Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

17 января 1806 года

Любезный батюшка!

Позвольте мне извиниться за перерыв в письмах, вызванный пребыванием в той обширной степи, что простирается от Волги до берегов Азовского моря. Калмыцкое кочевье по понятным причинам недоступно для современной почты, поэтому на несколько недель я исчез для мира. Пребывание моё там несколько затянулось из-за болезни: в зимней степи с ее пронизывающими ветрами легко подхватить и простуду, и даже модный la grippe. Но я был окружен вниманием и заботой как моих спутников, так и калмыцких хозяев и уже совершенно оправился. Поскольку я и так собирался задержаться в Астрахани до установления санного пути, болезнь не внесла существенных изменений в мои планы.

По возвращении в Астрахань я нашел ваше письмо от 14 ноября с известием о победе под Трафальгаром, и в полной мере разделил радость от триумфа Королевского флота и скорбь от гибели адмирала Нельсона, который своей жизнью заплатил за спасение Англии от честолюбия Бонапарта. К сожалению, кроме Пула мне здесь поделиться и радостью, и скорбью было не с кем. Жители Астрахани, в отличие от остальных обитателей этой огромной континентальной державы, хорошо знакомы с мореплаванием, однако мало интересуются событиями, которые происходят на морях, столь от них отдаленных.

Мы вместе с Пулом порадовались ещё и вашему выздоровлению, и успехам Джорджианы в математике. Что касается фермера Тэйлора, то он всегда умел обернуть любые переговоры к своей выгоде, а то, что Северное поле нуждается в постоянном дренаже, сомнений не вызывает.

От Ричарда я пока, как и вы, никаких известий не получал, и мне остается только надеяться, что это одна из тех задержек, которые неизбежны в военное время.

Сейчас я снова в Астрахани и спешу поделиться с вами своими впечатлениями от пребывания среди кочевников, образ жизни которых мало изменился со времен Чингис-хана. К последнему они относятся с величайшим уважением и к нему возводят своё происхождение некоторые из самых знатных их родов. В России, как я успел убедиться, несмотря на все бедствия, которые некогда принесло им нашествие монголов, потомки монгольской и татарской знати пребывают в большом почете.

Калмыцкий князь, который на их языке зовется "зайсангом", принимал меня и моих спутников с исключительной любезностью и позволил, помимо прочего, посетить святилище, которое, как и все прочие их жилища, представляет собой разновидность юрты или, как говорят русские, "кибитку". Я получил редкую возможность увидеть идолов и священные книги еще одной восточной религии, известной в Европе гораздо хуже, чем брахманизм. Ламаистская вера еще дожидается своего мистера Джонса.

Священная кибитка калмыцкого ламы покрыта белым фетром и содержится в большой чистоте и аккуратности, особенно в сравнении с более скромными жилыми обиталищами. Она увешана знаменами, на которых монгольскими вертикальными буквами написаны тексты молитв. Считается, что когда ветер колышет знамена, тем самым произносится и молитва.

Главное святилище, в виде чего-то подобного шкафу, в котором стоит не менее девяти идолов из позолоченной бронзы, расположено прямо напротив входа.

Лама, которого по калмыки называют "бакши", то есть "учитель", позволил мне подробно рассмотреть идолов, хотя и не позволял к ним прикасаться. Насколько я понял, один из идолов изображал Далай-ламу, а остальные — бурханов, или обожествленных людей, которые, претерпев разнообразные превращения, в конце концов оказались на Небе. Один из идолов напомнил мне Бриарея, потому что я насчитал у него не менее десятка рук. По словам ламы, это показывает готовность бурхана прийти на помощь людям. Другой идол сидел с одной поджатой и с одной опущенной на землю ногой, что также демонстрировало его намерение немедля броситься на выручку.

Перед шкафом с идолом находился алтарь с чашами, наполненными рисом и какой-то ароматической водой. Лама угостил меня чаем, который по местному обычаю откалывают от больших квадратных лепешек и заваривают с молоком, маслом и солью. Каким бы полезным и питательным этот напиток ни был по общему мнению, он до сих пор кажется мне отвратительным на вкус.

Но недостатки чаепития были в полной мере возмещены беседой. Почтенный Лобсан-Цултим некогда получил самое лучшее ламаистское образование: он два десятка лет учился в Тибете в большом монастыре, название которого звучит приблизительно как "Дебунг". Лама немолод и успел выучиться до того, как власти, недовольные уходом части калмыцкого племени в Китай, запретили отъезды в Тибет из опасения, что будущие ламы будут общаться со своими ушедшими соплеменниками.

Беседы с ламой, несмотря на его экзотический вид — просторный алый кафтан и желтую шапку, более всего напоминающую шлем, в каком на миниатюрах рисуют сарацин, — напомнили мне беседы с моими кембриджскими наставниками. Даже при несовершенстве перевода — местному писарю явно недоставало русских слов для отвлечённых предметов — сразу стало очевидно, что бакши приучен к строгому спору. Он ни разу не позволил мне укрыться за неопределённым выражением, требовал сперва установить, что именно я утверждаю, затем — на каком основании, и с замечательной быстротой выводил из принятого положения все его следствия. Дважды я обнаруживал, что, согласившись с ним в совершенно безобидном пункте, через несколько вопросов оказываюсь перед выводом, которого вовсе не намеревался защищать.

Выводы эти на наш вкус могли показаться изрядной схоластикой, однако не будем забывать, что еще сравнительно недавно в Кембридже велись диспуты, на которых с полнейшей серьезностью обсуждали, может ли Бог сделать так, чтобы материя существовала без формы? Отрадно убедиться, что мистер Локк был прав и люди следуют законам суждения, даже если никогда не слышали об Аристотеле и носят алый кафтан и желтую шапку вместо черной мантии с белым воротником.

Почтенный Лобсан-Цултим весьма интересовался европейской политикой, так что мне пришлось сообщить ему статистические и политические сведения о большинстве европейских стран, а также кратко изложить историю возвышения Бонапарта. Боюсь, что в переводе калмыцкого писаря ряд смыслов был потерян, но вопросы ламы большей частью отличались точностью и здравым смыслом. Особо его заинтересовали наши сношения с китайским императором и посольство лорда Макартни.

Еще одним удовольствием, гораздо более ожидаемым, чем встреча посреди степи с искусным диспутантом, оказалась соколиная охота. Мы охотились на дроф, больших и тяжелых птиц, и мне с трудом верилось, что небольшой, хотя и мощный сокол (калмыки называют таких птиц "балабанами"; судя по всему, это Falco sacer), сумеет с такой справиться. Спугнутые нами дрофы сначала неуклюже бежали по степи, потом поднялись в воздух. Мы скакали следом, и я впервые увидал, как спускают с перчатки охотничьего сокола, снимая с его головы клобучек и освобождая ноги от опутенок. Сокол мгновенно взмыл в воздух, устремился за тяжело машущей крыльями дрофой, настиг её, ударил сверху и сбил на снег, а затем вцепился в неё когтями так, что сокольничьему оставалось только подскакать и принять добычу.

Я и сам попробовал себя в этой охоте и могу с гордостью сообщить, что опыт оказался удачен. Признаюсь, я снимал колпачок с головы сокола с внутренним замиранием, но когда он встрепенулся и стал расправлять крылья, поторопился его выпустить и был вознагражден зрелищем воздушной погони и меткого смертельного удара.

Скачка во весь опор по заснеженной степи вслед за соколом доставляет не меньшее удовольствие, чем погоня за лисицей. В степи нет изгородей и оград, которые надо перемахивать, зато имеются балки и промоины, занесенные снегом и заметные лишь в последний момент. Буян, казачий жеребец, приобретенный мной в Астрахани, справлялся с ними уверенно и чисто.

Калмыки в своих длинных овчинных шубах (в одну такую обрядили и меня, и не могу не признать, что для верховой езды она весьма удобна) скакали не с меньшим азартом, чем я, сопровождая скачку гортанными выкриками. Добавлю, что отец Конрад снова показал себя отличным всадником, а месье Безухов кричал громче всех.

Месье Безухов в степном кочевье проявил себя наилучшим образом: он не жаловался на трудности, всегда был готов прийти на помощь, а присущие ему добродушие и кротость разгоняли тоску, вызванную недомоганием. Он также провел немало времени в беседах с бакши, но искал в них более духовных наставлений, и, кажется, остался вполне удовлетворен. Судя по его обмолвкам, бакши на свой манер сумел преподать ему несколько вполне здравых максим.

Рождество я встретил в степи и получил возможность узнать, как его празднуют на греческий манер. Празднование проходило в кибитке, убранной Иваном Васильевым со всей возможной заботой, и хотя молитва отца Конрада звучала на славянском языке, чувство, которое охватило собравшихся, не нуждалось в переводе: это была та же благодарность за рождение Спасителя и та же надежда на мир, возвещённый в Вифлееме.

Добавлю, что Иван Васильев очередной раз показал себя человеком незаменимым. Благодаря его неустанному попечению наша степная жизнь протекала если не безмятежно, то вполне благополучно. Он сумел наладить снабжение едой и водой, обеспечив и уход, и все необходимые удобства.

На этом завершаю свое письмо. Я наслаждаюсь возвращением к оседлости и возможностью снова употреблять баранину в виде котлет, а не в виде жирного бульона с огромными кусками отварного мяса.

Я вернулся из степи не с пустыми руками. Почтенный Лобсан-Цултим на прощание подарил мне небольшой тканевый свиток с изображением основателя их ученой школы святого по имени "Цонкапы" или "Чонкапы". Его легко узнать по высокой желтой шапке. Думаю, он составит любопытное дополнение нашей живописной коллекции.

Для Джорджианы калмыцкие женщины сшили маленькую тряпичную куклу и нарядили её в местное платье, с крошечной меховой шапочкой и украшениями, тщательно воспроизведёнными в уменьшенном виде. Надеюсь, она ей понравится не меньше русской красавицы в короне.

Отправлю эти подарки вам вместе с остальными приобретениями, которых накопилось изрядно.

На этом прощаюсь и остаюсь

вашим преданным и любящим сыном,

Фицуильям