Аз воздам или Круги на воде (джен)

Мальсибер, ни на кого не глядя, молча прошёл мимо Лестрейнджа и Гарри, и целителей. Никто из них его не остановил, и только когда он свернул в главный коридор и пропал из виду, Лестрейндж встал и пошёл за ним. Гарри присоединился, но ушли они недалеко: Мальсибер свернул в коридор, ведущий к его собственной палате, а затем вошёл в неё и закрыл дверь.

Лестрейндж дошёл до неё, но входить не стал, а нарисовал на ней какой-то знак и махнул Гарри уходить. Когда те снова вышли в главный коридор, Гарри спросил:

— Не будешь говорить с ним?

— Не сейчас, — ответил Лестрейндж. — Думаю, ему сейчас необходимо одиночество. Я вернусь попозже.

С Робардсом они встретились возле палаты, где тот что-то обсуждал с целителями. Ждать пришлось недолго — тот закончил и, подойдя к коллегам, предложил:

— Идёмте ужинать. И хотя у меня есть виски, я предпочёл бы кальвадос.

— Если смиришься с рыбой, — ответил Лестрейндж, и Робардс махнул рукой.

Впрочем, дома у Лестрейнджа нашлось и мясо, пусть даже в виде ветчины, так что ужин вышел несколько более разнообразным, чем в прошлый визит Гарри, хотя и всё равно простым: рыба, ветчина и овощи, а на десерт — печенье. Всё равно главным блюдом сегодня выступал кальвадос — нет, ужин не перешёл в попойку, но под конец вечера бутылка опустела.

— Я знаешь, о чём думал, слушая нашего консультанта? — признался Робардс ближе к десерту. — Если бы тогда был кто-то, кто бы так поговорил с его жертвами, их жизнь могла бы сложиться по-другому.

— Так некому говорить было, — ответил Лестрейндж и попросил: — Скажи ему об этом.

— Для чего? — отмахнулся Робардс. — Смысла уже нет.

— Скажи, — повторил Лестрейндж, и Робардс спросил уже с интересом:

— Зачем?

— Ну, или я скажу. Если позволишь. Нам же нужно, чтобы он вскрыл этого Воспера.

— Наш консультант тоже не всесилен, — хмыкнул Робардс.

Потому что первый вечер работы с Воспером Мальсибер провалил. Конечно, он был ещё болен, но такого откровенного провала никто не ожидал — Робардс даже предложил перенести разговор с Уэлсли, но тянуть дальше было попросту опасно: не сегодня завтра информация наверняка утечёт в прессу, и тогда она узнает всё сама. Так что разговор не отменили — и, как оказалось, правильно. Вот только дело Воспера это никак не двигало.

— Вопрос мотивации, я полагаю, — возразил Лестрейндж. — Если это дело станет личным, Мальсибер справится.

— С чего ему стать личным? — спросил Робардс, но Лестрейндж не ответил, предложив вместо этого:

— Давайте отдохнём немного. Хватит о работе. Давайте лучше о завтрашней экскурсии.

— О чём? — спросил Гарри, с сожалением глядя на опустевшее блюдо с ветчиной.

— Мы завтра отправляемся в гости к Эйвери, — сообщил им Лестрейндж. — Если повезёт — найдём хроноворот.

О доме Эйвери Гарри был наслышан. Говорили, что это не просто один из самых защищённых и скрытых волшебных домов Британии — ходили слухи, что любой вошедший туда против воли хозяина оттуда больше никогда не выйдет. Во всяком случае, целым — может только по частям. Говорили, что стоит дом на крови и требует время от времени свежей крови; рассказывали, что некоторыми ночами украшающие его стены и карнизы твари оживают и терзают всех, кого поймают; шептались, что души прежних владельцев дома до сих пор там обитают и ночами бродят по коридорам, затаскивая в свой мертвящий хоровод некстати выглянувших на шум гостей.

Всё это была просто болтовня, конечно, однако дом после войны авроры так и не нашли. Не очень и искали, да — но не нашли. Хотя ведь адрес был известен, причём даже каминный.

— Ух ты, — оживился Гарри. — В тот самый ненаходимый дом?

— Разочарую тебя, — ответил Лестрейндж. — Нет, мы идём в его личный дом в Уилтшире. Я посмотрел по протоколам — хроноворот мы в девяносто восьмом не изымали.

— Если мы его найдём, он продаст его тебе? — спросил Робардс, и Лестрейндж возразил с иронией:

— Он предлагает подарить. Я пока думаю.

— Подарить? — недоверчиво переспросил Гарри. Он не знал, сколько может стоить подобный артефакт, но предполагал, что в сумме наверняка будет не меньше четырёх нулей. А может, и все пять.

— Щедро, — признал Робардс.

— Было бы щедро — я бы отказался, — возразил Лестрейндж. — В данном случае это не щедрость.

— А что? — спросил Робардс.

— Отношение к деньгам, — Лестрейндж чуть качнул головой. — Он всегда таким был, сколько я его помню. Их семья ведь сказочно богата — куда там Малфоям. И при всём презрении отец никогда финансово Маркуса не ограничивал — я думаю, ему просто в голову подобное не приходило. Деньги для Маркуса никогда не были ценностью — и я не уверен, что даже сейчас Эйвери до конца её осознаёт. В детстве с этим было совсем плохо: он вообще не понимал, как это, не иметь возможности просто пойти и приобрести то, что необходимо. Просто не понимал, как… — он задумался, — как ты, — сказал он Робардсу, — или я не поняли бы в детстве, как это — голодать. Хочешь есть — скажи об этом эльфу или родителям. Или сходи на кухню. Да, возможно, в доме нет того, чего ты хочешь — но не еды вообще. Еда всегда есть — как есть воздух, её не быть не может. Я же застал Эйвери на первом курсе и я помню, как он просто не понимал, почему, к примеру, испорченная мантия — проблема не потому что родители будут ругать за сам факт порчи, как раз это ему было вполне понятно, а потому что её теперь нельзя носить, а значит, на одну мантию стало меньше. И что купить другую просто не на что. Как это не на что? — он улыбнулся. — И это не была малфоевская спесь — он в самом деле просто не понимал, что так может быть.

Гарри слушал всё это так недоверчиво, что, похоже, это отразилось на его лице. Нет, он понимал, что мальчик из богатой семьи и вправду мог никогда не сталкиваться с денежными сложностями — но что значит «он не понимал»? Хотя бы в книжках же читал?

— Н-да, — проговорил Робардс. — Его в школе не били?

— Били, — улыбнулся Лестрейндж. — Я, собственно, оттуда и узнал — когда разбирался с непонятной дракой как староста. Снейп тогда молчал, конечно — пришлось вытаскивать из Эйвери. Тот сначала хныкал, а потом стал объяснять… сначала он мне — а потом я ему. Он очень удивился. Искренне. Тогда уже удивился я. Пришлось за ним приглядывать первое время — потом с меня это бремя снял Мальсибер.

Снейп?

Гарри очень понимал его. Ему легко было представить, каково было маленькому Снейпу, который даже кофту носил женскую потому что, видимо, другой одежды не было, встретиться с таким ребёнком. Как же ему это должно было быть невыносимо! Интересно, как они позже подружились?

— Он это, значит, понимал? — спросил Робардс. — Тоже ведь не бедная семья.

— Ну, насколько это может понять богатый мальчик, — ответил Лестрейндж. — Хорошо воспитанный, незлой и щедрый — он легко делился, но порой невольно унижал этим, так сказать, объекты щедрости. И не всегда понимал, что делает.

— Унижал? — переспросил Робардс.

— Неосознанно, — качнул Лестрейндж головой. — Нет, он в целом не любил кого-то обижать и был очень… иногда даже раздражающе дружелюбным — но когда у тебя нет денег на лишнее перо, а тебе дарят целый набор, да не простых, а самых лучших, это унизительно. Мальсибер этого не понимал — и нарывался. И терялся от реакции… а кстати, — вспомнил он. — Была у него одна особенность — я тогда просто её отметил, а сейчас, пожалуй, удивляюсь. Он никогда не обижался. Ни на что.

— Откуда тебе знать? — возразил Робардс. — Много семикурсник на первоклашку смотрит.

— Я помню, мне это показалось необычным, — ответил Лестрейндж. — Была пара довольно однозначных ситуаций — Снейп даже на первом курсе отлично умел кого-нибудь обидеть. А Мальсибер так озадаченно на него смотрел в такие моменты… и продолжал, как будто ничего не случилось. Мне это понравилось тогда, и я решил скопировать.

— Получилось? — улыбнулся Робардс.

— Нет, — ответил Лестрейндж улыбкой. — То есть вид-то я и так делать умел — а вот искренне никак. Когда тебе в одиннадцать лет демонстрируют, что ты дурак, да ещё прилюдно, любой обидится. А Мальсибер — меня это тогда так озадачило, что я запомнил — только рукой махнул и заявил, что никогда на лавры интеллектуала не претендовал и хорош не этим.

— В одиннадцать лет? — удивился Гарри.

— В одиннадцать, — подтвердил Лестрейндж. — Но с подарками он регулярно попадал впросак. Я думаю, он позже разобрался, но я уже закончил школу и могу только предположить. Но если Мальсибера хотя бы научили дома, что делать слишком дорогие подарки неприлично, и он мог, например, подарить своему бедному приятелю роскошный набор перьев, а вот дорогую мантию уже не стал бы, то Эйвери искренне не видел разницы между пером за галлеон и мантией за сотню. Какая разница? Это же просто вещи. Здесь то же самое: хроноворот ему не нужен, а будет нужен — он купит… сейчас вещь лежит без дела, она нужна мне… нам — он готов отдать. Поэтому я не отказал, а думаю.

— Мальсибер тоже предлагал тебе его купить? — догадался Робардс, и Лестрейндж кивнул:

— Я отказался. Но от Эйвери… не знаю. Может быть, приму. Не себе, в конце концов. Если ты позволишь, разумеется.

— Дело твоё, — пожал плечами Робардс. — Я против оформления дарения от имени Эйвери, а остальное сам решай.

— Но он же был вменяемым? — всё же задал Гарри вертящийся на языке вопрос. — В школе?

— Эйвери? — переспросил Лестрейндж с некоторым шутливым скепсисом. — Безусловно — но… я, честно говоря, не знаю, как объяснить понятней. Скажи, насколько тебе важно, сколько стоит та тарелка, что перед тобой сейчас? — спросил он, и Гарри, разумеется, ответил:

— Ни насколько.

— Ты просто не задумываешься — потому что какая разница. Так? — Гарри кивнул. — Примерно так же Эйвери относится к вещам в целом. Любым, кроме имеющих иную, неденежную ценность. Книги, артефакты, нужные ему для работы, он, конечно, очень ценит — а всё остальное для него примерно равно. Для Эйвери, — он вздохнул, — тот хроноворот не ценнее старой чашки. Совершенно искренне. То есть он, конечно, понимает, что это дорогая вещь — но ему это неинтересно. И вполне естественно отдать ненужное тому, к кому он хорошо относится и кому она нужна. И если для Мальсибера это подарок, который он сделает от души, от чистого сердца, искренне и с радостью — но это дар, ценность которого он прекрасно понимает, и он рад его сделать, тем более, аврорату, тем более, мне, — он чуть усмехнулся, — потому что он прекрасно понимает, что значит принятие подарка, особенно такого — то для Эйвери это просто вещь, не нужная ему, но нужная нам — так почему же не отдать. Он забудет об этом через пару дней. Так что дар я не приму, а вот вещь возьму, возможно.

Как странно, думал Гарри, что Снейп с Эйвери позже подружились. Бедный, обидчивый и гордый мальчик — как же ему пришлось сломать себя, чтобы эта дружба получилась! Если это была дружба, а не прагматичное знакомство. Гарри вспомнил то воспоминание, в котором его мама говорила, что Снейп дружит с Мальсибером и Эйвери — и говорила так, как будто дружит он недавно. Или Гарри это прямо сейчас придумал… надо будет взять Омут и посмотреть его там снова.

— Не понять мне этого, — философски заметил Робардс. — Жизнь богатых и их фанаберии.

— Я думаю, тут дело не в богатстве, — возразил Лестрейндж. — Или не только в нём. Скорее, дело в общем отношении к миру, в котором для Эйвери, при всём его сибаритстве, есть не так уж много ценного.

— Как ты снисходителен к нему, — беззлобно проговорил Робардс. — Удивительно.

— Как-то летом, — помолчав немного, проговорил Лестрейндж, — мы были на детском празднике у Эйвери. Я тогда закончил первый курс и, по идее, меня там уже не должно было быть, но меня взяли, чтоб я присмотрел за братом — я не помню, почему меня, а не Родольфуса. Так или иначе, я там был, и мне было невероятно скучно. И я в какой-то момент тихо ушёл и пошёл бродить по дому. Там красиво — такой готический прекрасный замок. Совсем не похож на наш. И в одном из коридоров наткнулся на старшего Эйвери — и тому это очень не понравилось.

— И что? — с усмешкой спросил Робардс. — Он тебя страшно наказал?

— Нет, что ты, — возразил Лестрейндж. — Даже Эйвери бы не позволил себе наказать чужого сына. Лестрейнджа. Нет, он сказал, что раз я проявляю такое любопытство, он его удовлетворит. И пригласил меня в одну из комнат. Мне было… ну, пожалуй, немного страшно, но и очень любопытно — я пошёл. Там был эльф — сидел за столом и ел. Ножом и вилкой. Отрезал аккуратные тоненькие полоски мяса с собственной руки и ел их. Обмакивая в какой-то красный соус. И плакал. А когда увидел Эйвери, сквозь слёзы начал извиняться и просить прощения. Я тогда… я был ребёнком, — он поморщился. — Вполне благополучным и… ну, обычным. А тут такое. Мне потом в кошмарах это снилось. А Эйвери мне светским тоном объяснил, что эльф наказан за, как он выразился, «избыточное любопытство» — и что он бы не хотел, чтобы со мной когда-нибудь произошло подобное. И соус предложил попробовать.

— Он псих? — хмуро спросил Гарри, и Лестрейндж кивнул:

— В каком-то смысле да, я думаю. Но он вполне вменяем. Строго говоря, закон не запрещает наказывать своих эльфов даже так — просто нормальным людям это не приходит в голову. Показывая это мне, он не рисковал ничем: даже если бы я рассказал родителям, что они бы сделали?

— Но ты не рассказал, — утвердительно проговорил Робардс.

— Конечно, нет, — ответил Лестрейндж. — Хотя они заметили, что со мной что-то не так, но я им не сказал… я просто не хотел всё это вспоминать и не понимал, как можно вообще рассказать об этом. Зато в тот день я следил за братом так, как никогда ни до, ни после, — улыбнулся он. — От одной мысли, что ему тоже могут что-нибудь такое показать, я просто леденел. Так вот к чему я это рассказал — Маркус видел вещи много хуже. Регулярно. Отец долгое время пытался сделать из него помощника в своих экспериментах и исследованиях. Учитывая это, я считаю, что он вырос редкостно нормальным. Хотя и с весьма своеобразным отношением к людям и к миру.

— Я вот думаю, — задумчиво проговорил Робардс после долгой паузы. — Ну за эльфа этого мы наказать Эйвери-старшего, разумеется, не можем. Но не поискать ли нам другое?

— Крови на нём много, — согласился Лестрейндж. — Вообще, — его взгляд стал острым, и Гарри подобрался. Он этот взгляд отлично знал, — это давно следовало сделать. Но это дело может повиснуть на нас на годы.

— И заявитель нужен, — напомнил Гарри.

— Заявитель будет, — пообещал Лестрейндж. — И свидетелей найдём… попробуем. Но вообще будет очень непросто. Я уверен, что тел нет, к примеру. Зато наверняка есть записи — найти бы их… Если в это ввязываться, — он на миг прижал к лицу ладони, а когда отнял их, выглядел уже абсолютно трезвым, — надо начинать искать самого Эйвери. Сложность в том, что искать, я полагаю, нужно за границей. Я бы начал с Германии.

— Семья его супруги? — предположил Робардс.

— С чего-то нужно начинать, — кивнул Лестрейндж. — Так вот, я бы предложил сперва его найти и материал собрать — а после дело открывать. Не потому что в противном случае оно будет висеть в отчётах, а потому что едва Эйвери узнает о расследовании — а он о нём узнает — нам будет во сто крат сложнее.

— Почему узнает? — возразил Робардс.

— Не от нас, — ответил Лестрейндж. — Я не подозреваю никого из коллег ни в чём подобном. Но дело попадёт в отчёты — те пойдут по инстанциям, там есть секретари и их помощники… ну и так далее.

— Логично, — сказал Гарри.

— Мы можем начать предварительное расследование, не открывая дела, — продолжил Лестрейндж. — Проверку заявления. Нет дела — нет отчёта. Только делать это придётся в свободное время, разумеется — лично я готов.

— Я тоже, — тут же сказал Гарри.

— Я не сомневался, — буркнул Робардс. — Ладно, присоединюсь.

— Я предложу остальным в отделе, — полувопросительно проговорил Лестрейндж, и Робардс хмыкнул:

— Разумеется. На самом деле, давно пора было это сделать. Я о нём наслышан… надо бы архив поднять, — он посмотрел на Гарри, и тот кивнул:

— Я сделаю. А что искать?

— А Мерлин знает, — вздохнул Робардс. — Подумаем.

— Он даже свидетелем не проходил нигде, — сказал Лестрейндж. — Не знаю… думаю, пока архив нам ничего не даст. Тут только разговаривать… и, полагаю, нам мог бы пригодиться медиум. Но это тоже позже. Начнём с бесед с живыми.