Подменыш (джен)

Перси не хлопает дверью на прощание — вероятно, лишь потому, что считает это ниже своего достоинства. И все же «Нора» содрогается от его ухода, а в воздухе тяжелым осадком застывают злые, хлёсткие слова.

Дамблдор. Гарри. Лжецы. Глупцы.

Он забрал с собой всё до последней мелочи. Уничтожил любые свидетельства своего существования, оставив после себя пустую комнату, зияющую, словно вырванный кусок плоти.

Внизу, на кухне, тихо всхлипывает мама. Голос отца звучит глухо и безжизненно — он пытается её утешить. Пытается притвориться, будто средний сын только что не назвал его позорищем и неудачником.

«Вы выбираете не ту сторону».

Фред и Джордж, застывшие на лестничном пролете, поворачиваются друг к другу с одинаковой яростью в глазах.

— Скользкий, заносчивый, амбициозный засранец.

Гримаса Джорджа выглядит почти дикой:

— У Распределяющей шляпы точно был неудачный день, когда она запихнула этого придурка в Гриффиндор.

Фред согласно фыркает:

— Ему самое место в Слизерине.

Пролетом выше Джинни бесшумно поднимается со ступеней и скрывается в своей комнате.

* * *

Этим летом в «Нору» в любое время суток прилетают странные совы. Еще чаще в самое неподходящее время наносятся визиты разных волшебников; некоторых Джинни узнает, других она никогда раньше не видела. Детям велят не отходить далеко от дома, и даже у Фреда с Джорджем не хватает духу спорить из-за этого с матерью.

О Перси они никогда не говорят. Собственно, они вообще мало о чем говорят.

Джинни читает газеты — вытаскивает их из мусорного ведра, когда никто не видит, — но они кажутся ей вполне обычными. Прогнозы, политика и купоны. На мгновение она позволяет себе задуматься: а что, если Перси прав? Ведь если творятся ужасные вещи, если возродился злой колдун, разве об этом не написали бы на первых полосах?

Но потом она замечает, как измотан отец; как мама ни на миг не сводит глаз с фамильных часов — и вспоминает лицо Рона в ночь последнего испытания Турнира.

«Это правда. Гарри видел его».

Джинни не сомневается в этом — не по-настоящему. Просто она всегда думала, что если величайший темный волшебник всех времен вернется к жизни, то грянут великие битвы и воодушевляющие речи, а добро выстроится в ряд против зла. Но всё вокруг кажется слишком… тихим.

Гермиона появляется на их пороге, когда не прошло и двух недель каникул. Если Джинни и нужны были еще какие-то доказательства того, что мир сходит с рельсов, — теперь они у неё есть.

— Я просто не могла сидеть там и делать вид, будто ничего не происходит, — говорит Гермиона, выкладывая стопку одежды из своего чемодана.

— А что ты сказала родителям? — хочет знать Джинни. Она вспоминает приятное лицо мистера Грейнджера и его искреннюю неловкость перед лицом жизни, которую он никогда до конца не поймет. Жизни, частью которой он никогда не станет в полной мере.

«Будет война».

Гермиона бросает взгляд на газеты, разложенные на кровати Джинни.

— Не правду.

Ну разумеется.

* * *

Гермиона гостит в «Норе» всего неделю, когда за ужином отец сообщает новости.

— Мы уезжаем из «Норы», — говорит папа. Рука мамы лежит в его руке — они выступают единым фронтом. — Здесь больше небезопасно.

Это кажется немыслимым — сама идея того, что «Нора» может быть чем-то иным, кроме самого безопасного места в мире. Но эти волшебники, возникающие в камине посреди ночи, особые защитные чары по периметру участка... Родители, вероятно, надеялись, что дети их не заметят.

— Куда мы едем? — спрашивает Рон, обмениваясь с Гермионой одним из тех многозначительных, но совершенно не скрытных взглядов.

— Поживем в доме одного из членов Ордена, — отвечает папа. — Дамблдор всё устроил.

— И чей это дом? — уточняет Фред, уловив папину нарочитую уклончивость.

Мама с папой обмениваются быстрыми взглядами.

— Сириуса Блэка.

У Джинни всё внутри обрывается; перед глазами так и стоит его безумное лицо, кричащее с плакатов о розыске.

— Сириуса Блэка? — эхом отзывается Фред. — Того самого, который пытался убить Гарри в позапрошлом году?

— В прошлом это был Грюм, — поправляет Джордж.

— Липовый Грюм, — задумчиво уточняет Фред. — Точно. Я уже не успеваю следить, кто именно пытается прикончить Гарри в отдельно взятый промежуток времени.

Фред кивает:

— Судя по всему, дело популярное. Вроде спортивного клуба.

— Интересно, — подхватывает Джордж, — у них есть клубные пиджаки?

Папа откашливается.

— Мальчики, — произносит он. Стоит дать Фреду и Джорджу хоть малейший повод, и они могут продолжать до бесконечности.

— Я ничего не понимаю, — говорит Джинни. Ей хотелось признаться в этом всё лето.

Мама тянется к ней и похлопывает по руке, словно пытаясь утешить маленького ребенка, который вот-вот запутается во взрослых делах.

— Это долгая история, дорогая, но Сириус Блэк на нашей стороне. Он член Ордена.

Джинни переводит взгляд на Гермиону и Рона, замечая, что ни один из них не выглядит хоть сколько-нибудь удивленным.

— С каких это пор? — спрашивает она, и её голос невольно становится выше.

Папа спокойно встречается с ней взглядом:

— Он всегда был на нашей стороне. Всё это было лишь чудовищным недоразумением.

Недоразумение? Убийство всех тех маглов, побег из Азкабана, попытка прикончить Гарри, а заодно и её брата — пусть даже случайно? Джинни не знает, кто именно, но она убеждена: кто-то здесь точно свихнулся. Возможно, она сама.

— Мы объясним подробнее позже, — говорит папа, поднимаясь из-за стола и официально закрывая тему. — А сейчас нам нужно, чтобы вы все собрали вещи. Мы должны быть готовы к отъезду в Лондон утром.

Фред и Джордж выглядят в полном восторге.

— Провести остаток лета в городе, в доме безумного массового убийцы? Крутяк.

— Ли Джордан просто лопнет от зависти.

Лишь позже они осознают, насколько защищено это место: им не только запрещено рассказывать о нем кому-либо — они не смогли бы этого сделать, даже если бы захотели. Хранители Тайны, могущественные заклинания... А Джинни все еще ищет признаки войны, которая будто и не собирается начинаться открыто.

Она не понимает. Ни того, зачем они переезжают, ни того, чему посвящены бесконечные собрания странных волшебников, ни того, почему на самом деле ушел Перси.

И они по-прежнему об этом не говорят.

* * *

Трудно представить место, более непохожее на «Нору», чем площадь Гриммо. Здесь всё величественное и пышное — та самая элегантность, что пошла прахом, подобно заброшенному регулярному парку. Если «Нора» соткана из тепла домашнего очага, исцарапанного дерева и добротного твида — вся в заплатках, починенная и хранимая с любовью, то особняк Блэков представляет собой паутину из мрамора, бархата и тканей, названий которых Джинни даже не знает. И всё это истерто до дыр и забито многолетней пылью. Спустя несколько дней, окруженная стонущей тишиной и удушливыми тенями, она начинает забывать, каков на ощупь цвет.

Площадь Гриммо — это обитель секретов; кажется, дом сам выстроен на этом зыбком фундаменте. Джинни полагает, что это лишь справедливо, раз уж он служит штаб-квартирой Ордена. Орден Феникса — так они себя называют, и она задается вопросом, что именно в этом названии символично и из какого пепла они восстают. Она думает о том, что сказала бы об этом Смита — об этих людях, которых привели сюда ложь и истины, о которых они наотрез отказываются говорить.

Иногда она пытается спрашивать, почему газеты называют Гарри лжецом, а Дамблдора — безумцем. Мама просто выпроваживает её из кухни, а Рон с Гермионой обмениваются за её спиной мрачными взглядами.

— Тебе не о чем беспокоиться, дорогая, — повторяет мама снова и снова, будто сама отчаянно пытается в это поверить.

Джинни пишет длинные письма Смите. В одних она жалуется на родителей, на этот дом и на укус докси на пальце, который никак не заживает. В других — рассуждает о фениксах, тайных собраниях и о том, как Фред с Джорджем перешёптываются в коридорах. Однажды она исписывает почти тридцать дюймов пергамента, описывая воображаемое лето в «Норе»: тренировки в загоне, купание в реке и крошечную комнату с видом на старые деревья и простор.

Она гадает, в какой момент ложь стала звучать убедительнее правды.

Она даже пытается написать письмо Перси, но не продвигается дальше слов: «Ты, придурок...», как перед глазами снова встает заплаканное лицо матери.

Она отправляет Смите то письмо, что выстроено на фантазиях, а остальные одно за другим сжигает в камине под сверлящим взглядом глаз-бусинок Кричера у неё за спиной.

Постепенно она привыкает видеть Сириуса Блэка в коридорах и больше не чувствует, как сердце готово выскочить из груди от страха. Он именно такой — изможденный, яростный и полный надломленной энергии, каким казался на тех снимках, когда еще «пытался убить Гарри». (Только не пытался, как ей сказали, но больше почти ничего не добавили). Джинни не знает, что это значит, но именно тогда, когда Сириус улыбается, она чувствует настоящую рябь беспокойства.

В этом доме хватает и других волшебников. Потрёпанный профессор Люпин и дерганый Грозный Глаз — на этот раз настоящий. Есть даже молодёжь, вроде Тонкс. Она чуть ли не единственный человек, которому всё ещё под силу заставить кого-то рассмеяться. Остальные просто проходят мимо, словно Джинни — часть интерьера.

Впервые она осознаёт, что профессор Снейп тоже состоит в Ордене, когда сталкивается с ним в коридоре. Он стоит рядом с Сириусом, и они обмениваются колкостями, как школьники, которые так и не выросли из старых обид. Сириус явно на взводе; кажется, ещё одно слово — и он окончательно потеряет самообладание. Снейп же — само воплощение холодной невозмутимости, которая неуютно напоминает Джинни о Смите, если бы не режущая острота его слов. Она гадает: что должно произойти, чтобы Смита когда-нибудь стала настолько желчной?

Она выходит в коридор тяжелыми, нарочито шаркающими шагами, заставляя мужчин разойтись. Сириус бросает на нее короткий взгляд и, напоследок одарив Снейпа хмурым взором, исчезает в глубине дома, оставляя ее наедине с деканом.

— Профессор, — вежливо говорит Джинни. Как бы она ни привыкла его недолюбливать, он остается её учителем.

— Мисс Уизли, — произносит он, склоняя голову ровно настолько, насколько того требует этикет, словно долго в этом тренировался.

Она отвечает кивком и невольно задумывается: а что бы подумали Малфои, узнай они, что он здесь?

— Вы что-то сказали? — спрашивает Снейп, приподнимая бровь.

В ушах слышится легкое жужжание, но она отмахивается от него уверенным жестом.

— Нет, сэр.

Она проскальзывает мимо него и взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, только чтобы на следующей площадке столкнуться нос к носу с Роном и Гермионой. Она не находит в себе сил посмотреть кому-то из них в глаза.

* * *

Однажды днем появляется сам Дамблдор, усаживая Рона и Гермиону для серьезного разговора о том, что им можно и чего нельзя писать в письмах Гарри.

Джинни не считает это подслушиванием, по крайней мере, не в полной мере. Она просто проводит полевые испытания новейшего изобретения близнецов — Удлинителей ушей. И это не имеет никакого отношения к попыткам выудить ответы на вопросы, которые взрослые упорно игнорируют. Впрочем, даже при такой сноровке ясности разговор не вносит; кажется, все трое говорят на каком-то шифре, в который она не посвящена.

Дамблдор выходит первым, так внезапно и тихо, что Джинни едва успевает отшатнуться от двери. Она резко дергает за нить телесного цвета, и та мгновенно исчезает в её рукаве. План поскорее ускользнуть кажется заманчивым, но она уже достаточно хорошо усвоила грань между «выглядеть подозрительно» и «выдать всё за случайность». К тому же Дамблдор — человек занятой и, по общему мнению, слегка не от мира сего. Возможно, он её просто не заметит.

— Мисс Уизли, — произносит Дамблдор. Его взгляд безошибочно находит её в тусклом коридоре, будто он с самого начала знал, что она за дверью.

Прощай, теория о незаметности.

— Директор, — отзывается Джинни, кивая с видом, который, как она надеется, кажется невинным и почтительным.

Он, похоже, не настроен её отчитывать, и она ожидает, что он просто пойдет дальше — пройдет мимо, как делают все остальные члены Ордена. Но Дамблдор удивляет её тем, что медлит.

— Как проходят ваши каникулы, мисс Уизли?

Это вежливый вопрос, и она знает, что ей полагается ответить нечто дежурное: «Хорошо, сэр» или «Приятно отдыхаю от домашних заданий, сэр». Но всё, о чем она может думать, — это секретные собрания, закрытые двери и яростный шепот. То, как люди в этом доме ведут беседы, которые, кажется, касаются чего угодно, кроме самих произносимых слов.

Поэтому вместо этого Джинни хмурится и честно признает:

— Запутанно.

Обе брови Дамблдора приподнимаются, а глаза за стеклами очков-половинок вспыхивают так, словно она произнесла нечто гениальное, а не нечто глупое и детское. Он понимающе кивает, слегка склоняясь к ней, как заговорщик.

— Рад узнать, что я нахожусь в столь достойной компании.

Джинни смотрит на него в ответ, не понимая, должно ли её утешать или попросту пугать то, что человек масштаба Дамблдора тоже пребывает в замешательстве.

— Возможно, остаток лета окажется более проясняющим, — говорит он, улыбаясь на прощание.

Джинни чувствует, как по спине пробегает озноб. Почему-то эта перспектива — ясность — кажется ей теперь не менее тревожной, чем неведение.

* * *

Гарри прибывает через три недели после их приезда. Во многих смыслах это похоже на шторм, который долго копился на горизонте и наконец разразился: его ярость прошивает сумрак дома, а голос заставляет стены на площади Гриммо дрожать. В глубине души Джинни самую малость завидует этой истерике. Он неистовствует, хлопает дверями и требует тех самых ответов, которых она ждала всё лето.

Она надеется, что, возможно, и сама наконец получит хоть крупицу правды, пока они сидят на кухне и слушают, как Сириус объясняет, почему газеты выставляют Гарри лжецом. Джинни наблюдает, как каменеет лицо Гарри, и слишком хорошо помнит, каково это — когда весь мир ополчается против тебя.

Но мама выпроваживает её, стоит Сириусу заговорить об Ордене и его секретах. Отправляет в постель, как маленькую девочку. Джинни уходит без тени смирения; она тащится через силу, нарочито волоча ноги и безмолвно свирепея.

Она не знает, чего в ней больше — жгучей обиды или мрачного удовлетворения от того, что мама всё же приняла меры предосторожности и заперла дверь её комнаты. Очевидно, она в курсе их шпионских игр. По крайней мере, матери хватило такта не произнести: «Это для твоего же блага».

Джинни сидит в четырех стенах, предаваясь фантазиям о том, как она хватает метлу, выскальзывает в окно и больше никогда не возвращается. Жаль только, что фантазии не имеют веса.

— Рассказывай, — бросает Джинни в темноту позже той же ночью, зная, что Гермиона лишь притворяется спящей.

Пауза затягивается, становясь почти осязаемой.

— Рассказать что?

Джинни переворачивается на бок, пытаясь разглядеть её силуэт.

— Всё.

Она притворяется, что не замечает тени нерешительности, промелькнувшей на лице Гермионы, этого мимолетного момента сомнения. Она запрещает себе анализировать, что за ним стоит: забота о её «юном возрасте» (как же!) или нечто совсем иное. Например, недоверие.

— Пожалуйста, — произносит Джинни, ненавидя себя за просящие нотки, просочившиеся в голос.

И Гермиона начинает шептать.

* * *

Гарри быстро осваивается среди них, разрываясь между бесплодными попытками шпионить за Орденом и еще более тщетными попытками избежать уборки. Покончив со спальнями, они перешли к странной анфиладе комнат, лишенных, казалось бы, всякого практического смысла. Джинни полагает, что богачам просто приходится выдумывать назначение для всего этого лишнего пространства, чтобы не сойти с ума.

Проходит всего час после обеда, когда маму вызывают для разговора с кем-то из Ордена. Не успевает за ней закрыться дверь, как Фред и Джордж с громким хлопком аппарируют в свою комнату, оставляя Джинни, Рона, Гермиону и Гарри в одиночестве на пыльной террасе.

— Придурки, — бормочет Рон.

Джинни согласно хмыкает, думая о том, с каким наслаждением она встретит свое семнадцатилетие и возможность колдовать, когда заблагорассудится.

Рон, потеряв бдительность, беспечно откидывает крышку ветхого бюро. Гермиона тут же хлопает его по руке:

— Осторожнее! Мы понятия не имеем, что там может быть спрятано!

— Ну да, конечно, — пренебрежительно бросает Рон, подбирая старомодную перьевую ручку. — Чистое зло, все эти зачуханные старые вещицы.

В то же мгновение ручка взрывается прямо Рону в лицо.

Рон вопит от негодования: из его глаза течет густая, жирная тушь. Джинни и Гарри вскакивают, но Гермиона уже тут как тут — она прижимает платок к лицу Рона, ни на секунду не прекращая его отчитывать. Джинни разрывается между сочувствием и желанием расхохотаться; когда становится ясно, что брату не грозит ничего, кроме нелепого вида, она довольно безуспешно пытается спрятать смешок в рукаве.

— Надо отвести его вниз, — распоряжается Гермиона, поднимая Рона на ноги и решительно увлекая к двери.

Гарри нерешительно оглядывается на Джинни.

— Я останусь, — говорит он. Видимо, он решил, что оставлять её одну в комнате, полной взрывоопасного хлама, — не лучшая затея. Впрочем, по его тону ясно: он и сам предпочел бы сейчас оказаться в любом другом месте на планете. Что ж, Джинни полагает, что обижаться тут не на что — чувства взаимны.

Гермиона кивает и выводит Рона в коридор; эхо его приглушенных стенаний затихает вдали. Джинни снова садится, точным щелчком отправляя расшитую подушку в сторону мусорной корзины.

— Постоянная бдительность! — рявкает она, безупречно подражая Грозному Глазу.

Гарри резко оборачивается, глядя на неё с нескрываемым удивлением.

— Что? — спрашивает она, невозмутимо стряхивая паутину с пальцев. Это место просто отвратительно.

— Ты прозвучала точь-в-точь как он.

Джинни лишь пожимает плечами:

— Ты ещё не слышал мою мадам Пинс.

Гарри бросает на неё странный взгляд — кажется, он искренне забавлен вопреки собственной воле. Джинни закатывает глаза и возвращается к уборке.

Некоторое время они работают в тишине, прерываемой лишь редкими возгласами брезгливости и грохотом очередного артефакта, летящего в ведро. Один раз в дверях забредает Кричер — ровно на столько, чтобы просверлить Джинни взглядом своих глазенок-бусинок и пробормотать что-то о «самом младшем отродье предателей крови».

Джинни отвечает ему своим лучшим ледяным взглядом, вдохновленным Теодорой.

Когда эльф уходит, она вытаскивает из недр подгнившего шкафа небольшой пыльный сундучок. Уродливая вещица: снаружи настолько ржавая и выцветшая, что не разобрать — дерево это или металл. В руках он ощущается как нечто неправильное, чужеродное. Джинни собирается отставить его в сторону, но большой палец случайно задевает защелку, и крышка бесшумно откидывается.

Она проводит пальцем по изящному резному краю, не в силах отвести глаз от алого бархата, которым сундучок выстлан изнутри. Джинни медленно моргает и опускается на пятки; в голове начинает нарастать мерный, убаюкивающий гул. Внутри всё кажется таким красивым и мягким, таким… правильным. Тело расслабляется, конечности наливаются тяжестью, словно в них больше нет костей.

Всё так хорошо. Промежутки между мыслями становятся длиннее, мягче и…

Крышка с грохотом захлопывается. Джинни испуганно вздрагивает, приходя в себя. Над ней стоит Гарри, его рука всё ещё лежит на коробке.

— Джинни? — спрашивает он, тревожно всматриваясь в её лицо. — Ты в порядке?

Она с трудом сглатывает, чувствуя горечь, разлившуюся в глубине горла.

— Ты просто… как будто застыла и смотрела в никуда.

Она коротко кивает.

— Думаю, он проклят, — говорит она, ненавидя едва заметную дрожь в собственном голосе.

Джинни позволяет Гарри забрать у нее сундучок; он отставляет его в сторону, чтобы позже с ним разобрался кто-то из взрослых. Ей приходит в голову, как глупо было заниматься уборкой без Фреда и Джорджа, учитывая, что ни она, ни Гарри не имеют права пользоваться палочками.

Она вытирает влажные ладони о джинсы, словно пытаясь избавиться от самого ощущения ржавого металла. Проблема была не в том, что этот транс был ужасен, а в том, насколько знакомым он показался — будто призрак прошел по её могиле. Это единственное, о чем она запрещала себе по-настоящему думать: тот факт, что раз Волан-де-Морт вернулся, значит, где-то там снова жив и Том.

Сердце Джинни замирает.

Гарри возвращается к работе, но продолжает бросать на неё обеспокоенные взгляды через плечо. Она заставляет себя двигаться дальше, к следующей полке, осторожно ссыпая в мешок коллекцию запыленных пуговиц и наперстков.

— Ждешь квиддич в этом году? — спрашивает Гарри спустя время, явно пытаясь разрядить обстановку.

Джинни кивает, благодарная за смену темы:

— Больше, чем ты можешь представить.

— Полагаю, у нас обоих в этом году будут новые капитаны, — замечает он. Оливер Вуд и Маркус Флинт выпустились в конце прошлого года.

Джинни остается только молиться, чтобы капитанский значок достался Блетчли. Если его получит Малфой, у неё не останется ни единого шанса снова попасть в сборную. Она стонет, пряча лицо в ладони. Гарри может быть уверен в своем месте Ловца, кто бы ни возглавил Гриффиндор, но Джинни слишком хорошо помнит, каких трудов ей стоило пробиться в команду в первый раз.

— Ты чего? — спрашивает Гарри.

Она качает головой.

— Этим летом мне не удалось провести ни одной тренировки. Отборочные станут катастрофой.

— Ты лучшая охотница в своей команде, — говорит Гарри. — Было бы полным безумием не оставить тебя в составе.

Джинни оборачивается и в искреннем удивлении смотрит на него. Он лишь пожимает плечами.

— Вуд вел статистику по всем командам. Заставлял нас зубрить её перед каждым матчем.

— Кто бы сомневался, — произносит она с ухмылкой, вспоминая байки близнецов об одержимом вратаре Гриффиндора.

Гарри улыбается:

— Ну, ты же знаешь, что сказал бы на это Грозный Глаз.

Джинни кажется, она догадывается.

— «Знай своего врага»?

Улыбка Гарри гаснет, он слегка хмурится:

— Что-то в этом роде.

— Джинни! — голос мамы доносится снизу и эхом поднимается по лестнице.

Сердце Джинни уходит в пятки.

— О нет...

— Что такое? — спрашивает Гарри, лихорадочно озираясь в поисках очередной зловещей штуковины.

Джинни обреченно бросает в корзину кухонное полотенце в подозрительных пятнах.

— Мама, — поясняет она, косясь на платяной шкаф и прикидывая, достаточно ли он велик, чтобы в нем спрятаться, или он просто услужливо поглотит её и перенесет на безопасное расстояние. — Она всё лето пытается заставить меня учиться вязать.

— Вязать? — эхом отзывается Гарри, разрываясь между весельем и недоумением.

Она кивает, чувствуя, как в груди нарастает волна тихого ужаса. На пороге появляется мама — руки в боки, во взгляде привычное неодобрение.

— Вот ты где, Джинни. Ты должна была прийти и помочь мне еще полчаса назад.

Очередная обязанность, которую Джинни усердно и крайне своевременно «позабыла». Она не уверена, что на этот раз ей удастся выкрутиться. Где же взрывающаяся ручка, когда она так нужна?

— Простите, миссис Уизли, — внезапно вмешивается Гарри, округлив глаза с самым невинным видом. — Это моя вина. Я подумал, что будет безопаснее, если никто из нас не будет убираться в одиночку. — Он бросает быстрый взгляд на Джинни. — Постоянная бдительность, ну, вы понимаете.

Выражение лица мамы мгновенно смягчается. До Джинни доходит, что Гарри прекрасно осознает, какое влияние он имеет на её мать, и явно не гнушается этим пользоваться.

— О! Разумеется, дорогой. Это очень мудрая мера предосторожности. Джинни поможет мне позже.

Мама одаряет дочь сияющим взглядом — за её «предусмотрительность» и трогательную заботу о безопасности Гарри. В общем и целом, разыграно просто блестяще.

Однако после ухода мамы Гарри выглядит уж слишком довольным собой, так что Джинни просто не может удержаться. Прижав руку к груди, она произносит с придыханием:

— Мой герой!

Гарри моргает, глядя на неё с искренним смятением, пока Джинни не выдерживает и не начинает хохотать.

— Что тут смешного? — требует ответа Рон, снова появляясь в дверях вместе с Гермионой. Он всё ещё прижимает руку к глазу, кожа вокруг которого покраснела, будто от усердного трения.

— Ничего, — отмахивается Джинни, пытаясь перевести дух.

Рон хмурится и недовольно плюхается на изъеденную молью кушетку.

— Терпеть не могу этот чертов дом.

Джинни поворачивается обратно к шкафу.

— Постоянная бдительность! — снова рявкает она.

За спиной она слышит негромкий, но искренний смешок Гарри.

* * *

Остаток лета превращается в своего рода отупляющую рутину: они медленно покоряют дом, отвоевывая у него одну пыльную и опасную комнату за другой. Судя по не менее опасным взрывам и едким запахам, доносящимся из спальни близнецов, их собственные секретные проекты тоже продвигаются успешно.

Вскоре приходят письма из школы, и наступает время собираться в путь.

Джинни решает как следует разобрать свой сундук — чего она толком не делала с тех самых пор, как впервые паковала вещи в Хогвартс. Похоже, за эти недели бесконечная уборка стала её второй натурой. Мама бы так гордилась! Даже при том, что Джинни так и не позволила заманить себя ни на один урок вязания.

Тонкс помогает ей — отчасти чтобы развлечь Джинни своими любимыми смешными рожицами, а отчасти потому, что она только что что-то разбила на кухне, и миссис Уизли не очень-то вежливо попросила её находиться где угодно, только не рядом с ней. Приятно осознавать, что Джинни — не единственная, кого мать считает катастрофой в домашнем хозяйстве.

Разбирать школьный сундук — всё равно что проводить раскопки собственной жизни. Сверху — мантия, книги, запасы для зельеварения, перья и пергамент. Ближе к середине обнаруживается квиддичное снаряжение; Джинни аккуратно перекладывает форму, откладывая её в сторону с болезненным уколом тоски. И только на самом дне она находит гриффиндорский шарф, который мама связала ей к первому курсу. Вытянув его на свет, Джинни видит старое чернильное пятно, безобразно расплывшееся по желтым и бордовым полосам.

Тонкс забирает шарф и несколькими резкими взмахами палочки вытягивает въевшиеся чернила. Она пытается вернуть его, но Джинни лишь качает головой.

— Положи к вещам Гермионы, — говорит Джинни. Ей он всё равно больше никогда не пригодится.

Тонкс без лишних слов запихивает его в пугающе упорядоченный сундук Гермионы. Джинни наблюдает, как она вычищает дно её собственного сундука и начинает методично — насколько это возможно для Тонкс — складывать вещи обратно.

— Моя мать училась на Слизерине, — вскользь замечает Тонкс.

Джинни ищет в её словах осуждение или скрытый мотив, но та просто смотрит на неё. Этот факт повисает между ними, словно пара непарных носков, которые под управлением палочки Тонкс скорее подвергались пытке, чем аккуратно сворачивались.

— Да? — отзывается Джинни, заталкивая свой зеленый шарф и перчатки прямо в котел.

— Ага. — Тонкс взмахивает кистью, и носки влетают в сундук.

— Она была разочарована? — спрашивает Джинни, запинаясь на полуслове в запоздалой попытке проявить деликатность.

— Тем, что меня распределили на Хаффлпафф? — заканчивает за неё Тонкс.

Джинни не удается скрыть невольную дрожь.

— Ну да.

Тонкс качает головой:

— С чего бы ей расстраиваться? Это всего лишь факультет.

Сощурившись от концентрации, она заставляет свои волосы удлиниться и стать серебристыми, с вплетенным в них едва заметным зеленым отливом.

Если бы всё и правда было так просто.

* * *

На Кингс-Кросс они все вместе грузятся в поезд. Мама обнимает и целует их с каким-то особенным надрывом, раз за разом, словно не может надышаться. Оказавшись внутри, близнецы тут же исчезают вместе с Ли, а Гермиона и Рон, бросив на Гарри виноватые взгляды, отделяются, чтобы отправиться в специальный вагон для старост.

Гарри старается делать вид, что ему всё равно, но без этих двоих он выглядит потерянным. Вдобавок другие ученики открыто пялятся на него и перешептываются, стоит ему пройти мимо. Джинни медлит, прежде чем уйти. Она и сама не знает, зачем — не то чтобы Гарри пошел бы за ней в слизеринский отсек, даже если бы она предложила.

В этот момент Гарри замечает другого парня со своего курса, и на его лице проступает явное облегчение. Он вскидывает руку в приветствии.

— Я пойду... — говорит Гарри, неопределенно указывая вдоль состава.

Джинни улыбается:

— Конечно. Мне тоже пора. — Она кивает в противоположную сторону.

— Ну, тогда ладно, — говорит он. — Увидимся.

Только оба они знают: скорее всего, нет.

Джинни тащит сундук мимо купе когтевранцев, но, не заметив среди них Луны, проходит мимо, не останавливаясь. Почти у самого начала состава начинают попадаться знакомые лица с её факультета; время от времени она отвечает на скупые приветствия. Компанию Драко она минует в полном молчании.

Внезапно она замечает Блетчли — ровно на столько, чтобы разглядеть золотой капитанский значок у него на груди. Джинни замирает и испускает долгий, полный облегчения вздох.

Чуть дальше из купе показывается Смита.

— Джинни.

— Привет, — отзывается Джинни, порывисто обнимая подругу. — Как ты?

— В порядке, — говорит та, отстраняясь и бросая на Джинни долгий испытующий взгляд. — По большей части мне любопытно.

— Любопытно? — переспрашивает Джинни, потянувшись вверх, чтобы забросить сундук на багажную полку.

— Да. О том, чем ты на самом деле занималась этим летом.

Джинни замирает, едва не выпустив сундук из рук. Смита делает шаг вперед и помогает ей задвинуть его на место. Джинни отправила то письмо, полное выдуманных восторгов, только потому, что никак не могла сказать правду, а сухое «ничего» заставило бы Смиту волноваться. Похоже, она переиграла саму себя.

— Так заметно, да?

— Ну, — произносит Смита, и уголок её губ вздрагивает; в этот миг кажется, будто с их последней встречи не прошло и дня. — Ты никогда не бываешь настолько жизнерадостной.

Джинни невольно смеется:

— Сдала себя с потрохами.

Смита понимающе кивает, и в её глазах пляшут привычные веселые искорки.

Дверь купе с грохотом отъезжает в сторону.

— Эй! Вы, птички, собираетесь весь путь провести здесь, обмениваясь сплетнями?

Джинни оборачивается и видит Тобиаса, который едва ли не наполовину высунулся в коридор.

— А что, чувствуешь себя обделенным? — парирует она. — Мы-то знаем, как ты сам обожаешь сплетни.

Он бросает на нее притворно свирепый взгляд, а она лишь широко улыбается в ответ — вполне подходящее приветствие после долгой разлуки.

— Мы сейчас зайдем, — обещает Смита.

Тобиас многозначительно поигрывает бровями и ныряет обратно в купе.

— О твоем таинственном лете мы поговорим позже, — добавляет Смита, понизив голос.

Джинни кивает, чувствуя странное, глубокое облегчение. Она снова дома.

Внутри купе группа третьекурсников и четверокурсников увлечена азартной игрой во взрывные карты. Оскорблениями они перебрасываются чаще, чем картами, но это совсем не похоже на шумные потасовки её братьев — здесь всё звучит методично и едко. Джинни ловит себя на мысли, что на самом деле тут восхищаются не мастерством игрока, а умением вплести самое тонкое и болезненное замечание между ходами.

Никто из парней даже не отрывается от игры, так что Джинни не утруждает себя приветствиями. Она просто садится рядом со Смитой, поближе к остальным девочкам.

— Привет, Джинни, — произносит одна из третьекурсниц.

Джинни улыбается:

— Привет, Кэролайн. Как прошло лето?

Кэролайн кривится, но тут же выпрямляется, словно по привычке ожидая выговора за проявленную слабость.

— Нормально, я полагаю.

Девушка, сидящая рядом, касается колена Кэролайн — мимолетный жест, почти незаметный, но явно призванный утешить.

— Зато Тори этим летом купили новый инструмент, — говорит Кэролайн, оживляясь и поворачиваясь к своей спутнице.

Астория (судя по всему, только Кэролайн позволялось называть ее «Тори») бросает быстрый взгляд на парней, но те по-прежнему не обращают на девочек ни малейшего внимания.

Поздней ночью, когда в гостиной Слизерина воцарялась тишина, иногда можно было услышать глубокую вибрацию виолончели, доносящуюся откуда-то из глубины спален — словно густой человеческий тенор, звучащий в самой темноте. Джинни слышала слухи о музыкальном таланте Астории, пусть даже его редко признавали за пределами безопасных стен их комнат.

— Что за инструмент? — спрашивает Смита, подаваясь вперед и понижая голос.

Астория приоткрывает небольшой футляр размером не больше коробки для ланча, позволяя им заглянуть внутрь. Джинни едва различает золотистый отблеск изогнутой рамы и туго натянутые струны, уходящие в бездонную пустоту под ними.

— Арфа, — шепчет Астория, и её глаза светятся подлинным восторгом. — Отец привез её мне с континента.

— О? — спрашивает Смита. — Он путешествовал?

Нежная кожа Астории едва заметно розовеет.

— По делам.

В этой заминке ровно столько неуверенности, чтобы Джинни поняла: та лжет. Но недостаточно, чтобы понять — почему.

Джинни улыбается:

— Не терпится услышать твою игру.

— О, нет, — Астория поспешно качает головой. — Я пока только учусь.

Они переходят к более безобидным темам. Джинни плетет свои истории о бесконечных днях, проведённых на метле в саду; Смита милостиво пропускает эту ложь мимо ушей, а Кэролайн слушает с восторженной завистью.

Может, в этом году она и решится прийти на отборочные, но Джинни почему-то в этом сомневается. Судя по всему, мать Кэролайн не считает квиддич подходящим занятием для леди. Джинни всё ещё помнит Кэролайн первокурсницей — как та смотрела на неё широко распахнутыми от изумления глазами: на первую девочку в команде Слизерина за целое десятилетие. Это было печальное напоминание о том, как быстро гаснут чужие мечты под чужим давлением.

На другом конце купе игра мальчишек заканчивается дождём из искр; монеты, вещи и колкости переходят от проигравших к победителям. Тобиас, раскрасневшийся от триумфа, по-хозяйски плюхается между Кэролайн и Асторией, закидывая руки им на плечи.

— И о чём это мы тут толкуем? — спрашивает он.

Астория переводит на него свой фирменный ледяной взгляд.

— О новых проклятиях, которые выучили за лето. Хочешь стать добровольцем?

Тобиас смеется, но осторожно, палец за пальцем, убирает руку с плеча Астории.

— Понял, намек принят.

— Придурок, — весело бормочет Джинни.

— Ну-ну, Джиневра, — отзывается Тобиас. — Не ревнуй. Тебе я позволю проклясть меня в любое время дня и ночи.

Девочки дружно закатывают глаза. И вот так, в одно мгновение, Джинни окончательно понимает — она дома.