Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

14 декабря 1805 года

Любезный кузен!

Пишу тебе из русской Главной квартиры перед отъездом в Лондон. Поскольку проезд через прусские земли пока открыт, к концу месяца рассчитываю быть в Гамбурге, а оттуда отплыть в Англию первым же пакетботом. Миссия моя окончена, деньги сданы под расписку в русское интендантство, и я свободен.

Радоваться этому я не могу, потому что кампания завершилась катастрофой, сделавшей Бонапарта хозяином континента. В наших газетах эта новость, думаю, уже появилась или скоро появится, в русских — вряд ли. Думаю, известие о поражении дойдет туда не раньше, чем в столицу вернется сам император. Пока же русская армия движется через Венгрию на Галицию, а австрийцы усиленно торгуются с Бонапартом об условиях мира, отлично сознавая, что у того все козыри на руках. Граф Гаугвиц, по дошедшим до меня слухам, также готов пойти на дипломатическую капитуляцию, предварительно выторговав для Пруссии Ганновер; не только баварский курфюрст, который, по всему, вот-вот возложит на себя столь страстно желаемую корону, торопится нажиться на австрийской беде. Впрочем, было бы странно ожидать от немецких князей, чтобы они внезапно прониклись высокими идеями и ринулись на защиту безопасности и независимости Европы от узурпатора. Зная австрийцев, можно не сомневаться, что и они попытаются извлечь из своего поражения какую-нибудь выгоду и у них наверняка получится: корсиканскому выскочке трудно устоять перед тысячелетним династическим коварством.

Отведя душу на безответных немецких государях, расскажу тебе, наконец, что произошло. Союзники проиграли генеральное сражение, которого на русской квартире все ожидали с таким нетерпением и уверенностью в победе. Все, кроме генерала Кутузова. В императорской свите пренебрежительно замечали, что le vieux est d’une humeur de chien⁽¹⁾, но, как оказалось, он единственный предвидел события. Самодовольство же остальных начальников оказалось столь велико, что генералу Кутузову уже в последний момент пришлось указать одному из полковников, что перед наступающей колонной следует развернуть стрелковую цепь (знание, которым положено обладать любому прапорщику).

Бонапарт еще раз подтвердил, что как полководец не имеет себе равных. Он сумел воспользоваться всеобщей уверенностью в победе, чтобы выманить союзную армию как раз на те позиции, которые его устраивали. Для этого он неделю разыгрывал неуверенность и слабость, посылал генерала Савари к императору Александру с предложением переговоров, и даже очистил единственные в этой местности высоты около деревни Прац, будто бы подготовляясь к отступлению. Ему поверили. В строгом соответствии с военной наукой и основываясь на доскональном знании местности (где он в прошлом году проводил маневры), генерал фон Вейротер изготовил план, согласно которому союзники, сойдя с Праценских высот тремя колоннами, должны были ударить в правый, по всем данным разведки ослабленный фланг Бонапарта, охватить его армию и выдавить его к Богемским горам, где и добить.

Все это и было проделано 2 декабря. Но, пока три колонны, блуждая в тумане (утро выдалось холодным и на редкость мрачным), пытались найти французский фланг, французы, под прикрытием того же тумана, подобрались к высотам и ударили прямо в центр союзной армии, который состоял только из соединенной колонны графа фон Коловрата и генерала Милорадовича. Последовал хаос, высоты вновь перешли к Бонапарту и оттуда он мог, уже не таясь и не торопясь, обстреливать остальные колонны, пока французская пехота и кавалерия маршала Даву держали их мертвой хваткой. Маршал Сульт, обеспечив высоты, присоединился к Даву и ударил союзным силам в тыл, что и завершило разгром.

Я описываю все это вполне уверенно, но это, конечно, raisonner après coup⁽²⁾. В самый момент сражения я мог наблюдать только внезапно объявившиеся из тумана синие французские мундиры (которым, согласно плану, надлежало быть в миле с лишком), за чем последовала беспорядочная стрельба, нахлестывание лошадей, крики "Спасайте государя!", "Zum Henker diese Russen!"⁽³⁾ и "К черту немцев!", и, конечно, грубая ругань сразу на пяти языках и прочие проявления паники, превращающей войско в мечущуюся толпу.

Мы с Купером, следуя за генералом Кутузовым, сумели под роем пуль выбраться из давки. И тут обнаружилось, что в самом центре прорыва еще держится русская батарея, однако никто не спешит обеспечить ее прикрытие. Надо отдать должное князю Болконскому — едва генерал указал ему на это обстоятельство, он моментально оценил шанс, соскочил с коня, подхватил знамя и с криком "Ребята, вперед!" повел в атаку ближайший батальон, до этого пребывавший в полной растерянности. Ему удалось повернуть ход событий, но, увы, ненадолго. Почти сразу он был ранен, упал, и русская атака захлебнулась.

Генерал со слезами наблюдал за, как все полагали, неизбежной гибелью своего любимца. Но тут Купер проявил свойственный ему здравый смысл. Со словами: "Чего стали как...!" (эпитет можешь добавить сам), он соскочил с коня. Бой к тому времени с батареи сместился вправо, и у нас было несколько минут, пока французы пробивали себе дорогу на гребень. Так что я вместе с Купером сумел подобраться к князю Болконскому, лежавшему навзничь вместе со знаменем. Купер полоснул ножом вдоль древка, срезал полотнище, и мы, перекатив князя на него, оттащили его с места сражения и водрузили на куперова коня, после чего торопливо последовали за свитой генерала. Через полчаса мы были в деревне Гостиерадек, где оказались хотя и среди спутанных, но отошедших в относительном порядке русских войск.

Князь Болконский все это время бормотал что-то по-французски. Купер, взвалив его поперек седла и отирая пот, поинтересовался у меня: "О чем он, сэр?" Я прислушался, но сумел разобрать только "le ciel infini"⁽⁴⁾ и "il n’y a rien... rien que lui..."⁽⁵⁾, о чем и сообщил Куперу. "Чего только не примерещится, когда в голове дыра!" — только и сказал тот и ухватил коня за повод. Князь Болконский был действительно тяжело ранен в голову, но ему повезло: обошлось без нагноения и мозговой горячки, которые могли бы сделать его или покойником, или идиотом.

Когда я перед отъездом навестил его на квартире у местных жителей, коим раздали на попечение раненых, он уже был в полном рассудке, хотя слаб и очень мрачен. К счастью, мне было поручено доставить ему полученное на его имя только на днях письмо, где его, как оказалось, извещали о том, что у него полтора месяца назад родился сын, и что молодая мать вполне благополучна. Известие о появлении у рода наследника способно развеять самый черный сплин, что и произошло в данном случае. Князь заметно приободрился. Заметив это, я сообщил ему, что генерал Кутузов намерен представить его к русскому ордену Св. Георгия, что считается высочайшим боевым отличием и сравнимо с нашим упоминанием в депешах. Вполне по заслугам, добавлю уже от себя.

Однако князь нахмурился и заметил, что после Аустерлица (проигранное сражение, похоже, войдет в историю вместе с именем этого моравского городка) осознал ничтожность воинской славы, не исключая Бонапартову, прибавив, что никто не может понять значения жизни и еще более — смысла смерти. На это философическое рассуждение я поздравил его с успешным завершением первой кампании. Все мы отправляемся в нее с головой, набитой мечтами о подвигах и славе. Всем требуется время, чтобы понять, что война — подлая сука и что она своё всегда возьмет. Если удастся выжить, конечно.

Князь Болконский явно задумался, но тут же спохватился и поблагодарил меня за спасение. Мне оставалось только честно сказать, что благодарить ему следует моего ординарца Купера. Который перед отъездом совершенно безобразно напился на гульдены, переданные от признательного князя. И, боюсь, там много еще осталось.

Так что завтра я отправляюсь в Гамбург, имея с собой интендантские расписки и похмельного Купера. Надеюсь, пакетботы все еще ходят: гамбургское купечество не так просто запугать, это не первая война на их веку.

Что касается проигранного сражения, если мое письмо дойдет в твою Астрахань ранее, чем русские газеты, решай сам, стоит ли об этом объявлять. Вестник может стать ответственным за несчастье, а тебе вряд ли стоит портить отношения со своими гостеприимцами.

Добавлю только, что вскоре, судя по всему, мы можем остаться наедине с Бонапартом. Адмирал Нельсон совершил даже больший подвиг, чем все думали.

Обнимаю тебя в надежде на встречу на родине и рассчитываю, что до меня наконец дойдет хотя бы одно твое письмо. Похоже, война свела на нет все нынешние достижения в почтовом сообщении.

Ричард

1) "Старик в сучьем настроении" — франц. Или, как перевел граф Толстой, "старик сильно не в духе".

Вернуться к тексту

2) "Размышления после события", т.е. задним числом — франц.

Вернуться к тексту

3) "К черту русских!" — нем., причем полуграмотный. Претензии к графу Толстому, текст взят у него.

Вернуться к тексту

4) "Бесконечное небо" — франц.

Вернуться к тексту

5) "Ничего... ничего нет кроме него" — франц. "Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!" — это Ричард уже не дослушал.

Вернуться к тексту