Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Любезный кузен!

Получил наконец оба твоих письма и испытал разом облегчение от того, что твоя вылазка на континент окончилась благополучно, и тревогу от того, что этот континент, похоже, в ближайшее время окажется в полной власти Бонапарта. Судя по твоему последнему письму, немецкие князья охотно поменяют господина, и вместо поездок на поклон к императору в Вену станут ездить на поклон к императору в Париж. Как поведет себя в этих обстоятельствах Россия, предсказать сложно. Но не будем забывать о максиме Фукидида: люди по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу, и оттого τὰ μὲν ἡδέα καλὰ νομίζουσι, τὰ δὲ ξυμφέροντα δίκαια⁽¹⁾ .

Поэтому, следуя твоему совету, я не стал огорчать своих гостеприимных хозяев рассказом о том, что вместо победных реляций им следует ждать совсем иного известия. Тем более что они больше озабочены происками Баба-хана (как здесь называют шаха Фетх-Али), чем происками Бонапарта. Хотя те и другие могут и совпасть. Мне уже несколько раз передавали, что французский посол, по слухам, уговаривает шаха заключить союз и соблазняет его перспективой напасть, кроме российских владений, на наши владения в Индии. Достоверность этих слухов определить невозможно, однако, зная энергию и предприимчивость Бонапарта, я не стал бы полностью сбрасывать их со счетов.

Пока же я с чистой совестью присоединяюсь к общим похвалам доблести некоего полковника Карягина, который этим летом с одним небольшим отрядом егерей захватил крепость Шах-Булах и, несмотря на все усилия Аббаса-Мурзы, удерживал ее в течение полутора недель, а потом сумел уйти, тем самым задержав продвижение персидской армии и выиграв время для князя Цицианова. Историю о том, как при отходе его солдаты образовали живой мост через ров, по которому провезли пушки, я отношу более за счет извинительного полета фантазии, поскольку она противоречит известным мне принципам натуральной философии. Думаю, что солдаты просто подталкивали пушки снизу, чтобы ускорить их проезд, что нисколько не умаляет их подвига.

Я, в отличие от тебя, не могу похвастаться участием в исторических событиях, но некоторые приключения на мою долю всё-таки выпали. Отправившись на соколиную охоту в калмыцкую степь, и я, и мои спутники пали жертвой катаральной горячки: у калмыков случилось моровое поветрие. Сейчас я совершенно здоров, но мне довелось пережить весьма неприятную неделю, и ужасный калмыцкий чай, в который, кроме молока, добавляют масло и обильно солят, хоть и способствовал поддержанию сил, успел внушить мне непреодолимое отвращение. Впрочем, не буду жаловаться тебе на тяготы походной жизни, ты с ними знаком куда лучше меня. Что касается соколиной охоты, то она была великолепна, но я отложу рассказ до встречи, чтобы в полной мере насладиться твоей завистью.

Вместо этого похвалю моих спутников, которые во время поветрия проявили себя с самой лучшей стороны. Отец Конрад, несмотря на то, что чувствовал себя не лучше меня, никому не отказывал в молитве и утешении. Среди заболевших были не только калмыки, но и наши русские слуги, а главное, казаки из конвоя, который нас сопровождал. Как объяснил мне герр Бутеноп, благодаря хлопотам которого мы и обзавелись конвоем во главе с колоритным урядником Иванченко — представь себе немолодого унтер-офицера с огромными усами и обветренным лицом, вооруженного не только саблей и пистолетами, но и луком! — в степи разумно проявлять осторожность и не слишком рассчитывать на миролюбие калмыков. Поветрие заставило господина Иванченко вспомнить о Боге (судя по тому, как щедро он уснащал свою речь русскими ругательствами, особой набожностью он не отличался; впрочем, как и наши унтера). По его просьбе отец Конрад, как только встал на ноги, ежедневно служил молебен об избавлении от поветрия, на который достойный урядник являлся первым и усердно молился и крестился.

Месье Безухов всё время поветрия трудился: без единого возражения носил воду и таскал мешки с сухим навозом, который в степи служит топливом. Физические силы его и поворотливость были таковы, что, казалось, он не понимал, что такое усталость. Его добродушие и готовность прийти на помощь снискали ему всеобщую любовь, так что он представлялся калмыкам несколько таинственным и высшим существом, особенно когда самое худшее миновало, и он стал постоянно вести беседы с местным ламой, человеком весьма умным и ученым, в чем я имел возможность убедиться сам. Он делал это в поисках утешения после смерти от катаральной горячки своего старого слуги, но, увы, не подумал, что то, что вызывает восхищение калмыков, может произвести совсем иное впечатление на казаков и русских чиновников.

В степи месье Безухов вновь подтвердил свою способность попадать в неприятные истории. Во время греческого Рождества он за праздничной трапезой простодушно выразил свое восхищение ламой и надежду ближе ознакомиться с его учением. Я не понял причин последовавшей паники, но поторопился увести месье Безухова, который, на мой взгляд, несколько увлекся дегустацией калмыцкой молочной водки.

Как объяснил мне впоследствии отец Конрад, подбивать к переходу из православия в нехристианскую веру считается в империи уголовным преступлением, за которое положена суровая кара, вплоть до отправки на каторгу в Сибирь. Легкомысленные слова месье Безухова сулили значительные неприятности и ламе, и местному князю, и даже чиновнику, который привез к ним этого гостя. Поэтому происшествие постарались как можно быстрее замять. Все это напомнило мне времена Генриха VIII и его наследников, с их безжалостным преследованием всех, кого им угодно было считать еретиками, и еще раз убедило в правоте наших предков, сопроводивших Билль о правах Актом о веротерпимости. Так что обращение в иудаизм лорда Гордона, имевшего, как и месье Безухов, склонность к внезапным и порывистым решениям, не принесло никаких неприятностей нашей иудейской общине.

И, наконец, хочу отдать должное главному герою нашей степной эпопеи — Ивану Васильеву. Если бы не он, мы бы остались и без воды, и без еды, и без ухода. И не только мы, но и большая часть кочевья, потому что болезнь никого не щадила, и был момент, когда слегло больше половины обитателей. Иван Васильев показал как умение предвидеть и планировать, так и способность мгновенно оценить изменившиеся обстоятельства, принять решение и тут же найти людей, способных его выполнить. В Англии с такими талантами он недолго оставался бы простым управляющим и быстро завел бы собственное дело, которое, нет сомнений, столь же быстро бы процвело.

Но, увы, в России он родился собственностью другого человека, много уступающего ему и умом, и практической хваткой. Так что слишком большой успех для него опасен. Узнав, что я намерен написать его господину, графу Ростову, благодарственное письмо с похвалами его распорядительности, он с жаром принялся меня уговаривать этого не делать. Как я понял, он считает, что хозяйское внимание, даже самое благосклонное, может быть опасным и повлечь за собой возросшие требования. Мне пришлось согласиться, так что теперь я обязан жизнью человеку, которого не могу даже достойно отблагодарить.

Мы вернулись в Астрахань, где меня ожидали русские зимние забавы, главнейшей из которых является катание на санях с высоких ледяных гор. Они достигают в высоту двадцати футов, а спуск идет под углом сорок пять градусов, так что по остроте ощущений это много превосходит стипльчез. Сани управляются совсем иначе, чем лошадь: роль поводьев исполняют руки, которыми, откинувшись назад, слегка упираются в лед, придерживая сани то с одной, то с другой стороны. Слишком резкое движение может привести к тому, что они опрокидываются, а неудачливого ездока выбрасывает на скорости на лед. Со мной, к счастью, такого не случалось, но я стал свидетелем нескольких таких катастроф, одной с участием месье Безухова. Впрочем, по свойственному ему добродушию он сопроводил ее громким смехом, а Пул вечером приготовил свинцовые припарки, с которыми он набил руку на охотах.

Я научился получать удовольствие и от других русских обычаев. Помню, как по приезде меня удивляла русская привычка пить перед обедом водку, заедая ее разнообразными закусками, большей частью острыми и солеными. Чтобы понять истинный смысл этого обычая, мне понадобилась русская зима. Только придя с мороза понимаешь, как приятно выпить рюмку водку и заесть ее чем-нибудь аппетитным, в первую очередь балыком или икрой. Боюсь, я слишком к ним привык. Я обзавелся изрядным запасом и того, и другого. Балык, то есть вяленая соленая осетрина, еще может доехать до Англии, но настоящая местная икра столь длительной перевозки не выдержит, так что тебе остается поверить мне на слово: она изумительна и имеет мало общего с той соленой черной массой, которой угощают у принца и герцога.

Чтобы ты не считал, что я предаюсь исключительно веселью и чревоугодию, сообщу, что ознакомился впридачу с местным хлопчатобумажным и шелкоткацким производством. Первое организовано армянскими купцами и выглядит весьма разумно, второе в сравнении с усовершенствованиями, произведенными в Ланкашире, смотрится гораздо менее впечатляюще. Но не буду надоедать тебе деталями и вернусь к русской зиме.

О русских морозах напишу только, что они вполне соответствуют своей репутации, и быстро развеяли мою наивную веру, что, как житель северного графства, я легко к ним привыкну. Это совсем другой холод, чем тот, что бывает у нас в Дербишире. Четыре градуса ниже нуля здесь никого не удивляют, и считаются умеренной температурой (меня заверяли, что в иную зиму она падает до минус двадцати). Снег лежит не тонким слоем, а высокими сугробами, на окнах появляются причудливые наросты льда, и я как-то застал Пула, с интересом выдыхавшего изо рта густой белый пар. Так что я благодарен Васильеву, предусмотрительно обеспечившему меня шубой на лисьем меху и высокими валяными сапогами. Без них я бы не рискнул выйти со двора.

В русских домах при этом жарко натоплено, так что дамы на вечерах щеголяют обнаженными плечами и платьями из легких тканей. Впрочем, это касается только супруг и дочерей местных чиновников, усвоивших европейские фасоны. Жены купцов одеваются на русский манер, то есть носят просторные многослойные одежды, оставляющие открытыми только лицо и руки, а волосы покрывают специальной шапочкой, поверх которой еще и набрасывают большой платок. Такой наряд может скрывать роскошную фигуру и не менее роскошные волосы, что иной раз действует на воображение сильнее, чем более откровенные наряды европейских дам.

Из всего этого ты можешь сделать вывод, что время в Астрахани я провожу не без приятности и думаю об отъезде не без печали. Меня принимали так тепло и радушно, что было бы полной неблагодарностью не грустить при расставании со столь любезными людьми и не жалеть, что приходится их покинуть.

Радушие весьма гармонично сочетается в Астрахани с простотой нравов. Ты, конечно, усмехнешься и спросишь, с каких пор я стал ценить провинциальную простоту, но уверяю тебя, по сравнению с Петербургом и особенно Москвой здесь ведут жизнь более нам привычную. При всем обилии слуг зрелище дамы, которую ведут по лестнице, подхватив под лилейные локотки, пока небольшая свита несет за ней шубу, шаль и ридикюль, в Астрахани встречается редко. Здешние дамы носят свои ридикюли и шали сами, и доверяют прислуге только шубы. Конечно, обычай целовать господину плечо, руку, а то и сапоги, сохраняется и тут, и мне по-прежнему сложно объяснить моим хозяевам, почему меня от него коробит, но отсутствие московской роскоши в восточном стиле является несомненным плюсом.

Я бы мог еще долго писать о русских нравах, например, о замечательном многоголосом пении, которое намного превосходит упражнения местных барышень на фортепиано и гитаре. Нынче в Астрахани в моде ария из некоей комической оперы, написанная со всей популярной привязчивостью. Я уже и сам могу исполнить призыв "Приди в чертог ко мне златой" от лица прекрасной речной царицы, столько раз я был принужден его выслушивать. К счастью, местное купечество музыкальных упражнений не поощряет, так что на купеческом обеде вас скорее замучают навязчивым угощением, чем исполнением музыкальных номеров. Отец Конрад завсегдатай таких обедов, но умудряется сохранять умеренность, и, как следствие, стройность.

На радостях, что получил от тебя письма, я написал ответ длиннее обычного. Считай, что это компенсация за твое долгое молчание.

С облегчением и гордостью за твою доблесть,

твой кузен Фицуильям.

PS 1. Твои письма доставили облегчение и радость не только мне, но и месье Безухову. Оказалось, что капитан князь Болконский, которого вы с Купером спасли, его старый друг. Услышав от меня его имя, месье Безухов переменился в лице и успокоился только после моих неоднократных заверений, что с князем сейчас все благополучно. Мне следовало вспомнить, что я встречал его в Петербурге как раз в обществе князя, но это было так давно и встреча была такой короткой, что совершенно вылетела у меня из головы.

PS 2. Все же не могу удержаться и пожалуюсь на очередную выходку месье Безухова, которая стоила мне некоторых хлопот. Он ухитрился переписать вексель, не истребовав у заимодавца первое заемное письмо. Я узнал об этом, когда он похвалился мне своей финансовой предусмотрительностью. Мне пришлось объяснить ему, что столь легкомысленным поступком он удвоил свой долг. Он никак не мог усвоить, как опасно полагаться на добрую натуру заимодавца и даже попытался убедить меня, что тот, как честный человек, конечно же уничтожил первое письмо. Речь шла об астраханском ростовщике с самой дурной славой. После этого мне пришлось встретиться с самим ростовщиком, чтобы объяснить уже ему, что его мошенническая проделка чревата весьма неприятными последствиями. К счастью, теперь все улажено и есть надежда, что месье Безухов запомнит, что другие люди, а тем более ростовщики, склонны принимать близко к сердцу свои, а не его интересы.

1) "Отождествляют приятное для них — с честным, а выгодное — со справедливым", Фукидид, История, V, 105. Древнегреческий был одним из обязательных предметов в расписании закрытых школ

Вернуться к тексту