Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Милая моя сестрица Анисья,

Вот и Рождество прошло. Как отпраздновали? Хорошо ли в церкве пели, что подавали у Семена Андреевича родителей? Отдали ли от меня гостинцы? Понравился ли Пелагеюшке персидский расписной платок?

Вас, верно, уже снегом занесло, а у нас только-только на горы хватает. Мишенька на горах пропадает. Ходит с дворовыми парнями, я велела Марьиному Петьке глаз с него не спускать. Возвращается весь красный и пироги только подавай. Про учёбу и не вспоминает, и я не напоминаю ради праздника. Еще насидится над книжками. И отец Алексий занят, с причтом славить ходит по приходу, ему не до уроков: в каждом доме угощают, ему бы на своих ногах до дома добраться.

У людей Святки, застолья и катанья, а я делом занимаюсь, снаряжаю обоз в Москву. Надо спешить, пока мороз стоит. Не дай Бог, оттепель ударит, и рыба таять начнет! Сама помнишь: ветер переменился, вчера был мороз, а сегодня с крыш каплет. Кузьма Петрович идет старшим, своего племянника взял в помощники. Годы его уже немолодые, бегать вдоль возов и возчиков понукать ему тяжело. А Сенька (до Семена Андреевича ему еще расти и расти) парень бойкий, вот пусть и побегает. Рыбу грузим навалом, Кузьма Петрович глаз не спускает. А я на складах сижу, проверяю, как икру и балык укладывают. Только дай волю, сейчас крышку кое-как забьют, смолы пожалеют — а потом в Москве отвечай, отчего бочка течет.

Но, конечно, не всё делами заниматься. Я на рождественской службе была у Успенья, уж такое было благолепие, хор епископский пел голосами ангельскими! А на Васильев день был у меня в гостях отец Кондратий из Симбирска. Он в Астрахань приехал по рыбному делу: Фома Еремеев монастырю тухлую рыбу подсунул, вот они и добивались, чтобы убыток возместил. Епископа сейчас у нас нету, но и я помогла, и сам он человек толковый, так что Фома покаялся и новый обоз отправил, на этот раз без обману. Отец Кондратий перед отправкой молебен отслужил и обоз благословил, теперь и сам следом собирается. А я в Симбирск отправила воз с соленой осетриной, отцу Кондратию еще по его приезде обещала. И пятьдесят рублей на помин души Ивана Даниловича и наших родителей.

Отец Кондратий был не один, а с Васенькой. Они еще в Симбирске познакомились, так с тех пор и приятельствуют. Отец Кондратий человек ученый, образованный, Васеньке с ним интересно. Он его смешно называет "Конрадом". За обедом мы, конечно, делали вид, что почти и не знакомы. Один раз только ошиблась, когда Васеньке не думая его любимый пирог с малосольной осетриной велела подать.

А с Васенькой стряслась беда. Поехал на охоту, а у калмыков случилось моровое поветрие. Хорошо, не чума, а простая горячка. Но Васенька вернулся бледный, худой, Пул сказал, несколько дней в бреду лежал. И я то уж испереживалась: нет и нет. Но обошлось, только у приятеля его, господина Безухова, слуга умер. Остальные все вернулись благополучно, и господин Бутеноп тоже.

Васенька вернулся, а у нас как раз мороз ударил. Он поражался, какой густой пар изо рта валит. У себя в Англии никогда такого не видал! У них там зима одно название, даже снег, по его словам, не каждый год бывает. Как горки увидал, даже глаза загорелись, не хуже, чем у Мишеньки. Тут же отправился кататься, хотя я ему и говорила, что после горячки лучше поберечься. Так что пирогов у меня теперь уходит много. Васенька их за оба уха уплетает.

И хорошо, что я ему шубу построить успела. Ему идет, он высокий, плечи широкие, ноги длинные. А валенки ему Иван Васильев из Москвы привёз. Будто у нас валенки катать не умеют! Я посмотрела, только и слов, что московская работа: валенки как валенки.

Вася еще на несколько недель в Астрахани остается. И мне обещал, и нельзя ему после болезни сразу в дорогу. Хоть и нехорошо такое писать, а болезнь его пришлась кстати. Я на исповеди честно сказала, что весь пост блуда не творила. А теперь пост кончился, одним грехом меньше.

Так что я Святки тоже весело отпраздновала, с Васенькой на теплой лежанке да в бане. У нас свои крутые горки были.

И всё бы хорошо, если бы не спутник Васенькин, господин Безухов, Пётр Кириллович. Он у меня в гостях был, с отцом Кондратием и Васенькой. Плохого не скажу, вёл себя любезно, а на угощение так налегал, что хозяйское сердце нарадоваться не могло.

Пётр Кириллович — из знатных господ, у него отец граф. Мать, правда, он и сам не знает, кто такая была, но это ему не в укор. А так воспитан по-барски, за границей. Васенька с ним в Петербурге познакомился, и как-то они сошлись. Только Васенька человек серьезный, а Пётр Кириллович — совсем неосновательный. Не успел приехать, с Яшкой Веденеевым спутался и пошло веселье.

Васенька, правда, очень его хвалил за то, как тот себя во время поветрия вёл. Всем, говорит, помогал, и воду таскал, и навоз собирал, который у калмыков вместо дров. Пётр Кириллович — мужик могучий, косая сажень в плечах, такому никакая работа не тяжела. Одна беда, что основательности нет. Вот и устроил Васеньке заботу.

Пётр Кириллович ухитрился у Ашотки Адабашьяна денег отдолжить. Конечно, Яшка свёл: и сам вечно в долгах, и приятелей подбивает. Но Яшка-то, хоть и гуляка, головы не теряет, а Петра Кирилловича Адабашьян как мальчишку вокруг пальца обвел. Взял у него заемное письмо на шестьсот рублей, на руки выдал пятьсот, а когда вышел срок, у Петра Кирилловича денег не оказалось. То ли в Москве задержка вышла, то ли ещё что. Так Ашотка, не будь дурак, тут же второе заемное письмо написал, уже на тысячу рублей. Отдал Петру Кирилловичу триста, вроде как разницу, а первое письмо оставил себе.

Так что вместо того, чтобы на мягкой лежанке миловаться, мы с Васенькой голову ломали, как Ашота напугать, чтобы письма отдал. Васенька по моей подсказке пригрозил тому Армянским судом, за лихву и обман, а то и до губернатора дойти; он у него не раз обедал. А Яшка обещался свидетелем стать, что Пётр Кириллович на руки всего восемьсот рублей получил. Даже его Ашоткина наглость поразила! Так что Ашот оба заемных письма при них уничтожил и переписал новое на восемьсот рублей. Еще и Пётр Кириллович никак в толк взять не мог, что Ашот ему никакой не благодетель, пока Васенька не спросил, а где первое заемное письмо. У него, говорят, целых десять тысяч в год, вот Ашоту была бы пожива. Бывают же такие простаки на свете! Ну, может, хоть до Яшки дойдет, что всякому веселью должна быть мера.

Вот такие у меня дела. Уйдет обоз в Москву, уедет Васенька, тогда и буду грехи отмаливать. Как раз и Великий пост подойдет, самое время. Поговею как следует, закажу сорокоуст по Ивану Даниловичу, в богадельню и сиротский дом отправлю по возу соленого сазана, осенью он сам в сети шёл. Да отцу Алексию сазана для раздачи. И особо бедной девице на приданое, на кого укажет, пусть будет ей счастье.

А Васенька обещал, как домой вернется, прислать письмо с благодарностью — известить, что доехал благополучно. Не мне одной, чтоб в глаза не бросилось. Это можно, у них так принято.

Семену Андреевичу кланяйся, Пелагеюшку и Самсонушку за меня поцелуй.

С тем прощаюсь, сестрица твоя Федосья