Выбор (джен)

Дальнейшее для Рабастана Лестрейнджа слилось в один поток: вот они с Дамблдором аппарируют прямо из директорского кабинета — вернее, аппарирует сам директор, Рабастан же просто задаёт направление. Вот подходят к спрятанному в кустах телу. Вот Дамблдор его уменьшает и куда-то прячет — Рабастан не успевает увидеть и понять, куда. Вот заходит вместе с Рабастаном в заросли, накидывает ему на шею длинную холодную цепочку и поворачивает встроенные в круг песочные часы — мир вокруг начинает бешено кружиться, а когда он останавливается, Дамблдор удерживает нетерпеливо дёрнувшегося вперёд Рабастана на месте.

А потом в небе появляется знакомый силуэт, стремительно приближающийся к земле, и Рабастан, позабыв и о Дамблдоре, и вообще обо всём на свете, выставляет щит, подхватывает брата у самой земли, притягивает его к себе и, наконец, обнимает.

Живой. Они успели.

— Отпусти, — раздражённо прошипел Родольфус, но Рабастан был сейчас просто не в силах разжать объятье: ощущать брата живым, снова живым было слишком важно… да, собственно, это было сейчас единственное, что имело значение.

Однако Родольфус явно думал иначе.

— Прекрати, — он с силой отодрал от себя брата и, крепко взяв его за плечи, встряхнул зло и коротко. — Ты прямо сияешь, — сказал он с некоторым удивлением, а потом глаза его полыхнули, он сощурился и спросил быстро: — Поймали?

— Что? Кого? — растерянно переспросил Рабастан, намертво позабывший сейчас и о Поттере, и о погоне, и даже о Волдеморте.

— Поттера, — во взгляде Родольфуса на миг промелькнуло изумление, впрочем, тут же сменившееся привычным Рабастану раздражением. — Настоящего.

— Я не знаю, — улыбнулся Рабастан, стискивая руку Родольфуса и получая в ответ полный недоумения взгляд. Руку тот тут же высвободил и, нахмурясь, спросил:

— Басти, в чём дело?

— Ни в чём, — Рабастан тряхнул головой, старательно пряча улыбку. — Я просто испугался. Ты так падал — я думал… я представил, что ты сейчас разобьёшься и…

— …и поймал, — закончил за него Родольфус. — Молодец. Я признателен. Значит, был толк в твоих школьных квиддичных играх. Всё, поднимайся, — он встал первым и, подманив к себе свою вполне целую метлу, скомандовал: — Надо догонять.

— Я… поймал, да, — пробормотал Рабастан, с ужасом и внезапной тоской понимая, что не представляет, как рассказать брату о случившемся.

— Молодец, — повторил Родольфус довольно прохладно. — Садись на метлу — попробуем всех догнать. Они не должны быть далеко — не так уж долго я падал. Ну? — поторопил он брата. — Басти, не спи на ходу!

— Я не сплю, — отозвался тот очень тихо, тоже беря метлу.

Он так и не сумел ничего рассказать Родольфусу. В тот вечер было как-то не до того: Лорд был в ярости, и им всем досталось, а потом просто не мог найти никакого предлога, чтобы завести разговор.

Да и что он скажет? Что в тот момент, когда он увидел Родольфуса мёртвым, ему стало глубоко наплевать и на Лорда, и на все их идеи, и даже на самого себя. Им владела одна только мысль: он не хочет, он просто не может потерять брата! А теперь он навсегда связан с их самым страшным и серьёзным врагом, и ему придётся шпионить и… и Мерлин знает что ещё делать.

И чем тут поможет Родольфус?

Ничем.

А ведь Лорд догадается, и наверняка это произойдёт скоро. И тогда он убьёт его — и единственный шанс сделать так, чтобы пострадал только он, Рабастан, чтобы Лорд не тронул Родольфуса — это не рассказывать ему ничего.

Хотя нет — есть ещё один.

Лучше.

И уж точно быстрее и безболезненнее. Ему просто нужно умереть — самому. Так, как он захочет — например, выпить яд. Можно взять какой-нибудь быстрый и не вызывающий неприятных ощущений — да вот хоть какое-нибудь снотворное. Если выпить его очень много, можно просто уснуть и уже не проснуться, и никто даже не заподозрит никакого самоубийства. Особенно если перед этим напиться — выйдет так, будто он просто спьяну не рассчитал дозу. Никаких подозрений не будет, и кошмар кончится. А Родольфус, пожалуй, вздохнёт с облегчением — Рабастан в последнее время часто ловил раздражённые взгляды брата и прекрасно понимал их причину. Да, так будет лучше для всех — а главное, для него самого.

Потому что он даже думать боялся, что будет, когда Лорд узнает о его разговоре с Дамблдором.

И о том, что он, Рабастан, пообещал директору Хогвартса.

Решение было принято, но с исполнением Рабастан тянул. Ещё день, ещё… Прошла почти неделя, а он всё никак не мог решиться — только пил, убеждая себя, что просто готовится, но так и не сумел, понимая, что отключается, влить в себя приготовленное снотворное. Сильное — он купил его в аптеке сам, почему-то побоявшись просить у Снейпа. Он вообще старался теперь ни с кем не общаться — особенно со Снейпом и с братом. Легиллименты… он никогда толком не понимал, как это работает, а сейчас, постоянно пребывая в состоянии паники, и вовсе боялся, что те при желании «считают» все его мысли и страхи мгновенно. И Снейп наверняка тут же доложит Лорду, и тогда… Рабастан никогда не додумывал, что «тогда» — от таких мыслей внутренности скручивались в холодный и тугой узел, а руки и ноги слабели. Нет, к дракклам — он не будет об этом думать, потому что этого не случится. Просто не успеет! Сейчас он… нет, не сейчас — чуть попозже. Вечером. Пусть у него будет ещё один вечер — последний… а потом он просто уснёт — и не…

— Я так понимаю, ты решил спиться, — раздался совсем рядом прохладный голос Родольфуса. Рабастан вздрогнул, испуганно посмотрел на него и зачем-то переспросил:

— Я? Н-нет, — для убедительности он помотал головой и тут же пожалел об этом — мир закружился, и к горлу подкатила омерзительная тошнота.

— Тогда почему я тебя вижу в разной степени пьяным каждый вечер уже неделю подряд? — поинтересовался Родольфус, подходя к Рабастану почти вплотную и разглядывая его с выражением некоторой брезгливости.

— Я, — Рабастан облизнул пересохшие губы и зажмурился — и от страха, и останавливая вызывающее тошноту кружение, — я больше не буду, — глупо проговорил он. Словно школьник! Хотя какая теперь разница… Он клялся себе, что если Родольфус его сейчас просто отпустит, он обязательно выпьет снотворное — сегодня же. Прямо сейчас! Только не объясняться бы с ним… нет — он не сможет. Не выдержит!

— Посмотрим, — не стал спорить Родольфус и, в последний раз окинув брата холодным взглядом, едва ощутимо поджал губы, развернулся и ушёл.

Рабастан, с которого за эти пару минут дочиста слетел весь хмель, обессиленно откинулся на спинку дивана и довольно долго сидел так, время от времени проводя дрожащими руками по лицу, покрытому холодной испариной страха. Нет — такого он точно больше не вынесет. Хватит. Сколько можно уже тянуть? Неделя прошла… Всё, довольно.

Сейчас.

Сердце, наконец, перестало пытаться вскрыть изнутри рёбра, и Рабастан задышал почти что нормально. Встал, посмотрел на почти опустевшую бутылку кальвадоса и решительно направился к камину. Не кончать же с собой в Малфой-мэноре! Хотя, с другой стороны, если он вдруг уйдёт ночевать в Лестрейндж-холл и там и умрёт, это будет выглядеть подозрительно… Но ему хотелось проститься с домом. Да и кальвадоса тут нет… Камин, впрочем, был заблокирован. Оставался портал, который требовалось сперва разыскать. Поиски заняли почти час и почти его успокоили — насколько это вообще было, конечно, возможно. И это было, пожалуй что, правильно. Негоже уходить из жизни вот так, торопливо и в панике. Да и нечего ему теперь бояться — завтра для него уже не настанет.

Лестрейндж-холл встретил его тишиной. Рабастан никогда не испытывал особой привязанности к дому — напротив, тот казался ему старомодным, простым и скучным. Большим, конечно, и очень внушительным, но тот же Малфой-мэнор нравился ему куда больше. Рабастан почти не бывал здесь после побега — заходил иногда забрать что-нибудь, так ни разу и не обойдя его полностью. Но теперь было самое время так сделать.

Он бродил по тёмным, освещённым лишь закатным солнцем — вечера летом долгие — коридорам, заходил в комнаты, кивал портретам… Заглянул в библиотеку, спустился в подвалы, взяв там бутылку лучшего кальвадоса, а затем поднялся наверх, на одну из башен, и долго стоял там, глядя на ало-синее в закатных лучах море, медленно глотая золотистую жидкость из тёмной бутылки. Его дом… Он вдруг остро пожалел, что никогда не любил его, что никогда толком не любил, кажется, вообще ничего и никого — ни родителей, ни брата, ни женщину… только себя. Хотя… любил ли? Что же это за любовь, раз он стоит сейчас здесь и добровольно прощается с жизнью?

Ему остро захотелось вдруг, чтобы здесь сейчас был Родольфус — стоял бы с ним рядом и придумал бы какой-нибудь выход. А потом они бы спустились вниз, сели у камина в главном зале и поговорили — по-настоящему. Обо всём. И Родольфус бы понял и выслушал, и потом бы заговорил сам — о себе… и они говорили бы всю ночь, как, наверное, должны разговаривать братья.

Но такого не будет, конечно.

Рабастан сообразил вдруг, что плачет. Но зато мучивший его все последние дни страх прошёл — ему было грустно, но спокойно и даже по-своему хорошо. Только безумно одиноко — но это чувство было привычным ещё с Азкабана. Пускай…

Какая-то чайка вдруг опустилась на край парапета, и Рабастан, не удержавшись, тихонько её позвал. Птица повернула голову и вопросительно уставилась на него своим светло-голубым глазом. Рабастан виновато качнул головой: у него не было с собой ничего, кроме кальвадоса, и он просто медленно протянул к ней руку и снова позвал. Та сморгнула, беззвучно приоткрыла клюв — и, лениво взмахнув большими белыми крыльями, перелетела к нему на предплечье. Он поблагодарил и очень осторожно провёл другой рукой по её мягким на груди перьям, а потом коснулся и крыльев. В детстве он мечтал научиться превращаться в такую вот чайку — или, может быть, в альбатроса. Почему, интересно, он никогда не пытался? Конечно же, у него не было никаких гарантий, что его анимагическая форма окажется подходящей — но ведь можно было хотя бы попробовать! А если бы не вышло, так ведь есть ещё и трансфигурация. Если можно превращать других людей в птиц и животных, почему нельзя научиться делать то же с собой? Рабастан вдруг понял совершенно отчётливо: вот оно — то, чем ему действительно хотелось бы заниматься. Говорить с птицами, может быть, обучать их — и летать с ними.

Но такого уже точно не будет.

Он качнул рукой, прощаясь и отпуская чайку, и, когда она поднялась в воздух, развернулся и пошёл вниз. Солнце уже село, и на небе отцветали последние краски последнего в его жизни заката. Надо бы переодеться… Рабастан долго стоял перед своим изрядно опустевшим шкафом — большая часть повседневных вещей давно уже перекочевала в его комнату в Малфой-мэноре — разыскивая что-то такое, что было бы особенным для него, но не показалось бы таковым другим. А затем, не найдя — не было у него, как оказалось, никаких особых вещей, — просто взял чистую льняную рубашку, совершенно простую, из тех, что так любил его старший брат и которые ему самому всегда казались, во-первых, слишком грубыми, а во-вторых, отвратительно быстро мялись. Пожалуй, так будет правильно… И брат, и родители всегда говорили ему, что лён — их растение и их ткань. В лён всегда заворачивали новорожденных, и им же покрывали мертвецов. В него обычно и одевались, но Рабастан никогда его не любил, предпочитая более мягкий шёлк или хлопок. Но сегодня… да, сегодня надо надеть его. Хотя бы рубашку — мантия будет выглядеть уже подозрительно.

Ну что… вот и всё? Он медленно переоделся и оглядел свою комнату. Сердце ёкнуло, но Рабастан упрямо сжал губы. Нет — он не будет больше себя жалеть. Скоро всё закончится, и он не хотел уходить трусом. Он просто заснёт — это совсем не страшно. Закроет глаза — и всё. Как каждую ночь.

Пора.

Рабастан достал портал и, крепко сжав его в левой руке, вернулся в свою комнату в Малфой-мэноре, куда более обжитую и уютную. Нет, не вышло из него настоящего Лестрейнджа — ему нравилась мягкая и светлая мебель и обитые шёлком стены Малфоев, а не жёсткое тёмное дерево и простой серый камень Лестрейнджей. Ну и пусть… всё равно он сейчас уйдёт, а Родольфус останется. Будет просто один правильный Лестрейндж… да. Так, пожалуй, даже лучше.

Рабастан лёг на застеленную покрывалом постель, притянул к себе лежащий в изножии плед — очень любимый им, шёлковый, мягкий и светлый — завернулся в него и в несколько глубоких глотков допил кальвадос. А потом решительно достал из кармана флакон со снотворным, вытащил пробку, вылил всю жидкость в рот и сглотнул.

Вот и всё. Он всё же решился.

Аккуратно пристроив и бутылку, и опустевший флакон на маленький прикроватный стол, Рабастан поёрзал, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза. И почти сразу же ощутил, что проваливается в сон — свой последний сон здесь.

Действительно быстро… Аптекарь ему не солгал, говоря про пару минут.

Ну, что же… Доброй ночи тебе, Рабастан Лестрейндж.

Спи спокойно.