Выбор (джен)

— Руди! — Рабастан, вбежавший в главный зал на звук хлопка сработавшего портала, ни разу в жизни не видел брата вот таким — бледным, едва держащимся на ногах, перепуганным и растерянным. — Руди, что случилось? Что он с тобой сделал? — он буквально подлетел к замершему у окна Родольфусу — и вовремя, чтобы успеть подхватить его.

— Ничего, — очень тихо отозвался тот, хватаясь за его плечо. — Просто… я устал. Надо… лечь. Просто лечь. Отведи меня, — попросил он, повернулся и вдруг крепко обнял Рабастана, окончательно его перепугав.

— Я тебя отлевитирую, — тоже обнимая брата, больше от испуга, чем от желания поддержать, торопливо проговорил Рабастан. — Руди, не держись так — я отлевитирую…

— Басти, я такой кретин, — глухо прошептал Родольфус, крепко прижимая его к себе и гладя по голове. — Если бы ты знал… если б я знал… Басти, — он вдруг разрыдался.

Рабастан оцепенел.

— Руди, — обретя дар речи, он теперь отчаянно старался не паниковать. Кто-то должен был… что? Мерлин — он ни разу в жизни не решал таких проблем и представить никогда не мог, даже в бреду или в Азкабане, что однажды вообще увидит брата плачущим. Что, во имя Мерлина, с ним сделал Дамблдор, и что теперь ему самому делать?! — Руди, ну не плачь, — беспомощно проговорил он. — Пожалуйста!

Как ни странно, это помогло — Родольфус, пусть и не сразу, в самом деле успокоился, и какое-то время просто стоял, продолжая прижимать к себе перепуганного брата. Потом всё же отпустил, но, лишившись поддержки, едва не рухнул на пол.

— Ничего, — с заметным трудом проговорил он, когда Рабастан с коротким виноватым вскриком снова подхватил его. — Завтра… завтра всё будет в порядке. Я сейчас устал. Надо лечь… потом поговорим. Обещаю. Ты вроде что-то хотел? — вдруг сказал он, с видимым трудом фокусируя взгляд на его лице.

— Ничего я не хотел! — абсолютно искренне воскликнул Рабастан, неловко вытаскивая палочку. — Руди, я тебя отлевитирую в спальню, ладно?

— Да, — согласился тот. — Конечно. Дай мне руку. Я дойду — просто… помоги немного.

— Руди, да не надо никуда идти! — чуть не со слезами воскликнул Рабастан, крепко беря брата под руку и соображая, наконец, что его тело холодно настолько, что он ощущал это даже сквозь одежду. — Я отлевитирую тебя — ты понимаешь?

— Да… да, конечно, — Родольфус закрыл глаза и повторил: — Конечно.

Он не спорил и не помогал — просто позволял Рабастану делать всё, что тот хотел, послушно и безвольно, будто кукла: сперва отлевитировать себя в спальню, а затем раздеть и уложить в постель. Впрочем, едва Рабастан начал укрывать его одеялом, как Родольфус стиснул его руку мокрыми и ледяными, отчётливо дрожащими пальцами.

— Руди, что он с тобой сделал? — прошептал Рабастан, кое-как одной рукой подтыкая одеяло и садясь на край кровати. — Что он сделал, Руди?

— Не он, — вдруг сказал Родольфус. — Не он. Я.

— Ты? Руди, ну при чём тут ты? — с отчаянием спросил Рабастан.

— Помнишь Азкабан? — Родольфус неожиданно открыл глаза и посмотрел на брата вполне ясно, только очень тяжело и непривычно печально. — Я тебя не спрашивал и, наверное, больше никогда не спрошу, — он перевёл дыхание. — Но сейчас скажи — что тебе там снилось?

— Женщина, — Рабастан настолько обрадовался тому, что брат заговорил почти нормально, что готов сейчас был говорить про что угодно. — Удивительно красивая… я не знаю — индианка, может быть? Я всё пытался — и не смог запомнить её имя…

— Женщина, — повторил Родольфус, пристально и жадно глядя на брата. — Расскажи мне. После… если ты захочешь… я тебе отвечу тем же.

— Будто мы живём все вместе, — заговорил Рабастан, — у нас здесь… и никакой войны нет, и у тебя есть сын, а у меня с ней — дочки… много маленьких девочек — три, четыре, пять… я уже не помню. А с тобой мы делаем кальвадос, и ходим в море за рыбой… Я ни разу не её видел прежде, но она такая красивая, Руди…

— Тебе было хорошо? — взгляд Родольфуса теперь был серьёзным — почти таким же, как всегда.

— Я был счастлив, — по губам Рабастана скользнула грустная улыбка. — И так горько было просыпаться… я так ждал эти сны, что, знаешь, стал в конце концов ждать и дементоров. И я… я по ней скучаю. Словно… словно по-настоящему потерял кого-то живого. Глупо… я бы не рассказывал, но ты сам попросил.

— Нет, не глупо, — Родольфус с некоторым трудом поднял руку и потёр глаза. — Дай воды, пожалуйста, — попросил он и, напившись, продолжал. — Многие мне говорили, что сны — самое ужасное, что есть в Азкабане. Им ведь нужно что-то есть — дементорам, — он говорил совсем тихо, но уже вполне знакомой Рабастану интонацией. — А то, что есть у нас, они выпивают очень быстро. И тогда они дают нам эти сны… с продолжением. Говорят, — он усмехнулся, — что некоторые так к ним привыкают, что, когда их отпускают, не выдерживают и совершают что-нибудь, чтоб вернуться в Азкабан. И продолжить жизнь во снах.

— Знаешь, я их понимаю, — Рабастан болезненно улыбнулся и повторил: — Я по ней скучаю до сих пор. Она… мне с ней было так тепло. Да и ты… ты там был совсем другим.

— Каким? — с горечью спросил Родольфус.

— Я не знаю, как сказать… братом. Настоящим. Руди, это просто сон, — перебил он сам себя. — Они просто мне показывали то, что я хотел увидеть!

— В этом-то и дело, — тихо отозвался тот. — Значит, ты всегда хотел нормального брата. И жену, и дочерей...

— И птиц, — Рабастан не удержался от смешка. — Я, бывало, там часами говорил с ними… с чайками, по большей части — словно в детстве, но теперь… там, во сне, я мог много больше. Мог их вылечить, мог научить — вот как сейчас, но там я этим занимался, а не просто мог. А ты? Что ты видел?

— Я, — Родольфус словно бы задумался. — Я, на самом деле, не уверен — но похоже, что я видел Беллу. Только другую — спокойную и мудрую… и знаешь, там, во сне, это выглядело естественно. Впрочем, может быть, и не её, а кого-то похожего — я тоже не помню имени. И войны там тоже не было, и мы жили здесь — с близнецами… у нас были близнецы, да... — он странно улыбнулся, — и ты. Только ты был маленьким — лет восьми, наверное — и чудесно, просто дивно рисовал. Настоящие живые портреты и картины… и в них даже можно было жить.

— Это как? — вскинул брови Рабастан.

— Не знаю, — улыбнулся Родольфус. — В них входили. Да, так не бывает, но это ведь сон. Некоторые я помню до сих пор.

— Сколько тебе было лет?

— Ты знаешь, — Родольфус слегка сжал его пальцы, — лет мне было много. Как сейчас примерно или даже больше. Так, конечно, быть не может, но во сне ты мне годился в сыновья или даже внуки. Но тогда мне ничего странным не казалось — брат и брат. И я, — он вздохнул прерывисто, — очень там тебя любил.

Рабастан молча отвернулся и уставился куда-то в угол, а потом сказал:

— Ну, любить ребёнка проще… да ещё талантливого.

— Ты талантлив, — возразил Родольфус. — Просто по-другому.

— Ты про птиц? — с видимым презрением фыркнул Рабастан. — Это самый бесполезный талант из всех существующих.

— Мы с тобой уже однажды обсуждали это, — Родольфус стиснул его руку. — Я сейчас не слишком хорошо соображаю — мы потом вернёмся к этому. А сейчас просто поверь на слово — это замечательный талант, а я кретин, не желавший видеть ничего у себя под носом. Я не только про тебя — я про жизнь в целом. Мы поговорим потом, — пообещал он очень устало. — А сейчас мне нужно спать, но сперва скажи мне, о чём ты хотел со мной поговорить после обеда. Не могу отделаться от ощущения, что это важно.

— Ты ведь сохранил кровь Ойгена? — Рабастан заглянул ему в глаза, и Родольфус медленно кивнул.

— Все так сделали бы, — сказал он с непонятным отвращением.

— Он мне тоже так сказал, — горько проговорил Рабастан.

— Вы с ним обсуждали это? — спросил Родольфус.

— Я спросил его, в чём дело, — Рабастан сжал кулаки. — А он мне сказал, что… да неважно — просто что он знает и… отдай ему её, Руди. Верни её, пожалуйста!

— Он мне не поверит, — горько сказал Родольфус. — Следовало уничтожить её сразу — у него же на глазах. Мне теперь не убедить его в том, что я отдал всё.

— Всё равно отдай! — Рабастан умоляюще сжал его руку. — Руди, я прошу тебя — пож…

— Отдам, — коротко сказал Родольфус. — Знаешь, Басти, есть ошибки — и Ошибки с большой буквы. Я не совершаю первых, но я мастер по вторым. Некоторые вещи просто нельзя делать — даже если это очень выгодно.

— Знаю, — тихо сказал Рабастан.

— Значит, ты умней меня, — очень серьёзно сказал Родольфус — и, закрыв глаза, добавил: — Ложись спать.

Он уснул почти мгновенно; Рабастан же спать не мог. В голове его беспорядочно роились мысли и воспоминания, где смешалось всё — его детство, Азкабан, Лорд, Дамблдор, Эйвери с Мальсибером… и последний разговор с ним, оставивший Рабастана в растерянности и расстройстве. Начал он его сам, зайдя в комнату к Мальсиберу перед самым ужином и услышав ставшее привычным за последние дни:

— Извини, сегодня не получится — буду занят до ночи.

— Ладно, ясно — дружба кончилась, — неприятно усмехнулся Рабастан. — Больше я тебя не потревожу — но ты, может, объяснишь, что вдруг случилось?

— Басти, — Мальсибер, сидевший за письменным столом и даже не поднявшийся ему навстречу, встал и подошёл почти вплотную. — Извини. Я прекрасно понимаю, что я поступаю скверно, и ты вовсе не при чём — но сейчас я не в силах видеть никого из вас, Лестрейнджей. Я уверен, что решение принимал Родольфус, а не ты — но я тоже человек, и мне нужно время, чтоб привыкнуть. Вероятно, я смогу — куда я денусь — но пока что извини.

— Я не понял ничего, — озадаченно ответил Рабастан. — Правда, Ойген. Объясни по-человечески!

— Я привык к одной удавке, — усмехнулся тот. — Вторая оказалась перебором. Если к Лорду я пришёл самостоятельно и винить мне некого, то в ответ на помощь получить петлю на шею — это слишком.

— Ойген, ты о чём? — растерялся Рабастан.

— Я о крови. Моей крови, — горько сказал он. — У Родольфуса теперь её столько — хватит на какой угодно ритуал, даже не на один. Я теперь в его руках, понимаешь? Он в любой момент может сделать со мной всё, на что хватит его желаний и фантазии. И мне это неприятно, как ни странно, — его чёрные глаза сверкнули. — И вдвойне досадно, что случилось это так, как случилось. Знай я, что так будет — я бы не вмешался, — жёстко сказал он. — Мне всё равно было бы жаль тебя, но цена уж слишком высока и, по-моему, чудовищно несправедлива. Так что извини, — повторил он в третий раз. — Да, я понимаю, что ты не при чём, но я не в состоянии легко общаться с братом человека, у которого я в рабстве. Уходи, пожалуйста.

— Я об этом даже не подумал, — почти прошептал Рабастан.

— Не сомневаюсь, — сухо сказал Мальсибер и добавил чуть помягче: — Басти, мне и вправду жаль. Я пытался — но я не могу. Мне ужасно горько, и я начинаю злиться на себя за то, что так попался, едва вижу вас — отдельно или вместе. Поставь себя на моё место.

— Я поговорю с ним, — решительно сказал Рабастан. — И заставлю всё вернуть. Потому что это свинство — и я не хочу так.

— Ничего не выйдет, — взгляд Мальсибера на секунду потеплел. — Не стоит — вы только поссоритесь. Но услышать это было здорово, — он вдруг улыбнулся и протянул ему руку. — Знаешь, я попробую привыкнуть к этой ситуации — может, у меня получится как-то разделить вас. Если выйдет — я скажу. Я по нашей болтовне тоже скучаю, — и он крепко пожал Рабастану руку. — Но пока я не могу. Мне с тобой сейчас не болтать хочется, а разбить тебе голову.

— Я понимаю, — тихо кивнул Рабастан. — Но знаешь... Руди не подонок. Я не знаю, почему он поступил так… но он всё вернёт. Я уверен. Ясно?

— Ну посмотрим, — уклончиво ответил Мальсибер и, услышав бой каминных часов, добавил: — Идём обедать.