Методика Защиты (гет)

‘I am the Fairy Mab: to me ‘tis given

The wonders of the human world to keep'.

P. B. Shelley, «Queen Mab»⁽¹⁾

28 декабря, понедельник

Ночь не принесла им облегчения. Всему виной неспокойный сон, растерзанный кошмарами. Лечение магией несёт оглушающий эффект, отнимает силы, и с вечера Руфус заснул почти мгновенно, однако не без крохотной хитрости: Росаура сварила лёгкое успокаивающее зелье, но подала двойную порцию, испытав огромное облегчение, когда Руфус, вопреки привычке, принял стакан из её рук без лишних вопросов. Росаура убеждала себя, что ни в коей мере не злоупотребила его доверием: сон, единственно сон — вот что виделось лучшим лекарством от всех потрясений. Чтобы обманываться подобным великодушием, Росауре было отведено часа четыре, пока в самую глухую ночь она не обмерла, глядя, как Руфуса корчит дрожь, и кулаки бессильно стискивают простыни, с губ срываются бессвязные слова, хуже чем в бреду, поскольку они приоткрывали ужас явившегося ему зрелища — а он всё не мог проснуться. Она била его по щекам и звала, пока не дозвалась до него с самой глубины; вынырнув, он не сразу узнал её — ужас выжег из его взгляда осознанность.

— Ты дома, ты дома, — говорила Руфусу Росаура, утирая холодную испарину с его лба, — всё…

«Хорошо» язык не повернулся сказать. Вместо того она приникла к нему ближе, но он отшатнулся (хотелось бы верить, что невольно) и даже не поглядел на неё. Судорожным жестом потянулся за сигаретами, с кончика серого пальца сорвалась искра, он затянулся раз, другой, будто желая вытравить из себя последний воздух. Росаура оцепенела подле, точно ночная кошка. Она боялась, что от неосторожного движения сигарета упадёт на одеяло, и готовилась тут же прихлопнуть её ладонью.

— Они погибают, — сказал Руфус. Он по-прежнему не глядел на Росауру, устремив потухший взгляд в стену, и дым чернил его рот. — Каждый раз погибают. Ну хоть во сне они могли бы не делать этого? — Он резко потушил сигарету об изголовье кровати. — По крайней мере, у меня на глазах?

Он издал краткий хриплый смешок, отчего Росауру пробрала дрожь. Она не знала, что делать. Поэтому она сказала:

— Всё в прошлом.

На самом деле, она хотела сказать: «Всё в прошлом, а я здесь, и у нас есть будущее, очнись, только не смотри назад, хватит с нас этих мук, пусть всё остаётся позади!» Однако мудрость, которая пришла вместе с неизбывной горечью за предшествующие дни, говорила ей, что это будет бессмысленно, поэтому Росаура повторила только:

— Всё в прошлом.

Это он ещё был способен услышать.

— Да, — сказал он, — оно всё там.

И произвёл странный и страшный жест, будто ребром ладони хотел вспороть себе грудь.

Росауру передёрнуло, а он молча вышел, и когда Росаура в оцепенелом ожидании, продлившемся то ли минуту, то ли час, поняла, что начинает засыпать, то выскользнула со взбитых простынь и выглянула в гостиную: Руфус лежал там на диване, накинув на голову клетчатый плед.

В спальне Росауру смутил тяжёлый резкий запах. Она откинула одеяло и увидела кровь на простынях. Сначала она испугалась за себя. Но вскоре поняла, что это от его ноги, которую разбередил кошмар, и кровь ту было сложно вывести с простынь даже с помощью волшебства.

Если бы не усталость, она бы не смогла спать одна, так зябко стало на жёсткой кровати, но сон сморил её, тусклый и долгий, как осенний дождь. Проснулась она оттого, что скрипнула дверца шкафа.

— Куда ты? — спросила Росаура.

— По делам.

— А завтрак?

Он даже не ответил, продолжив собираться. Такая нелепость как «завтрак» не заслуживала и раздражённого вздоха. Тогда Росаура свесила ножку с кровати, в тайне надеясь, что хоть это немного отвлечёт Скримджера от остервенелого застёгивания пуговиц. Вскоре выяснилось, что она себя явно переоценивает, но сдаваться Росаура не собиралась:

— Я могу пойти с тобой?

— Нет.

— Ты же не на службу.

В серых сумерках они едва могли разглядеть лица друг друга и говорили зачем-то вполголоса, но Росаура поняла, что резанула Руфуса по больному одной этой фразой. Вчера, когда он снял с себя форменную мантию, то не смог скрыть досады и чего-то горького, едкого в уголках рта, и теперь, уловив отблеск злобы в его глазах, Росаура поняла: его душит обида, он оскорблён, и, облачаясь в безликое чёрное пальто, Руфус Скримджер испрашивает у самого дьявола терпения, чтобы не предать всё вокруг адскому пламени.

— Что ты намерен делать? — заговорила Росаура и поспешно добавила: — Как я могу помочь?

— Не делай глупостей, — отвечал Руфус. — Вот, — он достал из шкафа длинное полупрозрачное одеяние. Росаура подошла и взяла прохладную, будто влажную ткань, воскликнув:

— Мантия-невидимка!

— Если будет нужно куда-то выйти, то только в ней, — сказал Руфус. — Только следи, чтоб подол не задирался, она для тебя длинновата. Вот ключ, — продолжал он монотонно и чётко, привычный давать инструкции и распоряжаться. — Никому не позволяй до него дотронутся. И всегда запирай дверь. Она будет видна со стороны, только если будет открыта, но запертую её даже пушечное ядро не прошибёт. Никого не впускай. Пока волшебник не пересечёт порог по приглашению хозяина, то есть меня или тебя, он даже не увидит двери и окон.

Росаура с удивлением посмотрела на него:

— Так действует заклятие Доверия. Ты… посвящаешь меня в Тайну?

Руфус коротко посмотрел на неё и сказал просто:

— Да. Ты согласна?

Росаура подняла на Руфуса изумлённые глаза и кивнула. Руфус нахмурился, пытаясь скрыть волнение:

— Скажи вслух.

Росаура осознала, что участвует в ритуале, и произнесла громко, будто для третьего свидетеля, находящегося при них:

— Да, согласна.

В тот же миг Росаура испытала прилив тепла, но вместе с тем будто груз лёг ей на плечи. Это дом признавал её своей хозяйкой, потому что так повелел хозяин — и волшебство наложило на Росауру свою печать по одному слову Руфуса Скримджера.

— А кто Хранитель? — спросила Росаура.

Руфус кратко взглянул на неё, и ей стало холодно.

— Человек, которому я доверяю, — ровно произнёс он.

Росаура криво усмехнулась.

— Такой существует? Неужели.

Руфус отвернулся.

— Это Грюм? — не отступила Росаура, разозлившись.

— Не имеет значения.

— Конечно, плевать. Всего-то один-единственный надёжный человек в твоём окружении, которого ты не считаешь за врага. Я бы хоть снова на чай его пригласила. Нет, серьезно, ты думаешь, что я пойду и всем расскажу?

Руфус обернулся к ней и сказал бесстрастно:

— Думаю, расскажешь, если у тебя спросят те, кто умеет задавать вопросы.

Росауру обожгла обида, но она заставила себя умолкнуть. Он пытается оградить её от опасности. Меньше знаешь — крепче спишь, так?

— Зачем тогда делать меня Хозяйкой, Руфус? — тихо спросила она.

— Соглашусь, запереть тебя в шкафу было бы надёжнее, — сказал он и только потом дёрнул уголком губ. Это означало, что он попытался пошутить и счёл попытку не проигрышной. Росаура покачала головой, стараясь не думать, скольким своим принципам он наступил на горло в стремлении оставаться джентльменом.

Итак, она стала Хозяйкой. Это значило, что она могла теперь вернуться в этот дом по своему желанию когда угодно и его двери распахнутся перед ней. Она могла теперь привести сюда любого человека, и дом принял бы его как дорогого гостя. Это не было бы разглашением Тайны, поскольку Росаура не была Хранителем, и не нарушило бы заклятия, но всё же ответственность была пугающе высока.

— Подожди, — задумалась Росаура, — но как я смогла переместиться в твой чулан позавчера вечером?

— А чулан не подлежит заклятию Доверия, — объяснил Руфус. — Поэтому я и запечатал его. Там, как я говорил, «форточка», чтобы можно было наскоро переместиться при острой необходимости. Так здесь барьер против перемещений на пару кварталов, что, как ты помнишь, ужасно бесит Аластора.

— Запутанная схема, — вздохнула Росаура.

— Рабочая, — отрезал Скримджер и захлопнул дверцу шкафа. Сакральный трепет, посетивший их, развеялся. Руфус потянулся за тростью столь решительно, что Росауре пришлось посторониться.

— Руфус, — прервала его Росаура, — я хочу пойти с тобой. Ведь я могу помочь тебе, — заговорила она громче, чтобы он не прервал её. — Или ты решил, что я просто буду сидеть здесь взаперти? Ужин готовить?

— Я предлагал тебе вернуться к родителям. Быть может, тебе вообще стоит уехать в школу, но там этот чёртов старик, который спит и видит, чтобы втянуть тебя в какую-нибудь авантюру — вон как у тебя глаза горят. С таким отношением ты лучший кандидат на расходный материал, Росаура. Успокойся.

— Успокоиться? Ты снова уходишь невесть куда, ничего не объясняя, а мне милостиво разрешаешь прогуляться во дворе! Если я остаюсь, то должна подчиняться твоим правилам, да? Ты не думал, что в отношениях нужно договариваться?

— Сейчас не те времена, чтобы вести переговоры. Если ты остаёшься со мной, значит, ты делаешь то, что я тебе говорю. Если тебя это возмущает, тебе стоит уйти, но обсуждать мы это больше не будем.

— Почему ты не хочешь увидеть во мне соратника, Руфус? Я не фарфоровая статуэтка! Я правда хочу помочь! Я кое-что да могу. Фрэнк взял меня в лес, когда мы искали про́клятую девочку, и мы спасли ее, потому что действовали сообща!

— Не надо говорить мне о Фрэнке, — оборвал Руфус.

Росауру испугало, как потемнело его лицо, но возмущения в ней было больше.

— Почему это? — воскликнула она. — Может, тебе просто не хватает смелости, чтобы признать в своей женщине равного, как это было между Фрэнком и Алисой?

— Алиса была опытным мракоборцем, Росаура. И даже это её не уберегло. Больше не говори со мной об этом. Никогда.

Росаура прикусила губу. Её ладони впитали вчера слёзы, которые Руфус Скримджер пролил по Алисе Лонгботтом, и странно, что от тех его слёз её руки не покрылись кровавыми волдырями. Росаура мотнула головой: эта боль слишком громадна, чтобы объять её словом и чувством, нужно просто двигаться дальше и со временем, издалека, можно будет наконец обернуться, увидеть ее всю и вместить в себя. Сейчас их спасёт только напряжённый, самозабвенный труд. Росаура сказала коротко:

— Их было четверо, и они ушли с места преступления, верно? Как вы собираетесь их искать?

Она намеренно допустила ошибку, чтобы подловить его и заставить проговориться, но Руфус Скримджер был следователем с внушительным стажем и не только не повёлся на её хитрость, но и мгновенно разгадал; взгляд его посуровел, и он сказал отрывисто:

— Откуда у тебя такая информация?

Росаура вскинула бровь:

— Разве это не так? Пятеро, их было пятеро.

— Я спросил, откуда тебе это известно?

В его голосе не было ни толики тепла или хотя бы тревоги — только холод и подозрение, как если бы он говорил с врагом. Росауре стало не по себе.

— Я слышала, как ты сам это сказал Грозному Глазу.

— Ты не могла слышать, — оборвал Руфус. — Я наложил на комнату чары, чтобы ты ничего не услышала из нашего разговора, и я бы понял, если бы ты попыталась их обойти.

— Но я всё услышала, — тихо сказала Росаура, не опуская взгляда. Руфус миг смотрел на неё, а потом выругался:

— Подонок.

В следующий миг Росауру окатила дрожь — от громкого хлопка, с которым Руфус ударил кулаком по дверце шкафа.

— Проклятый старик, — рявкнул он. — И здесь протянул свои щупальца! Что этот сукин сын тебе говорил?

— Ты про Грозного Глаза или про Дамблдора? — с холодной издёвкой уточнила Росаура.

— Оба хороши! Ну, чем Грюм тебе мозги полоскал?

— Он просто хотел удостовериться, что у нас всё в порядке.

— Он хотел тебя завербовать. По указке Дамблдора!

— О чём ты говоришь! Руфус, это что тебе, какой-то заговор?..

Лицо Скримджера ожесточилось.

— Под шумок… Воспользовался тем, что я… Чёрт! Да что б…

— Тише, тише!

Маггловских детишек не зря учат не поминать Господа всуе и поменьше чертыхаться: каждый волшебник знает, что слова имеют силу, и чем жарче пылает ярость колдуна, тем вернее исполнится проклятье, что во гневе сорвалось с языка.

— Он нарочно скормил тебе все эти слухи, — гневно сказал Руфус, склонившись к Росауре, — он намеренно разжигал в тебе любопытство, чтобы теперь тебе на месте ровно не сиделось! Так они и обрабатывают молодёжь. Вскружат вам голову, заставят почувствовать себя очень значимыми, распалят пыл, а потом бросят в самое пекло! А мне что прикажете делать? Нет, я не возьму тебя с собой, Росаура, и забудь…

— Быть может, он просто был честен со мной? — с прохладой произнесла Росаура. — Он не стал держать меня в неведении, как малое дитя! Он хотел, чтобы я понимала, каково истинное положение дел, и подстроил все, да, не очень красиво, но ведь ты ничего бы мне никогда не сказал! Зато теперь я знаю, что ваше расследование в тупике, и хочу помочь, потому что ты, кажется, не в том положении, чтобы пренебрегать помощью, особенно теперь, когда тебя официально отстранили от дела.

Росаура осеклась, будто расслышав затаённое рычание зверя. Однако лицо Руфуса вместо того, чтобы исказиться в ярости, застыло в каменной надменности. Только на дне жёлтых глаз что-то бесновалось; голос же его стал тих, даже вкрадчив, когда он вскинул свою гордую голову и сказал:

— А ещё я буйный калека, который на людей бросается и спать по ночам не даёт. Верх вашего великодушия — запереть меня в собственном доме, приставив ко мне няньку в твоём лице. Ты уже сшила мне смирительную рубашку? До вечера у тебя время есть.

На этом он ушёл и пропал на полдня.

* * *

Росаура мерила квартиру шагами, оглушённая; в ней клокотал гнев, но постепенно пришла уже знакомая тревога, а там и стыд. Нелепая, глупая ссора! И как так вышло: она же хотела помочь, поддержать, он хотел её защитить, уберечь, а оказалось, что они наговорили друг другу всяких гадостей? И это после того жизненно важного тепла, которое коснулось их душ накануне вечером, когда они друг перед другом признали, что хотят быть вместе, уж насколько их хватит?.. Росаура решительно не понимала, что за дьявольские законы действуют на этой неизведанной территории под названием «совместная жизнь». А ещё, подспудно, её грыз самый подлый червь, имя которому «сомнение»: за последние три дня она слишком часто слышала от человека, которого хотела бы назвать своим мужем, пожелания, даже требования, чтобы она оставила его и забыла навсегда.

Разум Росауры застлала обида, и, хлопнув дверью, она вышла на улицу, не забыв, правда, облачиться в мантию-невидимку. Будь она менее взвинчена, то непременно отдалась бы восторгу, который сулило обращение с этим волшебным элементом гардероба. Однако взрослая жизнь даже здесь свела магию к обыденности: Росаура беспрепятственно обошла район в поисках приемлемого магазина, чтобы решить наконец проблему одинокой полусгнившей картофелины на дне ящика в кухонном шкафу.

Солнце, так и не выглянувшее из-за низких зимних облаков, уже клонилось к закату, когда Росаура уронила половник в кипящее зелье, застыв у окна. Дело в том, что за секунду до этого окно легонько задребезжало от краткого стука, будто кто-то пощёлкал по стеклу ноготком. Росаура с осторожностью вытянула голову, ожидая увидеть сову или, не приведи Мерлин, летучую мышь, но обмерла, заметив за три-четыре фута от окна ведьму на метле.

Ведьма изящно болтала ножкой, расположившись на метле вольготно, будто не ощущая колючего мороза, так, что меха на её мантии распахнулись, а шляпа на голове кокетливо съехала на бок, ничуть не спасая от холода. Точно выманивая зверя из норы, ведьма снова сделала жест, будто постукивает ногтем о стекло — и стекло дрогнуло, испытав на себе чужую волю.

— Мама, как ты…

— Знаю-знаю, что ты там, моя крошка!

Росаура услышала материнский голос как бы изнутри, и ей стало не по себе. Во-первых, она в этот момент смотрела на мать и видела, что та не разжимала губ, которые кривились в усмешке. Во-вторых, Росаура помнила, что Руфус сказал ей, будто со стороны и для волшебника, и для маггла окна его квартиры выглядят, как кирпичная стена, и только сова может найти верный ход. Росаура редко задумывалась, насколько сильна её мать, ведь та едва ли использовала волшебство по иным нуждам, кроме поддержания своей соблазнительной красоты и порядка в доме, и только теперь Росаура осознала, что мать каким-то образом, и палочки не достав, почти обошла защиту, выстроенную колдуном, для которого обеспечение безопасности было профессиональной честью.

— Долго мне ещё мёрзнуть?

В голосе матери за весёлостью послышалось раздражение. Росаура, точно под внушением, распахнула окно и, ёжась от холода (или от вспыхнувшего торжеством материнского взгляда?..), оперлась о подоконник.

— Мама! Как ты меня нашла?

Мать улыбнулась шире и, качнув ножкой, подлетела ближе.

— Меня вело материнское сердце, милая. Скажи, — медовый оттенок её голоса уступил место деловому подходу, — твой кавалер сразу узнает, если я ступлю на порог — ладно, на подоконник — его дома?

— Вероятно, да.

— Тогда я присмотрела очаровательную кофейню за пару кварталов. Присоединишься?

Росаура в замешательстве оглянулась: на плите варилось зелье, сама она была в растрепанном виде, что удивительно, как мать до сих пор не вонзила в её самолюбие едкую шпильку… Мать не дала ей размышлять — по щелчку её пальцев огонь под котлом потух, а на плечи Росауры опустилось пальто. С обречённым чувством человека, за которого всё решили, Росаура сама встала на подоконник и с замирающим сердцем шагнула к матери, зажмурившись, уселась позади неё на метлу.

— Стой! — опомнилась Росаура. — Мне нужно надеть мантию-невидимку.

— Когда ты со мной, тебе не о чем беспокоиться, — улыбнулась мать и прикрыла её плечо своим меховым палантином. — Какое же дрянное пальтишко, я ведь покупала тебе хорошую зимнюю мантию, Мерлин правый…

Заливисто рассмеявшись, мать понудила метлу сделать вираж, и Росаура, зажмурившись от ледяного ветра, раскрыла глаза, когда они уже спешились. Мать прислонила метлу к стене, и та тут же слилась с кирпичной кладкой. Дверь в укромную кофейню отворилась под властным взглядом матери, и Росаура, до сих пор едва осознавая, что происходит, поспешила шагнуть в гостеприимное тепло.

Они с матерью расположились в уголке у окошка в опрятных бархатных креслах, на столе появились чашки шоколада и круассаны, хотя хозяйка кофейни, кажется, и бровью не повела, что в её заведении появились ещё две посетительницы. Что-то подсказывало Росауре, что мать едва ли позаботилась взять с собой фунты стерлингов, но сейчас проблем хватало, чтобы преживать из-за воровства угощения. Росаура решила, что позже зайдёт сюда и заплатит сама. Тепло, лакомство и материнская ласка усыпляли бдительность, но Росаура сразу поняла, что из этого кресла она не встанет, пока мать не попытается всеми правдами и неправдами добиться того, что ей нужно.

— Ах, как будто вечность не виделись, дорогая, — вздохнула мать, отпивая шоколад, — ты, конечно, изменилась. Смотрю, и волосы твои прекрасные отросли! Немудрено; женщину, которая живёт с мужчиной, всегда видно за милю.

Мать сказала это так легко и подмигнула так кокетливо, что Росауру бросило в жар. Она невольно пригладила волосы и с досадой вонзила ноготь в большой палец. Что ж она как школьница… Росаура попыталась сохранить достоинство и ровненько осведомилась:

— Мама, у тебя какое-то дело?

— Ишь, колбаса, — все усмехалась мать. — Вот, начнём с этого.

Она протянула Росауре конверт тёмной бумаги. Росаура нахмурилась: бумага была ей знакома, на такой Руфус писал ей письма. Так и оказалось, письмо было с официальной печатью Мракоборческого отдела. Под невинным взглядом матери Росаура взломала печать.

«Уважаемая мисс Р. Вэйл,

Уведомляем Вас, что в соответствии со ст. 57 УК МБ Вам надлежит прибыть в срок с 26 по 31 декабря 1981 года в приёмное время с 7:00 до 18:00 в Мракоборческий отдел кабинет №3 для дачи показаний по делу №7532С о нападении на Ф. и А. Лонгботтомов. При себе необходимо иметь палочку или документ, удостоверяющий личность.

Одновременно сообщаем, что для участия в следственном действии Вы вправе пригласить защитника самостоятельно либо ходатайствовать об обеспечении участия защитника следователем в порядке, предусмотренном ст. 58 УК МБ.

При наличии причин, препятствующих явке по вызову в назначенный срок, а также при намерении заявить ходатайства об обеспечении участия защитника следователем Вам или представляющим в установленном порядке Ваши интересы лицам необходимо заранее уведомить совой или иным способом и представить письменное заявление об этом по указанному выше адресу.

В случае неявки в указанный срок без уважительных причин на основании ст. 57 УК МБ Вы можете быть подвергнуты приводу.

Старший следователь Р. Скримджер, подпись.

Секретарь Мракоборческого отдела Ф. Мендель, подпись.

26 декабря 1981 г., 9 часов 47 минут».

Росаура понимала, что пялится на повестку, как овца. Но кроме смятения она не испытывала ровным счётом ничего. Хотелось посмеяться, но под испытующим взглядом матери следовало держать себя в руках. Неимоверным усилием сохраняя невозмутимость, Росаура убрала конверт в карман пальто (она не стала его снимать, несмотря на жарко растопленный камин — нельзя было допустить, чтобы мать увидела её в мужской рубашке) и вернула матери невозмутимый взгляд.

— Спасибо. Что-то ещё? Я бы не хотела надолго отлучаться из дома.

— Но ты уже отлучилась на целых четыре дня, — рассмеялась мать. Росауре стало ещё жарче, и Миранда милостиво сказала: — Понимаю-понимаю, ты самоотверженно называешь теперь своим домом это логовище старого холостяка… — и поскольку Росаура покраснела до невозможности, мать притворно закатила глаза: — Ну и, конечно же, он никакой не старик, хотя послушать рекомендации, которыми снабдил его твой отец…

— Как там папа? — сквозь зубы выдавила Росаура.

Мать взяла паузу, неожиданно холодную и тягостную.

— Прескверно, скажу я тебе.

Росаура очень надеялась, что все-таки не придется поднимать взгляда, и сказала:

— Очень жаль.

Если бы она слышала себя со стороны, то ей пришлось бы признать, что её голос прозвучал точь-в-точь в материнской манере, даже тон оказался схож.

Мать, сощурившись, поглядела на неё с новым, оценивающим вниманием.

— Да, ты изменилась, — тихо повторила она. Это звучало как приговор. Росаура разозлилась.

— Мы пришли к вам с честными намерениями! А папа, он…

— Ты оскорбила отца.

— Я только попросила его не оскорблять моего жениха.

— Есть тон, который неприемлем в разговоре с родителями.

— А то, что он говорил — это приемлемо?

— А ты должна смотреть на себя. Ты проводишь в дом чужака и объявляешь, что вы съезжаетесь, ставишь нас перед фактом, а мы должны вас рисом обсыпать? Не скрою, что и меня задел твой ультиматум, поспешность, с которой ты вступила в связь с этим человеком. Ладно бы связь — но вам вздумалось её узаконить, да ещё как можно скорее. Ребячество! Что мешает вам продолжать год-два?

— То есть тебя не будет смущать, что я вступила в связь с мужчиной. Тебя смущает именно брак.

— Потому что брак — это серьезно, глупенькая. Время, Росаура, время, — вздохнула мать. — Только по прошествии времени мы убедимся, что человек, который стал тебе так дорог, действительно того достоин. Иначе ты просишь нас довериться твоей возможной ошибке. Мы благословим тебя — а потом ты будешь несчастна…

— Значит, если я буду несчастна, но без вашего благословения, вам будет спать спокойнее?

— Пойми, ты даже не поговорила с нами, не предупредила…

— Я должна была сказать ему, что сначала обсужу все с вами?

— Ну разумеется! Неужели ты согласилась сразу же?

— Ну разумеется!

Мать натужно посмеялась.

— Ты будто в скачках участвуешь, милая. Нельзя давать мужчине понять, что ты в его присутствии теряешь голову. Крепкий союз тот — где один любит, а другой позволяет любить. Ты же выставляешь себя влюблённой дурой.

— Уж лучше так, чем то, как это называет папа, — вдруг с небывалой желчью произнесла Росаура. — Ведь он не стеснялся в выражениях?

Мать закатила глаза.

— Он ревнует, он бесится. Он готов руки оторвать тому, кто покусился на его сокровище. Даже если бы твой кавалер через голову прыгнул или процитировал сто страниц Оксфордского словаря, это никак не поколебало бы настроения твоего отца. Редьярд закусил удила — это исправит только время. Поверь, кого бы ты ни привела на порог, он был бы непримирим, хотя, стоит признать, твой выбор действительно… радикален. Из всех возможных способов огорчить отца ты выбрала самый верный, — мать снова посмеялась. — А ведь это он привил тебе весь этот ложный стыд. Ничего страшного, его пугает этическая сторона вопроса. Это дело поправимое. Быть может, его сердце смягчат внуки, — мать рассмеялась, но что-то в ее тоне совсем не нравилось Росауре. Мать прищурилась и пропела: — Но, право, Росаура... Вы же благоразумны?

Росауре казалось, что поперёк горла встал комок чего-то липкого и влажного, отчего ей стало тяжело дышать.

— Вы ответственно к этому подходите, правда? — Росаура чувствовала на себе испытующий материнский взгляд. — Сожительство — позор переходящий, а вот некоторые последствия известного легкомыслия... Они на всю жизнь.

Росаура всё-таки поглядела на мать. На лице той не было ни тени коварства, она деловито развивала свою стройную мысль, и только.

— Тебе не кажется, что это наше личное дело? — только и смогла сказать Росаура.

Взгляд матери полнился подозрением. Росаура резко вздохнула, почувствовав почти физическую боль где-то под сердцем. Там трепетало воспоминание, как Руфус Скримджер говорил ей о том, что держал на руках ребёнка и видел в этом смысл.

— Мне кажется, что у нищих на паперти социальные гарантии получше, чем у вдов и сирот сотрудников правоохранительных органов, моя дорогая. Конечно, мы с папой тебя поддержим и приютим, но ты должна понимать, что после такой истории в школу тебя обратно не возьмут, а в приличное общество тебе тоже путь будет закрыт...

— Я не понимаю, почему должна это выслушивать, — резко сказала Росаура.

И так всегда, думала она с досадой и болью, так всегда, нет никакой воли встать и уйти, прекратить эти измывательство. Я как обезьянка перед удавом, корчусь, давлюсь под ее взглядом, но высвободиться не могу, только и умею, что огрызаться, а потом рыдать в подушку.

— Это все из-за Регулуса, — вдруг сказала мать.

— Что?..

Мать медленно покачала головой, глядя на Росауру так, как глядят врачи на тяжёлого пациента.

— Твой психоз. Это же травма. Он ведь тоже сделал тебе предложение, а потом всё оборвалось, вот ты и хватаешься за первый шанс без разбору…

— Напомнить тебе, почему тогда всё оборвалось? А ведь ты возлагала на наши отношения большие надежды, не так ли? Ты даже намекала на то, чтобы мы стали любовниками до брака — мол, Регулуса это обязало бы сдержать свое обещание!

— В случае благовоспитанных юношей и святош вроде твоего отца это действенный способ, — ничуть не смутившись, сказала мать. — Причём желательно с результатом в виде ребёнка, чтоб уж наверняка. А вот в случае неотёсанных силовиков, которые «не растрачиваются на церемонии», это может быть и ошибкой.

— Хватит. Ты ничего не знаешь о том, что мы пережили. Вы понятия не имеете…

— Вот-вот, теперь ты будешь раздувать из этого несусветную трагедию с собой в главной роли. А я только говорю о том, что надо сделать все по-человечески.

— По-человечески? Мама, тот «благовоспитанный юноша», благодаря которому ты надеялась породниться с Блэками,⁽²⁾ оказался членом террористической организации! Помнится, ты готова была свести меня с Малфоем…

— Малфоя оправдали!

— Потому что он всех купил. Я видела его — он вербовал молодежь по своей воле. Никто его не принуждал. Ты готова подложить меня под преступника…

— Ну, полно, милая. Ты до смерти будешь мне припоминать то недоразумение?

— Просто не лезь.

— Знаешь, когда за тобой ухаживал «член террористической организации», ты была повежливее. Ладно, дорогая, смысл перемывать бренные кости твоих ухажёров. Преступники, правозащитники — не все ли равно, когда речь идёт о силе и власти? Сегодня на волне одни, завтра — другие, а методы у них схожи.

— Это неправда!

— Святая простота!..

Мать скривила губы и с досадой покачала головой. Росаура нахмурилась, предчувствуя, о чем пойдет речь — и не прогадала: мать вынула из сумочки газету.

— Мне даже интересно, насколько он с тобой откровенен, — мать протянула газету Росауре. — Ты ведь не читала?

Росауре хватило заметить дорогое сердцу имя на сложенном развороте, и она резко опустила глаза.

— И не хочу читать. Убери это.

Мать помедлила.

— Росаура, достойно — быть на стороне своего мужчины. Но попросту глупо самой же закрывать глаза на очевидное. Ты должна знать, с кем имеешь дело.

— Я знаю.

— Тогда что тебе мешает прочитать это?

— Это грязь.

— Даже если больше половины — грязь, увы, здесь есть зерно правды. Он хоть что-нибудь рассказывает тебе о своей работе?

— Я знаю, как о его работе рассказывают газеты.

— А ты спроси у него лично. Я вижу по твоему отчаянному сопротивлению, что в глубине души ты понимаешь, что к чему.

— Вот и хватит с меня.

— Нельзя игнорировать…

— Я сказала, с меня хватит!

Блюдце перед Росаурой треснуло. Мать осеклась. Никто в кофейне и ухом не повёл — значит, мать надёжно их спрятала, быть может, предполагая, что без скандала не обойдётся. Мать сощурилась.

— Что ты в нем нашла?

— Человека.

— Большое открытие относительно представителя его профессии, понимаю. И все же? Где ты вообще его подцепила? Как давно это у вас началось?

Росаура закусила губу. В глубине души ей, может, по-девичьи и хотелось бы рассказать матери все как на духу. Но вместо этого выдавила из себя жесткую усмешку:

— Думаю, папа тебе в красках представил картину моего счастья.

Мать закатила глаза.

— Солнце мое, заметь, я и не думаю стыдить тебя за... то, как ты вознаграждаешь своего рыцаря за его подвиги. Поверь, на самом деле вы наломали гораздо больше дров, чем тебе кажется.

Мать отпила шоколада и медленно отставила чашку. В том, как цокнуло блюдце, Росауре послышалось дурное предвестие.

— Милая моя, — вкрадчиво начала мать, — ладно вы бы время от времени встречались. Ладно, он бы ухаживал за тобой. Ладно, он бы сделал тебе предложение. Даже такой опрометчивый поступок как отдаться ему еще можно было бы скрыть. Не будем строить из себя святош, далеко не все девушки из порядочных семей берегут себя до свадьбы, хотя для особых блюстителей традиций этот пункт в брачном контракте критически важен, ладно, Мерлин с ним, на это есть свои уловки. Но, Мордред и Моргана, сожительство! Ты хоть понимаешь, что это уже никак не скроешь?

— А зачем мне скрывать, что я живу со своим женихом? — огрызнулась Росаура.

— Потому что сегодня замуж звал, а завтра ручкой помахал, дурочка ты моя! Пусть он тебя соблазнил. Пусть обесчестил. Это все можно делать тихо. Но открытое сожительство!.. Он скомпрометировал тебя, вот что. На такое глаза не закроют. Да, мы все понимаем, у какой ведьмы не было по молодости головокружительного приключения, но вы зашли слишком далеко, дети мои...

— Ты сама написала мне оставаться у него!

— В тот день, когда напали на Лонгботтомов — Лонгботтомов, чистокровнейших! — конечно, да, тебе безопаснее было оставаться у него. Но теперь такой необходимости нет...

— Почему это? Разве тех преступников поймали?

Мать поморщилась.

— Да потому что твой рыцарь вознамерился поймать их голыми руками. Бросил им вызов! И если ты будешь открыто жить с ним...

— Он делает все, чтобы меня защитить!

— Да, вот только замуж он тебя уже не торопится брать. И ты позоришь себя, оставаясь его сожительницей! Как ты собираешься потом найти себе достойного мужа, скажи мне на милость?

— Я уже его нашла, если ты не поняла.

— Моргана, дай мне сил! Ну а когда они его убьют, ты в монастырь уйдёшь?

Они обе уже почти кричали друг на друга в запале, но в тот миг мать, верно, всё-таки что-то заметила в лице Росауры, отчего поджала губы и откинулась в кресле, комкая салфетку. Росаура опустила взгляд, чувствуя, как страх выжигает на веках слезы, и поднялась. Сказала быстро и глухо:

— До свидания, мама.

— Росаура, стой!

Мать резко подалась вперед, накрыла ее руку своей, такой нежной и мягкой в тот миг! Росаура хотела одернуть руку — и не нашла в себе сил. Материнское прикосновение ласкало, и все в душе поднималось в ответ, льнуло, просило любви и утешения... По щекам покатились слезы.

— О, бедная, бедная моя девочка... — прошептала мать тихо, тонко, как рассказывают сказки на ночь, — ты так его любишь!..

Мать уже стояла за ее плечом. Чуть наклонись — и припади ей на грудь... Выдай все беды. Излей все тревоги. Признайся, как любишь и ждешь, как страшишься и плачешь ночами.

Росаура последним усилием воли отстранилась, но уйти не смогла. Будто лишившись разом всех сил, осела обратно в кресло, бездумно потянулась за чашкой. Мать тоже отступила, присела, но ищущего взгляда, в котором горела тревога, не отвела. Пару секунд смотрела пристально, а потом спросила тихо:

— Росаура, он не обижает тебя?

— Конечно же нет.

Росаура поняла, что сказала это слишком поспешно. Но мать и без того видела слишком многое. Всё в Росауре сжалось, когда она представила, что эта битва пойдёт сейчас по второму кругу, однако мать, помолчав, сказала негромко:

— Не все мужчины умеют проявлять нежность, дорогая. Мужчина, которого никто не любил, разве умеет любить сам? Когда в нём просыпается сильное чувство, он выражает его так, как привык — агрессией, быть может, неосторожностью или даже грубостью. Он не может понять, что с ним происходит, его надо учить всему, как по азбуке. Всё зависит от того, как ты себя с ним поставишь, но, мой тебе совет, не руби с плеча, прояви гибкость и терпение там, где он пока неумел и небрежен. Для этого надо брать управление в свои руки, но так, чтобы он думал, будто это он всё решает. Ты должна ему показать, почему ты — особенная, почему тебя он должен беречь, как зеницу ока, и ублажать, как царицу. Мужчины любят не женщину, они любят себя рядом с женщиной. Чтобы ты стала для него особенной, он должен чувствовать себя особенным рядом с тобой. Самая опасная ошибка, которую может совершить женщина — это задеть мужское самолюбие. Ни в коем случае не унижай его, ни словом, ни делом, не навязывай ему решения — просто подбадривай, чтобы он чувствовал, что ему доверяют, его ценят, с ним считаются. Капризы уместны и даже нужны по пустякам, и не допусти того, чтобы он принимал твои хлопоты по дому как должное; да, его будет воодушевлять, если он возвращается под теплый уютный кров, но он должен запомнить раз и навсегда, что ты стараешься не потому, что ты женщина, а он — мужчина, но потому, что ты его любишь, а значит, он должен стараться поддерживать в тебе эту любовь. Не бойся быть требовательной в мелочах. Никогда не пытайся казаться умнее — просто будь умнее, а ему об этом знать необязательно.

Мать с довольной улыбкой помешала шоколад, облизала ложечку и с наслаждением сделала пару глотков.

— И флиртуй. И с ним, и с другими. Пусть он не относится к тебе как к своей собственности, как к добыче — подстёгивай его ревностью. И ни за что не переодевайся в домашний халат. Если твоё домашнее платье в стирке, уж лучше ходи голой. И пусть хоть бы что говорит. Не родилось ещё такого мужчины, которому бы не хотелось быть с женщиной. В этом их общее слабое место. В общем-то, некоторые из них это понимают, пытаются встать в благочестивую позу, но… раз они наутро каются, значит, ночью им было очень хорошо. Пусть он рассуждает о морали и выставляет себя жутким ханжой, пусть говорит при гостях, что в наш-то век человек преодолел свои животные инстинкты, падшую природу, называйте, как знаете, и поднимает тост за превосходство агапэ⁽³⁾ над эросом,⁽⁴⁾ а ты не оскорбляйся — соглашайся, ведь тебе одной известно, как ночью он заверещит.

Росауре казалось, что её сейчас стошнит. Последняя тирада матери явно была продиктована собственными поражениями, и она просто пыталась сохранить хорошую мину при плохой игре. Спустя несколько дней Росаура признавала: в ссоре с отцом больше всего из колеи её выбили его откровения о супружеской жизни. Теперь вот мать… Как они не понимают, что их прямота разрушает в ней что-то очень важное, сокровенное, на чём строится вся вера в идею семьи! Однако какой смысл теперь говорить о вере и чистоте, мрачно подумалось Росауре. Она утратила право требовать от собеседника деликатности, она, за одни лишь сутки познав самые тёмные стороны близости, не может призывать к целомудрию. Раз уж на то пошло… пан или пропал. Она уже извалялась в грязи, и правда её не убьёт, проверено.

Так, Росаура, преодолевая высочайший барьер, выстроившийся в её душе многолетними сомнениями, обидами и страхами, задала вопрос:

— Мама, скажи, почему ты вообще вышла за папу?

Мать пару секунд смотрела на неё удивлённо, а потом пожала плечами и сказала просто:

— Потому что он взял меня в жёны.

Она помешала шоколад, которого не убывало в её кремовой чашечке, и с явным удовольствием предалась воспоминаниям:

— Мне было двадцать пять лет, и мы с подружками всячески развлекались. Разузнали как-то, что в библиотеке одного из колледжей Оксфорда, куда есть доступ только мужчинам, хранятся древние манускрипты с одним занятным заговором, и я почти на спор туда пробралась, причем с уговором, что просижу в читальном зале посреди всех этих чахлых профессоров два часа кряду и посмотрим, что они мне сделают. Они косились на меня и ловили инфаркты, — мать рассмеялась, — но выдворить меня попытался лишь один. Библиотекарь. Высокий, с этими золотыми кудрями и глазами, как июньское небо… Да что я рассказываю, ты видела фотографии, не зря я придала им цвет. И он подошёл и сказал: «Мисс, вы, должно быть, Королева Фей», и он был настолько серьёзен, что я не решилась отрицать. «Как жаль, — сказала я, — теперь мне придётся стереть вашу память. Боюсь, это повредит вашей академической карьере». «Вы можете превратить меня в жабу или угря, но не раньше, чем через три ночи, проведённые в вашем Бугре, — сказал он. — С тем условием, что в мире простых смертных эти три ночи промелькнут как семь лет, а на прощание вы позволите мне срезать прядь ваших волос». То, что он говорил и делал, казалось мне оригинальным и свежим, хотя он просто-напросто внимательно читал сказки. «Могу отдать вам только одну ночь, — сказала я, — видите ли, мне очень нужно отыскать в вашей библиотеке один манускрипт, он становится видимым, только если на него упадёт лунный свет». «Позавчера протирал его от пыли, — сказал он. — Подобные ему хранятся в особом шкафу, отполированном алмазной крошкой». Мы дождались закрытия библиотеки, и прежде, чем он подставился бы под удар, отперев своими ключами замок, я открыла дверь по щелчку пальцев. Он воспринял это почти как должное, ещё пошутил, что «Конан-Дойл тоже верил в фей». Потом мы занялись любовью. Среди стеллажей под литерой «F».

Мать улыбалась, и Росаура, не иди речь о её собственных родителях, согласилась бы, что одна эта улыбка объясняет всё без лишних слов. Но мать на слова не поскупилась, отчего Росаура могла смотреть только на краешек разбитого блюдца, пока перед глазами у неё плыли такие же красные круги.

— Мне следовало исчезнуть с первыми лучами рассвета, что я и сделала, — продолжала мать. — И заперла библиотеку, конечно же, — она посмеялась. — Хотел же он провести в моих чертогах три ночи. Это ничего не значило бы, наверное, осталось бы занятны приключением, как и многие другие, и никто бы никогда не узнал, если бы спустя некоторое время я не обнаружила, что больше не могу распоряжаться собой столь же свободно, как прежде.

Росаура ощутила на себе пронзительный взгляд матери — встретилась с ней глазами, и мать кивнула, улыбнувшись:

— Да, милая. Ты будто только и ждала, чтобы прийти в этот мир. Моя мать быстро всё поняла. Её не слишком волновало, как это произошло, главное дело было сохранить репутацию семьи и выдать меня замуж. На примете уже давно было несколько хороших партий, но… Разумеется, у нас случилась пара громких сцен и меня дёрнуло сказать, что твой отец — вовсе не волшебник. И тогда, — Миранда улыбалась, но Росаура заметила, как судорожно её пальцы сжали чашку, — мои родители очень разозлились. Потому что если речь идёт о связи с простецом, слишком велик шанс, что ребёнок родится без волшебного дара. Если бы я вышла замуж за колдуна и так бы получилось, это был бы огромный позор. И моя мать потребовала, чтобы я избавилась от тебя.

Ясные глаза матери чуть помутились. Сердце Росауры дрогнуло, и она поняла: в матери до сих пор эта боль, и ужас, и страх, которые приходят, когда самый близкий человек протягивает тебе заточенный нож, уверяя, что это для твоего же блага.

— Едва ли можно быть готовой к материнству в восемнадцать лет, — сказала мать, подавив вздох. — Едва ли к этому вообще можно быть готовой. Особенно когда ты остаёшься одна, даже если у тебя есть волшебная палочка. Родительская воля имеет огромное значение, что благословение, что проклятие. Я боялась, что из-за их гнева с тобой что-то случится, несмотря на мои попытки защититься. Я и не рассчитывала, что Редьярд захочет иметь с этим дело, да и я не понимала тогда, что может дать мне он, простой смертный, но когда мне стало совсем одиноко, я всё-таки отправилась его повидать. А он будто сразу всё понял и показал мне прядь моих волос. Он тогда как-то ухитрился их срезать, представляешь?

Росаура невольно улыбнулась. Взгляд матери источал небывалое тепло, как бывало очень редко.

— Конечно, ни он, ни я не вполне подходили для семейной жизни. Ему было уже к сорока, и он был на опасной грани, после которой человек потерян для общества и для любви: он писал диссертацию. Очарование первой встречи быстро развеялось. Мне же хотелось развлекаться и веселиться, получать удовольствие от жизни, а вовсе не возиться с пелёнками, уж извини. Моя семья была очень обеспеченной, а после скандала родители лишили меня всякого содержания, поэтому, признаю, я требовала от мужа слишком много, хотя он и так, казалось, совершил невозможное, когда взял меня в жены. Ученые — не те мужчины, которые носят женщин на руках: вечно заняты кипами книг. Я понимала, что за ширмой волшебства, которое он воспринял с чисто научным интересом и некоторой опаской, как человек верующий (тогда, кстати, он ещё не был столь религиозен, это всё от жизни с ведьмой его повело в ту степь), он видит во мне капризную девочку (а я в нём, поверх красивых слов и стихов на французском — замшелого ханжу). Я разочаровывалась, бунтовала, он уставал и ворчал. Мы с трудом находили общий язык, когда от звёздной пыли переходили к вопросам более прозаическим. Я не желала оставлять свой мир, я делала всё, чтобы заявить о себе и без одобрения родителей, поддерживала старые связи и укрепляла новые. Редьярд же никогда этого не одобрял, он хотел, чтобы я была его домашней феей и только, а речь о множестве других волшебников пугала его, особенно когда дар открылся в тебе и он понял, что и тебя ему придётся отпустить в мир, законы которого он не способен постичь. Иногда я думала, что вырастила бы тебя и одна, но… Ещё в тот день, когда я всё-таки пошла к нему, я думала, что нехорошо, когда ребёнок лишён полной семьи. Очевидно, мы не дали тебе того счастья, для которого ты пришла в этот мир, милая, но… мы правда старались.

— Я знаю, — прошептала Росаура.

— Ты всегда объединяла нас, крошка. Порой мы перетягивали тебя как канат, но, поверь, мы всегда хотели только лучшего для тебя. Так и сейчас тревога за тебя объединяет нас сильнее, чем все страхи этого беспокойного мира.

Росаура отвела взгляд. Она не знала, чего хочет больше: чтобы мать её обняла или провалиться сквозь землю. Она не знала, как ответить на это откровение, о котором просила, но к которому не была готова.

— Я рада… что вы у меня есть, — тихо сказала Росаура. — И мне очень больно, что мы не можем понять друг друга, что это всё выглядит как разрыв. Я этого не хочу, понимаете? Я хочу, чтобы мы были все вместе, чтобы мы были счастливы, поддерживали друг друга, утешали и радовали, как и должно быть в семье. Просто я больше не одна. И я не хочу выбирать между вами. Почему… почему мы просто не можем принять друг друга?

— Я бы хотела сказать, что двери моего дома всегда открыты для вас обоих, — вздохнула мать, — но это дом и Редьярда тоже, и ты обретёшь ключ, если попросишь у него прощения. От себя скажу, что открыты для тебя мои объятья, милая.

На этих слова мать поднялась и протянула руки к Росауре. Росаура всем существом потянулась навстречу… Но крохотное опасение удержало её. В глазах матери промелькнула досада. Сомнение за секунду переросло в уверенность.

— Ты хочешь забрать меня домой, — тихо сказала Росаура.

— А ты не хочешь? — так же тихо, очень серьёзно спросила мать, не опуская рук, даже приподняв их чуть выше, отчего призыв стал ещё настойчивее.

— Хочу, — признала Росаура, впервые увидев будто со стороны тот огромный камень, что придавил её сердце. Объятья матери обещали облегчение и — она теперь догадалась — забвение. — Но не могу.

— Если он достойный человек, то сам будет упрашивать тебя отступить, — мать покачала головой, и Росауре показалось, что свет вокруг померк, отчего волосы матери серебрятся, будто в лунном свете, а на кончиках её пальцев искрится волшебство. — Пойдём со мной, милая. Нужно переждать бурю. Вспомни, чему нас учат сказки. Когда всё кончится, он придёт к тебе, а я обещаю, что до тех пор пригляжу за тобой. Ты не должна терпеть все эти страдания.

Теперь Росаура точно знала, что не следует приближаться к матери ни на шаг. Как знать, у неё в кармане припрятано веретено или яблоко. Почему они все хотят спасти её против воли, наскоком или исподтишка?

— Должна, мама, — сказала Росаура. — Да, он сам упрашивал меня уйти, но я знаю, что нужна ему рядом, живая, не спящая в хрустальном гробу.

— Нам тоже, милая, — совсем тихо произнесла мать. В её глазах блестели слёзы. — Сейчас так опасно, Росаура. Быть может, ещё опаснее, чем раньше. Раньше можно было предположить, кого они выберут мишенью, кого им нужно убрать, чтобы взять власть. Но теперь те, кто остался — безумцы, фанатики. Они непредсказуемы, они напали на Лонгботтомов, а ведь те — чистокровные волшебники достойного рода. Если их цель не власть, то что? Видимо, они действительно верят, что вершат насилие ради великой идеи, а это страшнее всего.

Росаура помнила только один раз, когда голос матери так дрожал от страха: когда она вспоминала, как на свадьбе Нарциссы Блэк и Люциуса Малфоя она была представлена самому Тёмному Лорду, и тот обмолвился с нею парой слов.

Росаура судорожно вздохнула:

— Ты знаешь что-то? Ты… тогда, в ночь на Рождество, мама, на вашем шабаше, ты виделась с кем-то, кого теперь подозреваешь в этом преступлении?

Лицо матери как никогда походило на фарфоровую маску, которая вот-вот пойдёт трешинами под чьими-то грубыми пальцами.

— Мама, — воскликнула Росаура, — они запугали тебя?.. Ты… Ты знала, что они готовят нападение?

— Я узнала, что ты не представляешь для них интереса, милая, — произнесла мать. — Большего мне и не нужно было. Но я ещё не знала, что наутро ты приведешь к нам в дом мракоборца, а Редьярд настолько перегнет палку, что ты сбежишь с ним.

Росаура оперлась о стол, так ослабели ноги.

— Но в письме ты сказала, что мне безопаснее оставаться у него.

— Когда я писала письмо, я ещё не читала газет. Я не знала, что это дело станет для Руфуса Скримджера слишком личным. Теперь же… — мать стиснула руки, — если им станет известно о вашей связи, а он открыто бросит им вызов… Будь осторожна. Я умоляю тебя, будь осторожна! Я могу только верить, что он действительно защитит тебя лучше, чем могу я! По крайней мере, его защиту ты принимаешь, а мою уже так часто отвергала… Доверие решает в этом деле слишком многое. Я не могу тебя неволить. Но и ты не мешай ему заботиться о тебе! Делай все, что он говорит, что требует, не время брыкаться!

— Но кто они, мама? Кто? Ты можешь дать показания, ты можешь помочь…

Мать покачала головой.

— Ты мне смерти хочешь, Росаура, мне и отцу? Для следствия мои слова — лишь смутная догадка, а для них — преступление, за которое расправа будет быстрой. Круг самых верных приближенных всегда был узок… их не волнует ни власть, ни деньги, ни удовольствия, они… слуги. Цепные псы. Палачи. Они служат своему Хозяину или его призраку, неважно, но этим зверским нападением они решили показать, что будут продолжать его дело, сеять страх и раздор. Конечно, они рано или поздно ошибутся или сами раскроют себя, потому что безумцы вроде них ослеплены гордыней и на самом деле хотят, чтобы о них узнали, чтобы ими восхищались, чтобы перед ними трепетали. Я не хочу, чтобы ты или я дополнили кровавый шлейф их злодеяний ради призрачного шанса для следствия. А то испытание, на которое идёт твой рыцарь, не должно коснуться тебя. Если он действительно так хорош, он найдёт их. Как бы только они не нашли его раньше…

— И это испытание велико? — промолвила Росаура.

— Это испытание может потребовать от человека жертвы большей, чем жизнь.

Росаура закрыла глаза. Неясный образ возник перед внутренним взором. Львиная пасть в древнем доспехе. Карта червового короля, покрытая пиковой дамой.

— Если люди любят друг друга, — прошептала Росаура, — почему причиняют столько боли?

— Это неизбежно, — сказала мать. — Любовь — это всегда риск. Ты подпускаешь человека, который не может быть безупречным, и чем ближе он, тем явственнее обнаруживаются слабости, и его, и твои собственные. Поэтому выбирать нужно того, кого ты будешь готова прощать — и будешь уверена, что он простит тебя.

— Я выбрала.

Мать опустила руки и улыбнулась. Это была улыбка смирения.

— Я вижу, милая. Приглашайте на чай.

Свет погас на долю секунды, а когда загорелся вновь, матери уже не было здесь. На её кресле осталась небольшая сумочка — Росаура признала в ней свою, в которой она носила всё самое необходимое. Рассеянно подобрав сумочку, Росаура прошептала:

— Спасибо, мама.

1) Я Фея Маб, и мне дано хранить чудеса людского мира

Вернуться к тексту

2) Семья Блэков в волшебном сообществе считается аристократами почти что королевской крови

Вернуться к тексту

3) В древнегреческой философии — высшее проявление бескорыстной и жертвенной любви

Вернуться к тексту

4) Плотская любовь, отмеченная глубокими страстями

Вернуться к тексту