Подменыш (джен)

Второе задание Турнира Трех Волшебников оказывается не таким зрелищным, как первое, но напряжения в нем не меньше. Вся школа толпится на берегу, не отрывая глаз от озерной глади, пока чемпионы один за другим не всплывают на поверхность, буксируя своих заложников.

Гарри снова справился блестяще, несмотря на извечное стремление позволить безрассудной храбрости взять верх над здравым смыслом. Драко, как и следовало ожидать, воспринимает этот триумф как личное оскорбление. Но Гарри окружен плотным кольцом поклонников (забавно, как быстро всё меняется) и назойливых репортеров (и как кое-что остается неизменным), так что Малфою до него не добраться. Вместо этого наступает время для его второй любимой игры.

Он следует за Джинни в нескольких шагах всю дорогу до самого замка, без умолку бормоча под нос оскорбления. Она чувствует, как невольно напрягаются плечи, но не слишком беспокоится: в конце концов, вокруг полно студентов.

Драко, впрочем, не привык, чтобы его игнорировали. В какой-то момент он преграждает ей путь, открывая рот, чтобы обрушить на неё очередную порцию желчи. Вот только с его губ не слетает ни звука. Вместо слов он издает лишь подобие хриплого карканья и хватается за горло, словно ему внезапно стало нечем дышать.

Джинни хмурится, не понимая, что происходит. Прежде чем она успевает одуматься, рука сама тянется к нему — проверить, всё ли в порядке. Драко резко отпрядывает, затравленно глядя на её ладонь, где должна быть палочка, но та по-прежнему висит пустая и бесполезная вдоль туловища.

Джинни широко разводит руки в стороны. Что бы это ни было — это не её рук дело. Он может попытаться обвинить её, но вокруг больше двадцати свидетелей того, что она даже не потянулась за оружием.

Драко охватывает настоящая паника. Гойл вцепляется ему в шею, будто пытаясь содрать невидимую удавку.

Как раз когда Джинни начинает всерьез опасаться, что он задохнется, невидимая хватка отпускает его. Драко жадно хватает ртом воздух, буквально повиснув на руках Крэбба и Гойла.

Поверх голов в толпе Джинни замечает одну из старшекурсниц, бывших там в ночь Святочного бала. Девушка уходит прочь, и её длинный черный хвост задорно качается в такт шагам. Антония, вспоминает Джинни. Пятый курс. Не удостоив задыхающегося Малфоя и взглядом, Джинни следует за ней.

Она настигает её у самого входа в гостиную.

— Это ты… это ты сделала?

Глаза Антонии расширяются с притворной невинностью:

— Сделала что?

Не останавливаясь, она скользит вниз по ступеням. Именно скользит — каждое её движение лишено случайности и исполнено такой элегантности, будто вся её жизнь — это безупречно поставленный танец.

Джинни не из тех, кого легко сбить с толку, даже если от неё уходят столь изящно. Теперь она не сомневается, что именно Антония стояла за случившимся. Вопрос «почему» ставит в тупик куда сильнее, но она не может заставить себя прямо спросить, зачем та решила ей помочь. Поэтому вместо этого она спрашивает:

— Как ты это сделала?

Антония поворачивается к Джинни с видом заговорщицы, будто только и ждала этого вопроса.

— Знаешь, в чем главная прелесть этого маленького заклятия? Оно абсолютно не отслеживается. Даже если кто-то проверит твою палочку или посмотрит историю заклинаний, оно отобразится как обычное «Акцио». — Она смеется, эффектно взмахнув палочкой. — Это же гениально.

— А это… законно?

Бровь Антонии взлетает вверх, будто это самый нелепый вопрос, который Джинни только могла задать.

Но ответить решает кто-то другой:

— Не думаю, что ты на самом деле хочешь спросить именно об этом.

Джинни оборачивается и видит Теодору: та читает у камина, её светлые волосы стянуты в безупречный, отливающий глянцем хвост. Джинни бросает быстрый взгляд на Антонию, пытаясь угадать её реакцию на это нехарактерное вмешательство. Семикурсница редко опускалась до разговоров с младшими.

Антония лишь ухмыляется — этот взгляд красноречиво говорит: «Ну всё, теперь ты попала».

— Что… — голос подводит Джинни, и она вынуждена прочистить горло. — О чём же я, по-твоему, пытаюсь спросить?

Теодора прижимает палец к строчке в книге, чтобы не потерять место.

— В ночь Святочного бала вопрос законности тебя, кажется, не слишком заботил.

Джинни чувствует, как внутри всё обрывается. Нет, действительно не заботил. У неё был шанс выдать их, поднять тревогу, сделать хоть что-то, кроме как просто стоять, смотреть и молчать. Но это всё равно не то же самое, что участвовать самой. Разве нет?

— Тебя не особо волнует, законно это или нет, — произносит Теодора, поднимая взгляд на Джинни, словно задавая немой вопрос.

Джинни закусывает губу.

— Я хочу знать, правильно ли это, — наконец выговаривает она.

— Это не всегда одно и то же, — отзывается Теодора. В её тоне сквозит едва уловимое превосходство, от которого у Джинни сводит челюсти.

Джинни хмурится.

— И кто это решает? Ты?

Она слышит, как Антония за спиной удивленно втягивает воздух, но не смеет оглянуться. Весьма вероятно, что она зашла слишком далеко, совершила ошибку, но поджимать хвост и бежать она не собирается. Джинни выпрямляет спину и решительно вскидывает подбородок.

Теодора удивляет их обеих, широко и слегка покровительственно улыбнувшись, но при этом с искренним азартом.

— В этом-то и заключается самое интересное, — говорит она, захлопывая книгу и поднимаясь на ноги.

Она подходит к Джинни вплотную, возвышаясь над ней на добрых пять дюймов. Теодора старше всего на четыре года, но в этот момент кажется, что их разделяет целая вечность. Она протягивает руку к лицу Джинни, и та против воли вздрагивает, не зная, чего ожидать. Улыбка Теодоры становится шире; её пальцы замирают на мгновение, а затем медленно скользят вниз по огненно-рыжей пряди.

Наклонившись к самому её уху, Теодора почти шепчет:

— Тебе придётся решать это самой.

Джинни хмурится: у неё всё ещё рой вопросов, но Теодора явно закончила разговор. Коротко кивнув Антонии, она стремительно выходит из комнаты, проходя мимо застывшей в дверях Смиты, которая смотрит ей вслед во все глаза.

Антония первая приходит в себя и со смехом хлопает Джинни по плечу.

— Ну и дела, — вполголоса бросает она, и в её тоне слышится нескрываемое восхищение.

— Что это сейчас было? — спрашивает Смита, когда Антония тоже скрывается из виду.

Джинни лишь качает головой. Её колени всё ещё мелко дрожат. Она не имеет ни малейшего понятия, что это было, но чувствует: назад пути нет.

* * *

Чары — один из любимых предметов Джинни. На уроках здесь всегда царит легкий хаос, но он неизменно продуктивен: почти всё время они проводят с палочками в руках, занимаясь настоящей магией, а не обсуждая теорию часами, как на Трансфигурации, или, что ещё хуже, слушая бесконечную нудятину о делах давно минувших дней на Истории магии. Смита, в силу своего характера, предпочитает цифры и сухие факты, но Джинни всегда была практиком.

В этом году они повадились сидеть вместе с Луной Лавгуд. Эта белокурая, тонкая, как ивовый прутик, мечтательная когтевранка каким-то образом ухитрялась быть невероятно располагающей в своей странной манере. Смиту Луна, кажется, ничуть не смущала, несмотря на всё то, что та порой несла. Она могла быть сколько угодно чудаковатой, но была умна и относилась к учебе серьезно, в отличие от многих одноклассников. Для Смиты этого было более чем достаточно.

Джинни же Луна нравилась по той простой причине, что та, при всей своей странности, была абсолютно честной. С ней можно было разговаривать и знать наверняка: она имеет в виду именно то, что говорит, даже если речь идет о морщерогих кизляках или другой столь же безумной чепухе. Это успокаивало.

Однако, при всей симпатии к Луне, она оставалась лишь мимолетной знакомой. Они не болтали просто так, не гуляли вместе и не встречались в библиотеке над эссе. Поэтому, когда Джинни и Смита застревают в классе, оттирая катастрофический каскад чернильных брызг, разлетевшихся по стенам из-за чьего-то шального заклятия, Луна уходит вместе со всеми.

Джинни показывает Смите полезное осушающее заклинание, подсмотренное когда-то у мамы, так что они справляются довольно быстро. К тому моменту, когда всё закончено, в коридоре еще мешкают последние отставшие.

Джинни выходит в холл как раз вовремя, чтобы услышать чей-то тягучий голос, нараспев выговаривающий: «Луна — полоумная Лавгуд», и подхвативший издевку издевательский смех.

Двое парней преграждают Луне путь, не давая пройти и осыпая её насмешками. Джинни узнаёт синий с серебром на их форме — когтевранцы. Она невольно задаётся вопросом: неужели принадлежность к тому же факультету даёт им в собственных глазах право на подобную жестокость?

Самое время уйти, оставить Луну разбираться самой. Смита уже развернулась и прошла несколько шагов по коридору туда, где её ждёт Тобиас. Джинни уже собирается последовать за ней, но тут один из парней вскидывает палочку. Остриё дергается. Он явно намерен подкрепить жалящие слова сглазом. В памяти Джинни с пугающей ясностью всплывает ощущение собственного тела, полностью парализованного чьим-то заклятьем.

Ноги сами несут её вперёд, прежде чем она успевает осознать это.

— Эй! — отрезает Джинни, вырастая за спинами мальчишек.

— Что? — оборачиваются они.

Первый парень бледнеет, когда осознает, с кем говорит. Не с Джинни Уизли — со слизеринкой. Впервые этот полный ужаса взгляд не заставляет Джинни чувствовать себя чудовищем.

— Оставьте её в покое, — чеканит Джинни.

Второй мальчишка держится увереннее; он скрещивает руки на груди:

— А то что?

Было время, когда ей не хватило бы духу принять этот вызов, и она предпочла бы просто уйти. «Не привлекай к себе внимания». Но, черт возьми, ей нравится Луна. И это неправильно.

Джинни делает шаг вперед, вскидывая бровь в точности так, как это делала Теодора.

— Ты правда хочешь это выяснить? — спрашивает она, поглаживая пальцами свою палочку.

Сначала это кажется просто бахвальством, мигом притворства, но в ту же секунду она осознаёт: она ударит его заклятием, если потребуется. В ней есть эта сила. В конце концов, она годами тренировалась на братьях, всю жизнь училась постоять за себя. (И почему, ну почему она об этом забыла? Почему пыталась быть кем-то другим?)

Она справится.

Но в голове звучит голос Антонии, предостерегающий, что лучше не проклинать этих тупиц прямо здесь, в коридоре, на глазах у стольких свидетелей. Джинни мрачно усмехается этой истинно слизеринской логике.

Её улыбка, кажется, заставляет более смелого парня дрогнуть — пусть всего на мгновение. Он всё-таки не гриффиндорец, не из тех, кого слепая храбрость подталкивает к глупости. Поэтому, когда Смита встаёт рядом с Джинни, а Тобиас — за её плечом, когтевранец отступает, явно прикинув шансы. Он бросает на неё злобный взгляд, но всё же разворачивается.

Умные ребята, эти когтевранцы.

Ученики, задержавшиеся достаточно долго, чтобы увидеть развязку, тут же сбиваются в стайки; шепот и приглушенные возгласы эхом разлетаются по камням коридора — все спешат обсудить увиденное.

Джинни убирает палочку и поворачивается к Луне. Та наблюдала за происходящим с невозмутимым спокойствием, будто искренне недоумевая, из-за чего поднялся весь этот шум.

— Хочешь пойти к озеру и вместе сделать домашку по Чарам? — спрашивает Джинни.

Ей становится почти больно от того, как сияет Луна, словно ей только что вручили ключи от тайного рая.

— О, да. Это было бы чудесно. Я как раз собиралась набрать побольше вембы шмыгли.

Джинни понятия не имеет, что такое эти «вембы шмыгли», она просто знает: никто не посмеет и слова сказать Луне, пока она рядом.

Больше нет.

И это кажется абсолютно правильным.

* * *

Джинни крепче сжимает палочку и делает осторожный шаг к объекту перед собой.

Это зеркало — одно из тех высоких, изящных овальных зеркал, которые так любит тётушка Мюриэль. Вот только стекло у него поцарапанное и мутное, и оно словно бы поскрипывает, будто по поверхности в реальном времени расползаются крошечные трещины. Больше всего на свете Джинни хочется отвернуться, убраться как можно дальше от этого зловещего предмета.

Стиснув зубы и выпрямив спину, она заставляет себя подойти ближе, вставая в самый центр. В поле зрения вплывает её силуэт. Но вовсе не её отражение смотрит на неё в ответ. Холодные, точёные черты лица взирают из-под копны тёмных волос, а глубокая изумрудная зелень его одежд зеркально повторяет её собственную форму.

— Подменыш, — бросает он, и голос его подобен змеиному шипению.

Инстинктивно Джинни вскидывает руку, пытаясь загородиться от этого образа, стереть его из реальности. Но его ладонь прорывает мутную поверхность стекла, мертвой хваткой вцепляясь в её запястье. Она борется, рвётся назад, но он лишь улыбается почти как гордый старший брат.

— Поразительное сходство, — произносит он, и его пальцы впиваются в зеленые чернила, выжженные на её коже.

Позади Грозный Глаз что-то выкрикивает издалека — возможно, подбадривает, но скорее раздаёт суровые указания. Постоянная бдительность!

Джинни резко трясет головой, пытаясь унять гул в ушах.

«Я не такая, как ты, Том», — хочет сказать она.

Том улыбается, словно слышит её мысли.

«Я тебя сотворил».

— Нет.

— Уизли! — рявкает Грюм, теряя терпение.

Где-то на периферии слышится нарастающий шепот: остальные студенты переминаются с ноги на ногу, их любопытство растет.

Глядя Тому прямо в глаза, Джинни перехватывает палочку и на выдохе чеканит:

— Риддикулус!

Она награждает его копной непослушных рыжих волос и парой круглых очков, переклеенных посередине белым пластырем. Том в ярости спотыкается; его колени путаются в клетчатой юбке, обвившейся вокруг ног. Из горла Джинни вырывается смех, и в ту же секунду стекло зеркала разлетается вдребезги.

Поразительное сходство, действительно.

Боггарт отшатывается, нелепо приплясывая в поисках новой жертвы. Он превращается в акулу, чьё обтекаемое тело рассекает воздух, словно воду, и Джинни отступает в толпу учеников. Просто чтобы понаблюдать. А может, чтобы спрятаться, ведь голос Тома всё ещё зудит у неё в ушах.

Вот только его здесь нет. Том исчез. Она знает это и всегда знала, вопреки всем цепким сомнениям. В её теле больше нет никого, кроме неё самой, и лишь ей одной теперь гадать… гадать, не превратил ли он её в ту, кем она никогда не хотела становиться.

Она бросает мимолетный взгляд на боггарта — теперь это миниатюрная акула, бессильно нарезающая круги в банке для золотых рыбок.

Нет.

Том изменил её, этого не отрицать. Он открыл ей глаза на вещи, которых иначе она бы не заметила. Он закалил её, сделал сильнее, но у него больше нет власти ею манипулировать. Её поступки и их мотивы теперь принадлежат только ей.

Только ей.

— Кто это был? — допытываются девчонки, стоит Грюму запихнуть боггарта обратно в шкаф. — Бывший парень? — подначивают они.

Джинни усмехается, глядя на содрогающиеся створки.

— Вроде того, — бросает она, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Она выходит из кабинета, оставляя Тома запертым в прошлом — там, где ему и место.

* * *

Гарри Поттер появляется после финального испытания, прижимая к себе безжизненное тело, и в один миг мир раскалывается надвое.

На территории школы воцаряется абсолютный хаос: люди в панике мечутся и толкают друг друга. Джинни давно выпустила руку Смиты, но знает, что Тобиас где-то рядом. Она пытается пробиться вперед, туда, где в последний раз мелькнул Гарри; ищет глазами знакомый рыжий блеск волос, успокаивающий профиль матери.

Вместо этого людской поток оттесняет её назад к трибунам, вынуждая забиться в тень под сиденьями, чтобы её просто не растоптали.

Внезапно в толпе образуется просвет, и она видит Драко — он стоит по другую сторону прохода. На мгновение он кажется потерянным и сбитым с толку среди рыдающей и кричащей толпы, пока эхо имен — Седрик, Поттер, Тёмный Лорд — звучит всё неистовее. Но затем он оборачивается и, поймав её взгляд, кривит губы в самодовольной ухмылке, будто сам каким-то образом причастен к случившемуся кошмару.

Однако она помнит тот первый миг страха, промелькнувший на его лице. Она запоминает его навсегда.

Драко толкает локтем неизменных Крэбба и Гойла, указывая на Джинни. Это неприкрытая попытка запугать её. На секунду она заставляет себя поверить, что сидит на метле и это всего лишь квиддичный матч. Несмотря на хаос вокруг, он не посмеет ничего сделать. Или посмеет?

Чья-то рука ложится ей на плечо, и Джинни едва не выпрыгивает из собственной кожи от испуга.

— Джинни, — произносит Джордж, притягивая её к себе. Фред стоит рядом, палочка наготове, а взгляд мечется по толпе, словно он больше не понимает, чего ожидать от этого мира.

Джинни на мгновение оборачивается, надеясь еще раз взглянуть через проход, но Малфой уже исчез.

— Пошли, Джин, — говорит Фред, тесно прижимаясь к ней с другой стороны. — Мама хочет, чтобы мы ждали внутри.

Они ведут её обратно к замку, сворачивая к Большому залу, пока снаружи всё ещё царит полнейший беспорядок. До неё долетают лишь обрывки истеричных криков, которые поднимаются по склону и глухо бьются о каменные стены.

Внутри они устраиваются на нейтральной территории, заняв места за столом Хаффлпаффа. Целый учебный год позади, но Джинни каким-то образом вернулась ровно в ту же точку, где всё началось: напуганная до смерти и чувствующая себя чертовски маленькой. Только теперь братья подпирают её с обеих сторон, словно надежные книжные держатели.

В течение следующих нескольких часов они наблюдают за бесконечным потоком людей в вестибюле: мимо расходятся по гостиным ученики, снуют министерские работники и профессора, а один раз, когда час был уже совсем поздним, мимо проплыл даже дементор. Джинни инстинктивно вжимается в Джорджа, чувствуя, как кожу обдает призрачным холодом, но на этот раз в ушах не раздается ни звука. Только тишина.

Проходит еще минут двадцать, когда в зале появляется миссис Уизли вместе с Роном.

— Это правда? — вскакивает Фред, словно распрямившаяся пружина; долгие часы томительного ожидания обрываются в одно мгновение.

Мама бросает на него суровый, предостерегающий взгляд.

— Идемте, — коротко бросает она, беря Джинни за руку.

Но от близнецов так просто не отделаться — по крайней мере, не сегодня.

— Сами-Знаете-Кто действительно вернулся? — требует ответа Джордж.

Мама суетится и пытается уклониться от ответа; она отчаянно не хочет взваливать на них это бремя. Но Джинни понимает: если Тот-Кого-Нельзя-Называть сумел добраться до Гарри, он может добраться до любого.

Рон останавливается. Он оборачивается и смотрит на них — его лицо мертвенно бледно и непривычно серьезно.

— Это правда. Гарри видел его.

Мама резко разворачивается, готовая метать в него громы и молнии:

— Рональд!

Но на сей раз Рон не выглядит раскаявшимся; он смотрит матери прямо в глаза, будто и он начинает понемногу взрослеть перед лицом того, что грядет.

— Они имеют право знать, — отрезает он.

Мама лишь качает головой, выпроваживая их в вестибюль.

— Все в постель! Живо!

Единым строем они поворачивают к лестнице, но Джинни замирает посреди фойе.

— Э-э, мам… Моя спальня в другой стороне, — произносит она, указывая в противоположном направлении.

Мама замирает, и её нога почти комично повисает над первой ступенькой.

— Точно, — сбивчиво отзывается она, явно разрываясь между чувствами. Она оборачивается к дочери: — Конечно.

Фред закидывает руку на плечо Рону и ухмыляется, но эта ухмылка даже близко не касается его глаз.

— Не переживай, мам. Мы проводим нашего крошку Ронни до самой кроватки.

— Подоткнем ему одеялко честь по чести, — соглашается Джордж, похлопывая брата по макушке.

Рон возмущенно отмахивается, и Джинни внезапно хочется пойти вслед за ними — это желание вспыхивает в ней с такой остротой, какой она не чувствовала с самого первого дня в школе.

Мама находит время, чтобы поцеловать и обнять каждого, прежде чем отпустить наверх, и Джинни понимает: дела действительно плохи, раз уж все они принимают эту нежность без привычных пререканий. Даже Рон.

— Спокойной ночи, Джин, — говорит он.

Она провожает его взглядом. Рон уходит, глубоко засунув руку в карман — без сомнения, крепко сжимая палочку, будто каждую секунду ждет нападения из-за угла.

Мама берет Джинни за руку и неловко откашливается, оглядываясь по сторонам.

— На самом деле, я не знаю, где…

Джинни понимающе кивает:

— Сюда.

Она ведет её вниз по лестнице, вглубь, под школьные подземелья, туда, где воздух становится прохладным и влажным — к этому ощущению Джинни уже успела привыкнуть. Мама молчит, и Джинни изо всех сил старается не позволять этой тишине еще сильнее взвинчивать нервы.

Больше всего на свете ей хочется услышать от матери, что всё будет хорошо, что возвращение Сами-Знаете-Кого — это еще не конец света. Но мама выглядит такой бледной и встревоженной, что Джинни не решается спросить.

— А Гарри в порядке? — спрашивает она вместо этого, когда они останавливаются перед входом в гостиную.

Глаза мамы полны тревоги; она с явным сомнением рассматривает глухую каменную стену, за которой скрываются спальни Слизерина. Улыбка, которую она из себя выдавливает, не в силах скрыть этого смятения.

— Конечно, дорогая. С ним всё хорошо. Его просто оставили в лазарете на ночь — на всякий случай, под присмотром.

Джинни закусывает щеку изнутри.

— Ты вернешься к нему? Побудешь рядом?

Мама бросает на неё оценивающий взгляд — тот самый, которым она обычно прикидывает, не пора ли покупать новую мантию кому-то из вечно растущих сыновей.

— Ты считаешь, мне стоит это сделать?

Джинни кивает. Ей невыносима мысль о том, что Гарри остался совсем один в больничном крыле, особенно после всего пережитого. Она знает: если бы на его месте был кто-то из них, ни Дамблдор, ни сама мадам Помфри не заставили бы маму уйти.

— Думаю, ему бы это помогло.

Мама снова улыбается Джинни, но на этот раз в её взгляде светится нечто такое, от чего у Джинни сдавливает грудь. Она убирает прядь волос с лица дочери привычным жестом, как в детстве, и целует её в макушку.

— Ты чудесная девочка, Джинни, — произносит она, и в её голосе звучит яростная, пронзительная гордость.

Джинни обнимает её, замирая на мгновение, чтобы вдохнуть родной, успокаивающий запах.

— Спокойной ночи, мам.

Она шепчет пароль каменной стене и скрывается внутри. В гостиной почти никого не осталось, тишину нарушает лишь потрескивание углей в камине.

Она уже сворачивает в коридор, ведущий к спальням, когда до неё долетает голос Драко, доносящийся из глубины зала:

— Жаль, что на его месте не оказался Поттер. Наверное, было бы слишком дерзко просить, чтобы они оба подохли сразу.

Джинни замирает. Их фальшивый, резкий смех дребезжит в ушах, словно битое стекло.

Она слышала, как братья говорили о том, что «видят красный свет», когда доходят до точки и теряют над собой контроль. Но с ней всё иначе. Ничего не обрывается. Перед глазами не темнеет. Напротив, её наполняет огромное, ледяное спокойствие; кристальное чувство ясного знания, и впервые в жизни она точно понимает, что должна сделать.

«Ты чудесная девочка, Джинни».

Это просто. Это осязаемо. Это враг, с которым она может сразиться, в отличие от тех страшных теней, что сгущаются снаружи и уже начинают разрывать её семью на части.

Она резко разворачивается на каблуках и направляется прямиком к Малфою.

Тот вскакивает от неожиданности, заметив её стремительное приближение; его спутники соображают куда медленнее. Джинни не замедляет ход, пока не оказывается вплотную к нему, и с силой толкает его в грудь. С возгласом протеста Драко валится обратно на диван, а Крэбб и Гойл вскакивают по обе стороны от него, нелепо размахивая руками.

Джинни выхватывает палочку, прямой наводкой поражая Гойла Летучемышиным сглазом, и тут же отскакивает в сторону, уходя от неуклюжего выпада Крэбба. «Просто еще один матч по квиддичу», — приказывает она себе. Еще одно быстрое заклятье — и руки Крэбба оказываются намертво связаны.

Драко остается сидеть на диване в полном одиночестве, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Все те часы учебы, подпитываемой отчаянием, наконец окупаются. О да, пути жизни порой неисповедимы.

Она подходит к нему вплотную, возвышаясь над ним, и произносит то, что должна была сказать еще в тот самый первый раз, когда он посмел коснуться её:

— Я не боюсь тебя, Малфой. Так что если ты напрашиваешься на драку, я с превеликим удовольствием её тебе устрою.

Она видит, что он не ожидал отпора. И уж тем более не ожидал, что она сама перейдет в наступление. Но теперь он загнан в угол — ему брошен вызов, от которого не скрыться.

Свидетелей немного: лишь несколько слизеринцев, которых не интересуют ни зрелища, ни Турнир Трех Волшебников. Они всё еще пребывают в неведении; понятия не имеют, что произошло за этими стенами и как бесповоротно всё изменилось. Они наблюдают с ленивым безразличием, словно им просто любопытно, чем закончится сцена, и совершенно плевать, кто выйдет победителем.

Это дает Джинни странное чувство безопасности. Безопасности в осознании того, что её сокурсники не скованы слепыми правилами морали. Это последнее ощущение, которое она когда-либо рассчитывала здесь испытать.

Время растягивается, замирая, но Драко так и не тянется за палочкой. Он слишком напуган, чтобы действовать без своих громил, и, похоже, сам это осознаёт.

— Ты пожалеешь об этом, Уизли, — цедит он сквозь зубы, и его голос сочится привычной ядовитой угрозой.

— Нет, — отрезает она, и палочка привычно прокручивается в её пальцах. — Не думаю.

«Ты сильнее, чем сама думаешь, Джинни».

Это единственное, в чем Том когда-либо был прав. Она больше не легкая мишень, и теперь они оба знают об этом.

Драко подтверждает её правоту своим бездействием. Когда она поворачивается к нему спиной — это риск, но риск необходимый, — он не делает ничего, лишь сидит и молча смотрит ей вслед.

Проходя мимо Теодоры, Джинни замечает, что та всё так же погружена в книгу, словно на её глазах не произошло ничего предосудительного. Однако Джинни готова поклясться, что на губах семикурсницы играет едва заметная, одобряющая усмешка.

«Тебе самой решать, что правильно».

Если только у Сами-Знаете-Кого не будет на этот счёт своего мнения. При этой мысли собственная мрачная улыбка Джинни медленно гаснет. Она сворачивает в коридор и направляется к своей комнате.

* * *

Спустя неделю они все отправляются по домам, провожаемые шепотом, слухами и ложью, что сплетаются и нарастают вокруг них, подобно липкой паутине.

Самый одаренный сын Слизерина возродился. И Джинни ждёт вместе со всем миром, гадая, какую жатву он соберет на этот раз.