобразная дружба — союз двух отчаянных безумцев, двух товарищей по несчастью, желавших уберечь совсем других людей.

Как Поликсена будет жить дальше, если кто-то из них окажется следующим?

Конечно, люди погибали и раньше, но это была совсем другая история — совершенно не такая, как было с Эваном. Поликсена не училась с ними на одном курсе и не наблюдала, как из угловатых мальчишек те вырастают сперва в складных парней, а затем и в молодых мужчин, которым море по колено, а океан по пояс. Она не слышала, как складно те врали учителям, забыв сделать домашку, и не фыркала, узнав, что они заглядываются на неприступную старшекурсницу.

Поликсена не бывала у них дома, не играла с ними в саду и не спорила на кусок пирога, что сумеет забраться на дерево и достать с самой верхушки первую спелую вишенку. Не отказывалась от уроков поцелуев за колючими кустами малины — «ну и дура, вот понравится тебе кто-то, что делать будешь, тренироваться на помидорах?». И уж конечно, она не прикрывала тех, других, от гнева крестного, когда Эван убедил совсем маленького Феликса, что на самом деле он гость из-под Холмов.

Те, другие, не раскачивали для Поликсены качели то руками, то магией и не дразнили приблудой — одно время она настолько часто бывала у Розье, что ей выделили отдельную спальню. Они не ехали вместе с одиннадцатилетней Поликсеной в Хог и не стояли рядом в очереди к Шляпе. Не сидели за одной партой на половине предметов на первых курсах, а потом, начиная с третьего — на Маггловедении и на чем-то еще… может, на Истории магии? И не вздыхали, выпячивая колесом худую грудь: «Ну что, Патрокл выпустился, отныне я за него. Где твоя паранджа, о дщерь благородного дома? Доставай скорее, а то как налетят всякие проходимцы!»

На старших курсах они не дарили Поликсене контрабандное вино и не строили глазки, пока она рисовала им татуировку волшебным пером — просто так, как строили всем, в том числе молодой преподавательнице Прорицаний. Те, другие, не подводили Эйвери под отработку, потому что Поликсене хотелось провести вечер с друзьями, в тишине и спокойствии, а потом не улыбались разбитыми губами: «все-таки жаль, что Сандро не такой уж и баран».

Они не просили списать Трансфигурацию, хотя Поликсена давным-давно предупредила, что домашку делает по велению левой пятки. И не делились с ней шпорами по Чарам на шестом курсе, потому что на фоне размолвки с Севером она совсем забила на учебу. И когда Снейп нежданно-негаданно сблизился с Реджи Блэком и его компанией, именно Эван, а не кто-либо иной пообещал присмотреть за блудным другом Поликсены и держать ее в курсе событий, «потому что на самом деле я очень добрый и щедрый, но ни одна собака этого не ценит».

Тогда Розье все-таки проморгал — потому что не догадывался, какими извилистыми путями, какими тайными тропами может пойти мысль Северуса Снейпа. Когда через несколько месяцев Люпин загремел в Больничное крыло, она с ног сбилась, таская тому гостинцы и лекарства. И именно Эван поймал Поликсену между парами и очередным визитом к больному, усадил на диванчик в гостиной и долго всматривался ей в лицо, а потом наложил «заглушку» и толкнул речь.

Порой Эвана несло, и все давно привыкли, но в тот раз он превзошел сам себя. Это было что-то очень высокопарное, в духе ораторов древности, и при этом ужасно смешное. Что-то о том, что не все такие демократичные и толерантные, как Эван, но Розье всегда сочувствовали низам, vive la révolution! И что он и представить не мог, что когда-нибудь пожалеет Снейпа: «Его-то? Это же класс опасности 6X⁽¹⁾!», — но вдруг взял и пожалел, «потому что вообще-то я очень добрый, я говорил?».

А потому он не сдаст Северуса, но с этого момента будет следить за ним с особым тщанием — и к Регулусу больше не подпустит и на пушечный выстрел: «у твоего приятеля сомнительные мотивы и ужасные методы, а Реджи слишком уверен в себе — блэковская натура сказывается».

И когда в начале седьмого курса Северус покончил с запоздалой местью Мародерам и пришел мириться, а Поликсене понадобилась вся выдержка, чтобы не выдать ослепительной радости, Эван только качал головой, а взгляд у него делался очень печальным, словно он сидел у кровати тяжелобольного.

Он вообще был хорошим человеком, этот Эван Розье, и Поликсена неплохо с ним ладила. Пожалуй, если у него и имелся весомый недостаток, то им был язык без костей. Меткие цитаты приятеля расходились по Хогу, как круги по воде — от брошенного камня. Поликсене везло: сын крестного относился к ней тепло и немного покровительственно, а потому пропесочивал исключительно наедине. Правда, с некоторых пор нес такую ахинею, что вяли уши, и не получал по щам только потому, что Поликсена питала к нему прискорбную слабость.

«Вообще-то это парням положено хлопать глазами и изображать дерево, а ты вроде как девушка — ну по крайней мере, с виду».

«Надо было соглашаться на уроки поцелуев — сейчас бы хоть что-то понимала в жизни».

«Если все-таки соберешься замуж, выходи за Сири, ладно? Реджи мне дорог как память».

И коронное «ну как так можно, ты же доверчивее Барти, тобой все крутят как хотят! Краучу тоже хоть плюй в глаза — все мерлинова роса».

Эван Розье так и не стал близким другом Поликсены Паркинсон, но он был большой частью ее жизни, частью, которую она прежде не замечала и не ценила. И этим коренным образом отличался от всех, кто погиб до него.

Те, другие, не приглашали Поликсену танцевать на выпускном, «потому что Эйвери скоро подавится слюнями, а я смотреть не могу на это убожество, меня натурально тошнит». И не говорили загадочно, что она — любительница пригреть на груди ядовитых змей и что Патрокл его точно взгреет, если узнает, какое кошмарное падение нравов Розье допустил на своем дежурстве.

Вот только он не узнает, потому что Эван умный и предусмотрительный и ничего никому не скажет…

И что слизеринка из Паркинсон, как из него самого — лесная нимфа, а иначе он точно стребовал бы с нее должок, — но она ведь вообще не понимает, о чем речь, правда?

А после очередного танца, ведя Поликсену к столику с пуншем, где уже дожидался Север, прошедший тур вальса с Каро, Розье снова качал головой: «всегда считал, что все проблемы от хитрых вертихвосток, а сейчас понимаю: настоящая беда с незамутненными».

А потом провел в Большой зал своих лучших друзей, Реджи Блэка и Барти Крауча, и принялся запускать фейерверки, за что МакКошка хотела отправить его на отработку, а Эван брякнулся на одно колено и во всеуслышание предложил ей свою твердую руку и горячее сердце.

Что теперь станет с Барти? И что будет с Реджи?

На похоронах Крауч выглядел потерянным и поникшим, словно пес, оставшийся без любимого хозяина. Поликсена сама взяла его под локоть, а потом внимательно следила, чтобы он ничего не вытворил, но обошлось: когда в землю опускали закрытый гроб, Барти только моргал и до красноты тер лоб, словно пытался решить сложную задачу на контрольной. А Регулус стоял поодаль с очень прямой спиной и сжатыми в нитку губами, словно закованный с головы до ног в ледяную броню, и к нему Поликсена подойти побоялась, а позже жалела…

Дружба Крауча и младшего Блэка вскоре сошла на нет, потому что не стало того, кто скреплял ее своими шутками, своим теплом и добротой — потому что Эван не врал, он и правда был добр, хоть и стыдился этого качества как постыдной слабости. Как и в случае самой Поликсены, громче слов за него говорили действия. Так он взял под свое крыло отличника Барти, мечтавшего заслужить любовь папаши, и отогрел Реджи, чахнувшего в тени великолепного старшего брата.

И когда Эвана не стало, мир навсегда стал немного тусклее и враждебнее. Печальнее стал, потому что вдруг оказалось, что все те дурацкие шуточки, за которыми не было видно смысла — в них-то и крылся настоящий смысл. Оказалось, что они были важны и очень нужны, в том числе и ей, Поликсене.

Кто еще сказал бы, азартно блестя глазами, что тетушка Нора прислала домашний пирог, а он готов поделиться, но за это Поликсена представит его новенькой Стивенсон «как честного человека с серьезнейшими намерениями»?

Кто после известия о помолвке предложил вызвать Блэка на дуэль и превентивно дать ему по мозгам, «но только старшего — Реджи тут ни при чем, сама ведь понимаешь»?

Кто, увидев Поликсену в Ставке, вытаращил глаза, забыв о привычке их прищуривать, а потом метнулся через весь зал и закружил ее в безумном прыгучем вальсе: «ну наконец-то знакомые лица!». А через пару недель, после тяжелого рейда, напился в хлам, уволок подругу детства в уголок и принялся каяться в непонятных грехах, а наутро не помнил ни драккла и пожимал плечами, будто это Поликсена цеплялась за него весь вечер и жарко шептала на ухо, что в чужие отношения не лезут, потому что потом обязательно будешь крайним, а Эван Розье не любит быть крайним, ему от этого тошно.

Кто позже, заметив, что на Поликсене нет лица, как-то сразу угадал бы, что именно произошло, и молча сунул ей в ладонь стакан с виски? А увидев, как в зал заходит новоиспеченный Пожиратель, подошел к нему первым и крепко пожал руку — наконец-то как равному, одним махом отбросив все условности и предубеждения?

А потом небрежно подытожил: «Вы два сапога пара, оба поехавшие на всю голову. Так что может, оно и хорошо, что Снейп тоже тут — так эпицентр катастрофы в одном месте, легче разбирать завалы и находить уцелевших».

В Ставке Эван выкладывался на полную, а еще упрямо наводил мосты между своими и чужими. Работал над призрачным перемирием, чтобы больше не лилась волшебная кровь. И, получив от Лорда выволочку за то, что на рейде палил поверх голов, по секрету признался Поликсене, что щадил Сири Блэка ради Реджи: «Семья идет первой, ты же знаешь. А Лорд… ну что Лорд. Он начальник, я дурак, надо молчать и улыбаться… но кто-кто, а Сириус от моей руки не погибнет. И от чужой тоже — пока я там, на передовой. Уж присмотрю за этим дуболомом, чтобы Реджи потом не плакал».

А попав как-то раз в боевую группу «Патрокла» и Севера, после рейда закатил безобразный скандал — и хорошо, что не при всех: когда Поликсена вернулась из мэнора в собственном обличье и отыскала приятелей в одной из комнат Ставки, то застала самый конец. Северус слушал с пристальным, нехорошим вниманием, а вот у Эвана полностью снесло крышу. Он орал, что все прекрасно видел и что так нельзя. Что он, Эван Розье, обещал, что выживут все, все без исключения, это Снейпу ясно, мордредову маньяку?

Север ушел, не проронив ни слова, а Поликсена потребовала разъяснений, и тогда Эван заявил, что ее лучший друг сводит счеты под прикрытием общей схватки, «и это хладнокровное убийство, ну хоть ты ему скажи!». В коротком и эмоциональном пересказе Розье Северус представал хищником, неутомимо загонявшим добычу — не кого иного, как Сириуса Блэка, знать не знавшего, что на него объявлена охота. Было очень странно смотреть на друга чужими глазами, тем более что Поликсена видела все сама: и то, как Сири успел аппарировать в последний момент, и то, как Север сбросил руку Эвана, стиснул зубы и надолго зажмурился, а Поликсена мельком подумала, что в прямом столкновении Розье и Снейпа поставит именно на Северуса.

Эван продолжал разоряться, а она молчала и прятала глаза. Сказать было нечего. То, что так поразило однокурсника, лично ей было понятно почти с самого начала: друг Поликсены стал Пожирателем, чтобы хоть так дотянуться до новоиспеченных фениксовцев Поттера и Блэка. Основной целью был именно Джейми, а Сириус шел в довесок, но это никак не отменяло сам факт. И Эван вдруг замолчал и отшатнулся, весь посерел и сокрушенно покачал головой: «Ты что же, все знаешь? Знаешь — и потворствуешь, даже переубедить не попробуешь? Да что со всеми вами не так?!»

Поликсена и сама не знала, что именно, и сомневалась, что вообще хоть что-то. Она вовсе не хотела, чтобы Сири погиб, но в то же время, выбирая между ним и Севером, Поликсена не сомневалась бы ни секунды. К тому же, Эван здорово передергивал: Блэк вовсе не был невинным агнцем, равно как и Снейп не был кровожадным волком. Жених Поликсены успел попортить всем немало крови и уж точно не собирался щадить кого-то по старой памяти. Единственным, на кого у Сири не поднялась бы рука, был Реджи — и Поликсена отлично понимала Блэка, причем куда лучше, чем добросердечного Розье…

Они помирились уже через пару часов, потому что Эван не умел надолго затаивать злобу.

«И в самом деле, чего я ожидал? — сказал он тогда, ухмыляясь во весь рот, но вышло как-то невесело. — Кому война, а кому мать родна… Это я прекраснодушный идиот, а есть люди поумнее, со шкурной выгодой. Лорд такой же, вот он и вцепился в твоего приятеля как клещ — свой свояка видит издалека. Ну что же, пойду скажу Реджи, чтобы готовил траур: Снейп сам сдохнет, а Сириуса за собой утащит… И ты тоже готовь, будет у тебя скоро новый жених».

Тогда Поликсена решила, что на этом все и закончилось, но оказалось, что это было только начало. Эван стремительно шел вразнос и наживал врагов один другого серьезнее, а она смотрела в упор — и ни драккла не замечала. И потом корила себя за то, что не услышала немой крик о помощи — и то, что у Розье были приятели куда ближе, никак не облегчало груз вины.

Потому что на траурное Рождество вскоре после похорон отца, когда они с Эваном будут курить на крыльце дома Розье, тот хриплым шепотом скажет, что они сражаются в новой Войне роз. Что по обе стороны баррикад сплошные кузены, а он ни разу не Предатель крови.

Тогда Поликсена впервые задумается о том, как странно выглядит поддержка лучшего друга против жениха, и понадеется никогда больше не оказываться между двух огней. Она поежится от мысли о том, что Север способен перейти дорогу Патроклу — главе семьи Паркинсон и родному брату Поликсены, который незаметно стал ей очень дорог. И застынет, удивляясь своему колебанию, неуместному и дикому: на чью сторону она встала бы в этот раз?

Это новое откровение о себе застанет ее врасплох и заставит смять сигарету непослушными, ватными пальцами. А Эван тем временем продолжит, слепо глядя на заснеженный двор, что все беды от чужаков, от пришлых, которые никак не связаны с другими семьями. Например, от Снейпа. Или от Лорда…

И что Долохов, хоть и уроженец давно погибшего мира, думающий на другом языке и поющий странные песни, тем не менее куда лучше понимает их уклад и вообще классный дядька, свой в доску. А тот ответит Розье полной взаимностью: выделит его среди молодых Пожирателей и во всеуслышание наречет своим протеже. Они станут ходить в рейды вместе, и Эван с горем пополам выучит любимый романс Антонина и станет чаще пить в компании нового товарища.

А за пару недель до гибели, уже хорошенько набравшись, подсядет к Поликсене в Ставке и попросит нарисовать татуировку волшебным пером, как она делала в школе — но чтобы обязательно прямо поверх Метки. И Поликсена на время превратит оскалившийся череп в дементора в капюшоне, а змею — в коронованного василиска. Эван будет долго смотреть на рисунок, крутя его так и эдак и с силой растирая пальцем…

А потом криво усмехнется и скажет, что смутьяны никогда не переведутся и что за одним всегда следует другой: за Гриндевальдом — Лорд, а за Лордом — еще кто-нибудь. И что совершенно случайно вышедший из-под руки Поликсены герб Принцев, черная корона о трех зубцах, просто изумительно годится в новые Метки: «давно пора готовить эскизы». И что от таких, как Северус, надо держаться подальше, потому что они как сила природы, гребаное цунами, сметают все на своем пути.

И вдруг рванется к вошедшему Северу, но тот отмахнется рефлекторно, словно от мухи, спеленав его беспалочковым и невербальным инкарцеро. Но на этом Эван не угомонится. Он примется плести что-то о пророчице Кассандре и о том, что она-то и была настоящей героиней Троянской войны. Он скажет, глядя Северу прямо в глаза, что когда-нибудь управа найдется и на него самого, и на его высокого покровителя. И тогда получит силенцио уже от Поликсены.

А уходя в свой последний рейд, Розье извинится и под «заглушкой» скажет, что вообще-то Снейп — неплохой парень и что все обойдется, если никто не наступит Северусу на хвост, как некогда наступили Лорду. А еще признается, что его мучает плохое предчувствие, потому что недавно он подправил морду самому Грюму, а тот заимел на Эвана зуб огромной величины. Они условятся поговорить тем же вечером так, как не говорили уже давно, и расстанутся довольными собой, друг другом и жизнью.

Вот только Эван больше не вернется в Ставку.

Раньше погибшие оставались для Поликсены просто именами, в крайнем случае — лицами, мелькнувшими в Ставке. Картонные фигуры, а не живые люди. Она не была готова к тому, что не станет кого-то, кого она действительно хорошо знала. Кого-то, о ком помнила даже мелочи вроде хвойного запаха одеколона или того, что Розье вечно развязывал галстук — тот его якобы душил. Кого-то, связанного сразу со всеми: лучшего друга Реджи Блэка и Барти Крауча, сына дядюшки Ренара и крестника Приама Паркинсона, однокурсника самой Поликсены, Каро и Севера… в общем, по-настоящему близкого человека. Хуже того — ровесника.

Ни разу прежде Поликсена не видела сокрушительных последствий: того, как в одночасье постарел отец погибшего, и того, как потух взгляд матери. Ни разу она не шла за гробом, вся оледеневшая, не до конца веря в реальность происходящего, потому что так ведь не бывает, чтобы еще вчера человек играл в карты и балагурил, когда его снова заподозрили в мошенничестве… а сегодня все изменилось. Сегодня от него не осталось и следа — и он больше не ворвется в комнату так, словно за ним гонится отряд авроров, и не рассмеется своим заразительным смехом, и не прищурит один глаз, подсознательно подражая отцу…

Эван не отпразднует с ними победу, которая вроде бы за углом, но с каждым месяцем кажется все дальше и дальше. Он не влюбится по-настоящему, а не так, как в школе — во всех подряд и толком ни в кого. Он не женится и не заведет детей. Ему никогда не будет двадцать, и тридцать тоже не будет, и сорок… Не стало одного человека, а казалось, что погиб целый мир — и в каком-то смысле так оно и было.

И как переживет эту потерю крестный, потерявший сперва лучшего друга, а теперь старшего сына?..

Больше всего Поликсену почему-то поражало, что погиб именно Эван. Розье всегда был потрясающе, даже подозрительно везучим — порой ему за это доставалось, но намного чаще он умудрялся обернуть редкий талант себе на пользу. Поликсена помнила, как Эван играл в слизеринскую рулетку: на спор засовывал руку в один из трех сосудов, два пустых, а в третьем змея, — и неизменно побеждал. Срывал куш — и в какой-то момент его перестали принимать в игру, а он все смеялся и дразнил их презренными завистниками. Фыркал, расправляя плечи: «не того брата назвали Феликсом». И очень гордился приставшим к нему прозвищем — Фелицис.

А перед СОВ предлагал перецеловать всех девчонок на удачу, но согласилась только одна, и Эван на зависть прочим картинно поцеловал ее прямо посреди Большого зала, низко наклонив и придерживая рукой, будто в старом фильме. Кто это был? Поликсена уже и не помнила. Если та девочка узнает о гибели весельчака Розье, то заплачет ли? Сама Поликсена плакать не могла — у нее пересохли глаза, и горло сдавило, словно клещами, — а ей хотелось, чтобы по Эвану пролил слезы хоть кто-нибудь, помимо родных…

Все изменилось, когда Эвана убили — вроде бы в честной схватке, и Поликсена очень старалась ухватиться за эту деталь. Не было ни коварных ударов со спины, ни неравного боя: он сражался в полную силу и встретил равного, вот только… Разве ценой удачного секо должна быть ранняя гибель? Да, Грюм лишился кончика носа, но семья Розье потеряла наследника, а его друзья — верного товарища. И кто-то никогда уже не встретит обаятельного и лихого парня и не влюбится в него до потери здравого смысла. Это уже никогда, никогда не случится, и эта окончательность, эта бесповоротность бросила Поликсену на колени и заставила склонить голову, словно перед плахой.

Так в ее жизни плотно обосновался страх.

Раньше их с Поликсеной связывало только шапочное знакомство: страх поспешно отступал, стоило оказаться на рейде или в отеле с Басти, ее личным лекарством, лучшим на свете обезболивающим — таким же, каким была для Лестрейнджа сама Поликсена. Этот постыдный страх прятался по углам, избегал прямых взглядов и поднимал голову, только когда Север снова выходил в рейд или когда они с Беллой норовили убить друг друга тысячей разных способов.

Поликсена думала, что давно привыкла к нему, но она все-таки ошибалась: после гибели Эвана страх наглядно показал, кто тут хозяин, и крепко взял ее за горло костлявой рукой. Он заставил засесть за учебники колдомедицины и часами отрабатывать Ферулу и Эпискеи. Вынудил стать осторожнее и внимательнее, в чем-то практичнее и капельку хитрее. Помог окончательно повзрослеть — и она была благодарна и одновременно ненавидела этот страх, потому что вместе с ним приходило глухое одиночество: единственным человеком, даже слишком хорошо понимавшим его природу, был Рабастан.

Потому что Поликсена осознала, что то же самое может повториться с другими близкими ей людьми. Если смертен Розье, то смертна и она сама, и все прочие, включая Лестрейнджа, его Беллу и даже Севера. Особенно Севера — учитывая боевые таланты, опасные цели и прочие самоубийственные наклонности ее лучшего друга. Ну хорошо, всем им повезло сегодня — и завтра, даст Мерлин, повезет тоже, — но потом настанет день, когда кто-то снова не вернется в Ставку.

Когда кто-то будет лежать на холодной мостовой, глядя в небо невидящими глазами, и в одночасье исчезнет целый мир: не станет огромного таланта и ядовитого чувства юмора, не станет блестящего ума и харизмы… И не останется ничего, кроме воспоминаний, которыми даже поделиться не с кем, потому что Поликсена начинала понимать, о чем твердил столько времени проницательный Эван Розье…

Правда заключалась в том, что у нее была очень, очень странная дружба. И что с этим делать, она не имела ни малейшего представления.

PayPal, чтобы скрасить мои суровые будни: ossaya.art@gmail.com

Буду очень благодарна, если вы порекомендуете "Дам" кому-нибудь, кому они могут понравиться ❤️

Отдельное огромное спасибо:

— как всегда моей молодой команде;

— моим альфа-ридерам Астре и miiiiiss.

Эван Розье: https://ibb.co/Sw2FRS76

Саундтрек: https://www.youtube.com/watch?v=nXvgxKyzR3Q&list=RDnXvgxKyzR3Q&start_radio=1

1) Вообще-то признанный максимум: "ⅩⅩⅩⅩⅩ — Смертельное для волшебников/не поддаётся приручению" :)

Вернуться к тексту