Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Любезная жена моя Катерина!

Вовремя я у Макария побывал и свечку преподобному поставил. Не будь его заступничества, кто знает, как бы обернулось. Потому что ехали мы в степь на соколиную охоту, а там возьми и откройся моровое поветрие. Натерпелись ужасного страху, пока присланный от губернатора лекарь не объявил, что это не чума, а легочная горячка. Но радовались недолго, потому что Фёдор Иванович от той горячки скончался, и господин Дарси совсем был плох. Но всё обошлось, вернулся на своих ногах, а теперь его Федосья Прокопьевна пирогами откармливает. Еще и шубу успели пошить, и кстати, а то пришлось бы по Астрахани ходить в калмыцком овчинном тулупе. Хотя Пул и уверял, что поместье их на севере, и они к холодам привычные, как ударил мороз, тоже живо в тулуп перелез и от печки лишний раз не отходит.

А начиналось все хорошо. Калмыки живут в бедности, не в избах, а в войлочных шатрах. Посреди очаг с котлом, по стенам сундуки и всякий домашний скарб, а сидят прямо на полу на коврах или на войлоках, у кого победнее. Для спанья есть деревянная кровать, но низенькая, всего с четверть аршина от пола, на ней не посидишь. Господин Дарси помучился, он без стульев сидеть не приучен, но ничего, справился.

Принимал нас местный староста, они его называют "зайсангом", как полагается: поил, кормил, на охоту с их учеными соколами возил. Тех выпускают, и они уже приучены птицу догнать, ударить, чтобы на землю сбить и там когтями удержать. А все несутся следом вскачь и улюлюкают, точно как на волчьей охоте у графа.

Господин Дарси тоже несся, хоть и не кричал. Все господа охоту любят — им бы только свое молодечество показать. Не так важен зверь, как лихая погоня. Уж на что граф Илья Андреич сам не охотник по душе, а и то и свору держит, и на охоту ездит, потому что веселье любит, да и положено при его звании. Сколько Данила Петрович этим пользуется, сама знаешь.

Поохотились господа на славу: птицу с охоты на телеге везли. Калмыки в них верблюдов запрягают. Чудные звери, горбатые и мохнатые, а зубы скалят так, что сердце замирает. К ним лучше близко не подходить, могут и оплевать, а слюна у них вонючая.

Отец Кондратий в седле сидит как влитой, сразу видно, что учен с малолетства. Верно мне покойный Фёдор Иванович говорил, что там не просто знатная родня, там и воспитание барское, и с чего он решил постриг принять — Бог ведает. Может, и не сам решил, а за него решили — всякое бывает. Но отец Кондратий из тех, кто нигде не пропадёт. И в Астрахани, не успел вернуться, из консистории прислали справиться, а по купечеству отбою от приглашений нет. Я знаю, оттого, что он временно у нас поселился. Слаб еще после болезни, у нас лучше, чем в монастырской келье.

От него Пулу работы немного прибавилось. Он не капризный, сам и рясу чистит, и постель прибирает. Только что сапоги почистить, так это дело нетрудное.

А вот Пётр Кириллович остался без камердинера. Такая приключилась беда! Как пошло поветрие по калмыцким кибиткам, Фёдор Иванович одним из первых занемог. И болезнь была злая: человек мечется в жару, кашлем заходится, дышит часто, а под конец словно кто его душит. Господин Дарси тоже слёг, и неделю бредил на своем языке. Но он молодой, выкарабкался, а Фёдор Иванович не смог.

Лекарств у нас толком не было. Лекарь оставил бутыль микстуры, да она даже жар сбить не могла толком. Только и оставалось, что больного то укутывать, когда его озноб бьет, то раскутывать, когда пот проступает, да поить, когда жажда мучит. Я потом придумал их в жару влажной тряпкой обтирать, все полегче.

Господин Дарси, когда не бредил, все молча переносил, а не так, что ему плохо и все вокруг выходят виноваты, как граф Илья Андреевич. Я еще казачком был, а помню, как он однажды с простудой слёг, и совсем нас загонял. Всё ему было не так, что ни сделаем. Гришка тогда на конюшню попал за то, что стакан обронил и Его Сиятельство разбудил.

А господин Дарси за всё благодарил, правда, на своем языке. Англичане говорят не "Мерси", а "Тенкью", я уж выучил. Только в бреду начинал чашку с чаем отталкивать, Пул объяснял, что горько ему. И бульон ему бараний не нравился, но заставлял себя глотать, потому у калмыков ни хлеба, ни каши. У меня были сухари и варенье, так я их выдавал больным по одному. А потом Пул подсмотрел, как казаки на шомполах баранину жарят, и мы с ним тоже так сделали. Так господин Дарси благодарил чуть не со слезами.

Кроме Фёдора Ивановича и господина Дарси, заболели и отец Кондратий, и господин Бутеноп, и господин Иванов из канцелярии Пристава калмыцкого народа. Но эти рассудка не теряли, хотя в жару и полежали.

А калмыков заболело под сотню, и почти четверть умерли.

Меня Бог миловал, но хлопот я принял немало. Господин Дарси лежал пластом, Пул от него не отходил (его тоже Бог миловал, он хоть немолодой, но крепкий). Господин Иванов вроде и распоряжался, да что это были за распоряжения! Скажет "Смотри, чтобы порядок был", кашлем зайдется и снова на подушку рухнет. Господина Бутенопа только здоровье господина Дарси волновало, но он и сам был плох. И отцу Кондратию, хоть рассудка тот и не утратил, тоже было плохо. Еле дошёл, когда Фёдора Ивановича надо было соборовать. Хорошо, у него при себе и масло, и вино были, и дароносица походная. Обратно мы его с Пулом за руки приволокли.

Так что оставались я и Пётр Кириллович. Но от Пётра Кирилловича никто и не ждал, что он распоряжаться станет. Так что пришлось мне. Иной раз ум за разум заходил: всё помнить надо, и сколько больных, и сколько здоровых, кто в степь ушел, кто готовит, кто еду разносит и больных обихаживает. То господин Иванов к себе зовет, то здешний староста справляется, как лучше быть. Он человек толковый, только на нем не одно кочевье было, а еще и степные стоянки. Его иной раз по паре дней в кочевье не было. Люди его помогали, чем могли, только вечно что-то случалось: то вода в колодезной яме кончилась, а две кибитки не поены, то скотских лепешек не хватило и надо срочно идти собирать, а некому, то больной в бреду из кибитки выбрался и по зимовью бродит, то баба слегла, а у нее дети и некому ни воды принести, ни огонь развести. Справился, конечно, но забыл, как спать.

Пётр Кириллович очень в этой беде помог: воду таскал, в поле с бабами за скотскими лепешками ходил — они у них вместо дров, потому деревьев в степи нет, — больных ворочал, кошмы вытрясал. Человек он здоровый, силы недюжинной, без него бы не справились: полкочевья слегло, мужчины в степи стада стерегут, а бабам одним никак не обернуться. Пётр Кириллович что скажут, то и делал, ни разу не заявил, что ему ведра с водой таскать невместно. Я иной раз грешным делом думал: ему бы не барином быть, а тягловым мужиком. И мужик был бы самый исправный. Сложен богатырем, работать может за четверых. С такой-то силищей ему бы на пашне и на покосе цены не было, а за добрый нрав его бы и мир уважал, и всякая девка охотно пошла бы за него замуж. А так выучили на барина и теперь не знает, куда себя приткнуть.

Фёдор Иванович, как приходил в себя, все просил меня о Петре Кирилловиче позаботиться. У него ни семьи, ни детей, как приставил его покойный граф Безухов к Петру Кирилловичу, так он за ним и смотрел. И очень беспокоился, кто теперь ему прислуживать будет. Так что сейчас у меня новая забота: найти Петру Кирилловичу слугу. А то народ тут ушлый, заговорит Петру Кирилловичу зубы, наймется, а потом поминай как звали с господским добром. Или еще чего похуже.

А еще я тут одну калмычку в услужение пристроил. У нее все семья вымерла, ее казаки на пустой стоянке нашли. Лет десяти на вид, не больше, хотя кто ее знает. Звать Улючжи, но я ее, чтобы язык не ломать, в Ульянку переименовал. Она сначала нас дичилась, при виде Петра Кирилловича чуть от ужаса не обмерла, даже зажмурилась — никогда таких громадин не видала! — но потом обвыклась. А Петр Кириллович ей так ласково всякий раз улыбался, что она его совсем бояться перестала. Увидит — и тоже улыбается во все зубы и "Спасибо!" говорит; выучила.

Родни у нее не осталось, она в кочевье только обуза, им бы своих детей прокормить, так мы забрали ее с собой. Калмыки, сама знаешь, у господ в моде, хозяйка ей легко нашлась. Господин Бутеноп поговорил со знакомой семьей, и взяли к тамошней барышне. Барышню я видел, на вид не злая. Всё лучше, чем в степи бедствовать: будет в тепле, накормлена, одета, а там и покрестят. Она сметливая, смотришь, еще и в горничные выйдет.

Так что выбрались из беды. Правда, Пётр Кириллович напоследок учудил. Он очень по Фёдору Ивановичу горевал. Ему бы с отцом Кондратием поговорить, попросить душеспасительного совета, помолиться вместе за упокой души, а он зачастил к ихнему калмыцкому попу. Они попа зовут "бакши" и сильно почитают. Господин Дарси, пока не слег, тоже к нему ходил в его поганую кумирню. У него там идолы стоят вроде индийских: рук без счета, на лицо глянуть страшно, и в коронах с рогами. Но господин Дарси ничего, чай с ним пил. Ему писарь переводил, есть у калмыков такой Манжейка Санчиров, по-русски говорит бойко, хоть и с ошибками.

И очень ему хотелось показать, какой он незаменимый, оттого он всегда вызывался помочь. Господин Иванов и сам по-калмыцки умеет, он, если что, Манжейку мог и оборвать, а Пётр Кириллович по доброте своей ему много чего позволял. Тот его звал "кинас", это они "князь" так выговаривают.

Манжейка и господину Дарси переводил, но того так просто с толку не собьешь, он всегда уточнит и переспросит. Я слышал, как он говорил отцу Кондратию, что поп и впрямь человек ученый, и что они с ним про Бонапарта рассуждали. Сказал, раз калмыков угнали с ним сражаться, так бакши интересуется, что за Бонапарт.

И Пётр Кириллович, как больные стали поправляться, значит, тоже зачастил к этому самому бакши. Тот его, понятно, выгнать не мог, по их калмыцкому обычаю это страшный грех, но что уж он ему наговорил, а Манжейка напереводил (с него сталось бы и от себя прибавить), не знаю. Только в Рождество, когда разговлялись после службы — а как отец Кондратий хорошо служил, отчетисто и складно! — он возьми и ляпни, что хочет к бакши в ученики, потому что тот мудрости несказанной.

Господин Иванов аж побелел. Ещё бы: он самолично старосту выбирал, чтобы попечение над калмыками в наилучшем свете показать! Калмыки не все мирные, иные любят самовольничать и распри решают оружием, а староста Убашев человек верный и надежный. А Пётр Кириллович своими пьяными речами его под Сибирь чуть не подвел. Хорошо, отец Кондратий сразу сообразил, что делать. Петра Кирилловича оборвал, сказал, что тот сам не понимает, что спьяну несет, а господин Дарси с Бутенопом его тут же увели. Так что обошлось. Казаки народ неграмотный, вряд ли кто станет донос писать, а остальным оно и ни к чему. Петра Кирилловича прислали по калмыцким делам, так кому надо, чтобы слух пошел, что он не только никаких дел не справил, но чуть сам в калмыцкую веру не перешел. Господин Бутеноп потом Степану Кузьмичу говорил, что не он один с Петром Кирилловичем мучается, а вся губернаторская канцелярия ждет не дождется, чтобы уже уехал.

Пётр Кириллович потом хотел к старосте и бакши идти прощения просить, но отец Кондратий его удержал, сказал, что тот и так беды натворил довольно.

Вот такой Пётр Кириллович человек: злобы в нем нет совсем, попросишь — всегда готов помочь, да только "без царя в голове" как раз про него. Будет еще господину Дарси с ним хлопот, помяни мое слово.

На этом кончаю, и так расписался. Господин Дарси бумагу не считает, могу брать, сколько захочу, а всё равно нехорошо. Отправлю с его письмом к родителю, через Петербург быстрее дойдет, чем по зимнику с оказией.

Поцелуй Татьянку за меня и скажи, что я велел во всем слушаться. Настасье Ивановне привет.

Твой муж Иван