Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

18 февраля 1806 года

Читать бесполезно: глаза просто скользят по страницам одолженных у Дарси записок герра фон Коцебу о заточении его в Сибири и возвращении оттуда. Я поймал себя на том, что в пятый, наверное, раз перечитываю, признание автора, что ему удалось in einem so entfernten, rauhen Erdwinkel so viele Bekannte, ja ich darf sagen, so viele teilnehmende Freunde zu finden⁽¹⁾. Хотя эти чувства вполне сходственны с теми, что я испытал в Астрахани, они оставляют меня холодным и равнодушным.

Очень отвлекают доносящиеся снизу непрестанный шум и выкрики. Я люблю веселые компании, но сидеть и слушать, как гости бесконечно обсуждают подробности охоты, понимая дай Бог, если половину того, о чем говорится, было невыносимо. А Дарси, который обычно морщится при одном упоминании холостого ужина, с удовольствием к ним присоединился и только переспрашивает, если не понимает особо забористого словца. Так что я решил пожертвовать обществом и поднялся в отведенные мне покои, и теперь при свете одинокой сальной свечи заполняю свой журнал. За окном непроглядная тьма: ни огонька, ни движения, что еще раз напоминает мне, что я в деревенской усадьбе, вдали от привычной городской суеты.

Чем бы я ни занялся, мои мысли рано или поздно возвращаются к Андрею. Как он и где он? Дарси упомянул его, пересказывая письмо кузена, офицера. Оказалось, что Андрей был тяжело ранен в сражении (я не запомнил название местечка, что-то вроде "Остерниц") и чудом избежал плена. Дарси, кроме того, сообщил, что княгиня Елизавета Карловна разрешилась сыном и вполне благополучна. Я очень рад: она не могла скрыть своего страха перед родами, хотя Андрей, как мне тогда показалось, не вполне это замечал. Его занимали более важные предметы, он же отправлялся на войну! Если бы я только был уверен в том, что и с Андреем все обошлось! Я написал в Лысые горы князю Николаю Андреевичу и остается только надеяться, что в Москве меня ожидает ответ и у отца есть новые известия о судьбе сына.

Дарси еще сказал, что Бонапарт выиграл битву при этом самом Остернице. Раньше я бы восхитился очередным подвигом великого человека, даже если тот едва не погубил самого близкого моего друга, но теперь, после бесед со степным мудрецом, понимаю всю ничтожность этого события, которому Дарси, конечно же, придает великое значение.

Теперь я вижу в Бонапарте не le grand homme, а человека без преданий и без имени, который по сочетанию причин и условий был вынесен на заметное место. Можно проследить все эти причины и условия, но к чему этот бесплодный труд? Надо стремиться, чтобы самому не стать причиной чужой беды, а не думать о человеке, который, при всей его власти и гордыне, только капля среди других капель, и со временем исчезнет, как и все прочие. Я даже испытываю к нему сострадание, понимая, насколько омрачено его сознание и как далек он от открытой мне учителем истины.

Смешно вспомнить, как я мечтал то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона! Как я страстно желал переродить порочный род человеческий! Довести самого себя до высшей степени совершенства, о которой рассказывал учитель, когда одним присутствием своим человек способен приносить благо всем — вот настоящая цель, какой бы недостижимой она ни выглядела.

Когда Сергей Кузьмич с торжественным видом вручил мне рапорт, над составлением которого, по его словам, немало потрудился, я поблагодарил его за старания, не сказав, разумеется, что считаю их совершенно бессмысленными. Его рапорт станет еще одним условием в цепи условий, но никак не способен повлиять на жизнь в степи: он не имеет к этой жизни никакого отношения. Там, в степи, я понял, что значит жить в согласии с миром, а калмыки живут именно в таком согласии, и даже самые неразумные и неприятные их обычаи имеют причины, которые приказом не отменить. Я теперь думаю, что если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни. Но, к счастью, разум тут бессилен, а жизнь сама поставит всё на свои места. Рапорт — не более чем всплеск в потоке жизни, который этот поток тут же унесет. Так что я, проглядев труд Сергея Кузьмича, с чистой совестью его подписал. Ему приятно, что я оценил его знание калмыков, а князю Василию доложат, что я исправно подготовил рапорт, который тому на самом деле и не нужен, и не интересен.

Благодаря наставлениям учителя я смог правильно отнестись и к поступку господина Адабашьяна. Да, я ошибся, когда приписал ему благие намерения, которых у него вовсе не было. Но лучше ошибиться так, чем заранее подозревать всех вокруг в нечистых замыслах, омрачая свою душу.

Дарси был в ужасе, когда я рассказал ему, как уладил дело и раздобыл денег на зимнее обзаведение. Даже мое замечание, что тысяча рублей — всего десятая часть моего дохода, а, значит, ничего особо страшного не случилось, его не успокоило. Он принялся объяснять мне разницу между чистым доходом и тем, что останется после всех необходимых платежей, но о каких особых платежах может идти речь? В еде я неприхотлив, в одежде не нуждаюсь, живу как жил в старом отцовском особняке. На книги мне денег всегда хватит, а к картам я после проигрыша у Анатоля Курагина стараюсь лишний раз не прикасаться.

Причины сложились так, что мне суждено было стать обманутым, но я не хочу усугублять беду злобой и местью. Довольно и того, что Дарси, пригрозив Адабашьяну судом и губернаторским гневом, забрал старое заемное письмо и заставил переписать новое на сумму, которую я действительно получил.

Адабашьян своей жадностью сам создает причины для своего дальнейшего страдания и будет рано или поздно наказан, а мне не стоит из-за него омрачать душу злобой. Он не станет на пути моего обновления! Я теперь чувствую в душе, что составляю часть огромного гармонического целого. И никакой астраханский ростовщик это чувство не разрушит. Я хочу быть спокойным созерцателем того, к чему не призван, и перестать повиноваться любому желанию там, где я призван. Учитель заметил, что утоление желания только усиливает жажду, и сколько раз я сам в этом убеждался!

Дарси, выслушав мой рассказ об учителе — чем еще заниматься, когда возок несется сквозь снежную пустыню? — спросил, уверен ли я, что правильно его понял, и выразил сожаление, что ему не встречались труды, излагающие учение лам. Да, мне приходится опираться только на память, но каждое слово учителя так в нее врезалось, что легко приходит на ум, и мгновенно освещает и прошедшее, и весь будущий путь, предлежащий мне. Дарси в ответ посоветовал мне посетить Московский университет. Совет очень в его духе: в духовном затруднении заняться не сложной внутренней работой, а пойти разговаривать с профессорами. Что эти ученые немцы могут понимать в истинной мудрости? Дарси заметил, что ему рекомендовали сочинение некоего герра Фихте, где как раз разбирается вопрос о границах "Я", но был вынужден признать, что и сам его не читал.

Сомневаюсь, что в Германии могли сочинить что-то дельное. В Париже любят шутить, что немецкие трактаты — словно страусиные яйца. Il faut se donner bien de la peine pour en briser la coquille, et l’on ne trouve au dedans que le jaune et le blanc les plus ordinaires⁽²⁾. Немецкий язык создан для того, чтобы излагать простые вещи мудрено, в то время как учитель умел говорить просто о сложном.

... Шум внизу резко усилился. Что у них там происходит? Спуститься проверить у меня желания нет. Господин Тарбеев по широте натуры напоминает Якова, но отличается такой властностью и бесцеремонностью, что даже самые добрые его порывы переносить нелегко. Он наверняка снова усадит меня за стол и начнет рассказывать о свойствах очередного борзого кобеля.

Попали мы в его поместье совершенно случайно. Среди дня повалил густой снег, дорога сделалась непроезжей, и первый встреченный нами мужик посоветовал свернуть к барину Тарбееву в усадьбу и переночевать у него. Он, казалось, нисколько не сомневался, что нас там примут.

После отцовского поместья деревянный трехэтажный дом с колоннами и флигелями смотрелся довольно скромно. Удивило меня скорее число служб, конюшен, сараев и прочих строений, между которыми, несмотря на снегопад, постоянно сновали люди. Потом за обедом (за стол, кроме нас, сели еще с десяток человек — родня и приживалы хозяина) мне рассказали, что у господина Тарбеева полторы тысячи душ, что делает его одним из богатейших помещиков в губернии, что он — вдовец, раньше служил в гвардии, но вышел в отставку капитаном еще при покойной государыне и с тех пор безвылазно живет в деревне.

Хозяин встретил нас, запахнутый в полосатый широкий халат и сжимая в руке длинную трубку. И халат, и гулкий бас, и вольное обращение сначала сильно не понравились Дарси. Тот сразу оледенел, что не пришлось по вкусу уже господину Тарбееву. Он начал хмуриться, кусать ус, говорил всё суше, и я уже стал опасаться, что он может отказать нам в приюте, когда в переднюю не торопясь вышла огромная белая с бежевыми подпалинами борзая и Дарси мгновенно переменился.

Он был настолько откровенно заинтересован и восхищен, что господин Тарбеев сразу умилостивился и со словами: "А это мой Карай!" подозвал борзую. После чего они с Дарси погрузились в осмотр. Тарбеев, тыкая пальцем в задние ноги пса, восклицал: "Ты посмотри, какие тетивы!", а Дарси кивал, словно вполне понимал эту странную речь, а потом попросил позволения ощупать грудь. Позволение было тут же дадено и Дарси принялся за дело. Пёс принял его ощупывание невозмутимо, словно давно к такому привык.

О том, что я стою рядом в тяжелой шубе, они вспомнили только тогда, когда я в третий раз громко откашлялся. Тарбеев распорядился сопроводить меня в отведенные покои и, не переводя дыхания, пригласил Дарси на завтрашнюю волчью охоту. Дарси просиял и даже утратил свою всегдашнюю невозмутимость. Как пояснил он мне позже, в Англии волков извели лет триста, если не четыреста назад, так что он счёл приглашение редкой удачей.

Утром нас подняли затемно. Когда после завтрака на скорую руку я вышел на затоптанное, с натасканной грязью крыльцо, во дворе уже толпились лошади, люди и собаки. Кроме собравшихся на охоту соседей, там были псари и доезжачие нашего хозяина. Все как один были стрижены в скобку и обряжены в алые черкесские шапки и темно-зеленые кафтаны. На мое появление почти никто не обратил внимания. Тарбеев громко меня представил, сказав только: "А это господин Безухов из Петербурга". Дарси уже успел со всеми перезнакомиться и теперь обсуждал с охотниками собак.

Какой-то седой и морщинистый доезжачий посмотрел на меня с презрением, уж не знаю, чем вызванным. Впрочем, все люди Тарбеева держались самостоятельно и несколько презрительно.

Собак было много, не меньше трех десятков. Они были двух видов: крепкие и лохматые псы с висячими ушами двигались плотной стаей, взлаивали и скулили, находясь в явном предвкушении охоты. Высокие и узкие борзые, которых держали на длинных ремнях, смирно стояли у лошадей, ограничиваясь пощелкиванием зубами и каким-то странным клекотанием. Я уже успел убедиться, что это очень спокойные и флегматичные существа. После обеда хозяин повел Дарси показывать псарню, я от нечего делать увязался за ним и мог наблюдать, как борзые позволяют себя осматривать и за собой ухаживать, не теряя добродушия и кротости. Тем сильнее они меня поразили потом.

Седой охотник подошел к Тарбееву, снял черкесскую шапку и сообщил: "Уварку посылал послушать на заре. В Тарбеевский заказ перешли, там выли". Тот кивнул и со словами: "Едем" забрался на подведенного к нему рыжего донца.

Дарси в своей калмыцкой приталенной шубе вскочил на высокого вороного жеребца. Мне господин Тарбеев, уже сидя на лошади, громко распорядился подвести кобылу посмирнее. "Да смотри, чтобы барин не свалился! Рядом держись!" — так же громко заявил он, обращаясь к слуге по имени Мишка, и пообещал в случае чего запороть. Я встревожился, но Мишка только ухмыльнулся и отправился на конюшню, откуда вскоре вернулся с гладкой спокойной лошадью. Похоже, к таким угрозам он давно привык. Я забрался на лошадь, хотя, боюсь, в дорожном тулупе проделал это не слишком ловко, потому что Мишка снова ухмыльнулся.

Выехав за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшим к заснеженному лесу. Тарбеев стал указывать, где кому расположиться, а мне с Мишкой велел стать неподалеку от него самого и Дарси на опушке под двумя разлапистыми дубами. Гончие исчезли между деревьями, потом одна коротко пролаяла и остальные тут же громко и с подвыванием подхватили. Тарбеев воскликнул "Помкнули!" и они с Дарси стали внимательно вслушиваться. Вой сопровождался улюканьем, потом Дарси спросил: "Разделились?" и Тарбеев ответил: "Да. Одни вглубь пошли". С чего они это решили, я не понял. Потом Тарбеев закричал: "Крутит, черт! Чего не выставляют?", а Дарси в ответ заметил, что гончим надо дать время.

И вдруг звук гона мгновенно приблизился и из леса, мягко переваливаясь, выбежал волк. Он прыгнул раз, другой, мотнул хвостом и молча пошел по снегу мягким ровным решительным скоком. Рев гончих перешел в плач, борзые, которые до этого спокойно стояли, напряглись и насторожили уши. Тарбеев крикнул: "Ату его!" и борзых спустили с длинных ремней.

И эти спокойные флегматичные собаки полетели вслед за волком. Именно полетели: я помню полет сокола, когда его пускают на птицу. Это было так же прекрасно! Они неслись как невесомые тени, низко стелясь и словно мерцая на белом снегу, то сливаясь в одну стремительно движущуюся полосу, то разделяясь на безмолвные летящие силуэты.

Тарбеев с криком "Улюлю!" пришпорил коня и вместе со своими людьми поскакал следом, Дарси помчался за ним, и мы с Мишкой тоже тронулись.

Я, как и при соколиной охоте, оказался в хвосте вереницы охотников. Я вспомнил, что в степи рядом со мной скакали три или четыре калмыка. Тогда я подумал, что они берегут лошадей и не хотят их горячить, а теперь вдруг понял: они заботились, чтобы я, увлекшись охотой, не упал с коня. И коня мне, думаю, выдали самого тихого и смирного, просто, в отличие от господина Тарбеева, не стали говорить этого прямо.

Волк усилил бег, пытаясь добраться до выступающей впереди рощи. Одна из борзых вдруг отделилась от стаи и пошла ему наперерез. Тарбеев закричал: "Караюшка! Отец!" Тот рванул вперед и каким-то образом очутился на волке и вместе с ним повалился кубарем на снег. Другие собаки присоединились к Караю, так что я видел только серую шерсть, вытянувшуюся заднюю ногу и задыхающуюся голову волка: Карай держал его за горло. Вперед вырвался один из слуг Тарбеева и повалился на волка, хватая его за уши. Тарбеев крикнул: "Молодец, Никола! Держи!" И тут же обратился к Дарси: "Принимай!" И сунул ему кинжал.

К моему удивлению, Дарси без колебаний его взял, соскочил с коня, подошел к волку, не обращая внимания на разгоряченных погоней собак, нагнулся и глянул на Тарбеева. Тот подсказал: "Под лопатку бей!" Дарси примерился и ударил волка кинжалом так хладнокровно, словно нарезал за ужином бараний бок.

Волк растянулся на снегу. Тарбеев тоже спешился и, оглядев его лобастую голову со стеклянными глазами, с явным удовольствием сказал: "Матерый!" Дарси распрямился и, тяжело дыша, ответил ему сияющей улыбкой.

Я помнил, с каким спокойствием он на Волге бил птиц влёт и с каким азартом скакал за соколами, но такой радости от убийства живого существа от него не ожидал!

Борзые между тем успокоились и с прежней величавостью снова встали возле лошадей, словно ничего не произошло. Только бока у них часто вздымались и опадали, а из раскрытых пастей свисали языки. Убитый волк их, казалось, совсем не интересовал.

Тарбеев гордо потрепал Карая по голове и сказал: "Один держал! Чуешь?" Дарси кивнул и по-английски добавил: "Good hound!" Тарбеев удовлетворенно кивнул в ответ: видимо, понял, хотя уверен, что он не знает ни слова по-английски.

Охота продолжилась, из леса выгнали еще пару молодых волков, но мне уже все стало безразлично. Я в компании Мишки тащился за охотниками на своей спокойной кобыле и мечтал только, чтобы всё поскорее закончилось.

Но все продолжается до сих пор. После охоты наш хозяин устроил пир. Не могу подобрать другого слова для обильного угощения, которое было выставлено на стол, и сопровождалось не менее обильными возлияниями. На стол водрузили бараний бок, миски со студнем, груду пирогов, блюда с жареным мясом и глубокие чаши со сдобренными луком и постным маслом солеными грибами. Ими Тарбеев потчевал Дарси особенно усердно, напирая на то, что грузди с рыжиками солила лично его ключница, улыбчивая полная женщина в подбитой мехом кацавее, которая наблюдала за подачей. "Ты к водочке-то бери! Прасковья Ивановна у меня мастерица грибы солить", — сообщил он и мне через стол, и это были едва ли не единственные слова, с которыми он ко мне за весь вечер обратился. Водка и вино лились рекой, раскрасневшиеся гости пили за удачную охоту, за хозяина и поздравляли Дарси с почином.

Тот, тоже раскрасневшись, кланялся и благодарил, и даже поделился с собравшимися на своем тщательном русском рассказом о том, как однажды во время охоты в его родном поместье лиса повела гончих через ручей, так что большая часть охотников потеряла стаю, а он с несколькими соседями сумел удержаться за ней. Рассказ сопровождался одобрительными выкриками, а после него гости заспорили, как добиться, чтобы собаки крепко держали след и не скалывались. Сообщение Дарси, что в Англии при потере следа сначала дают гончим самим его разобрать, и лишь потом вмешиваются, было встречено всеобщим интересом, но тут я уже окончательно потерял нить разговора. Я с тоской вспоминал веселые пиры, которые устраивал Яков, где каждый из гостей умел рассказать что-то забавное и занимательное, и разговоры перемежались песнями и плясками. Здесь все непрерывно ели и столь же непрерывно рассуждали о троплении, лёжках, лазах и прочих охотничих хитростях.

В разгар веселья господин Тарбеев неожиданно сделал Дарси подарок. Со словами: "Хороший ты парень, хоть и аглицкой породы. Для такого ничего не жаль!" он распорядился привести Заиграя. Судя по тому, как все предвкушающе замерли, я ожидал не менее величественного пса, чем Карай, но в столовую ввели довольно нелепое существо. Пёс состоял преимущественно из ног, был покрыт неровной клочковатой шерстью, имел длинный тяжелый нос и такой же длинный тонкий хвост, так что все его части казались плохо пригнанными друг к другу. Когда его ввели, он сначала нетерпеливо рванулся на шлейке вперед, потом резко остановился, переступил с ноги на ногу и только после этого чинно подошел к хозяину, причем уши у него двигались во все стороны. Все рассмеялись, но это был умиленный покровительственный смех. Тарбеев гордо сказал: "Вот! Дарю! Караев сынок, от лучшей моей суки! Полгода, а видишь, какой щипец?" И он ткнул пальцем в огромный тяжелый нос, который перевешивал всю остальную голову.

Дарси, похоже, был в полном восторге. Он прямо при всех опустился на колени и принялся ощупывать грудь щенка. Тот тут же принялся жевать пуговицу на его обшлаге, а когда Дарси поднялся, перешел на полу его дорожного сюртука. На что Дарси не обратил ни малейшего внимания, потому что, запинаясь, растроганно благодарил хозяина за подарок. Тот вёл себя так, словно преподнес гостю фамильную драгоценность и все остальные, похоже, были сильно впечатлены его щедростью.

Заиграя увели, причем, уходя, он ухитрился споткнуться о собственные ноги. Разговор в который раз вернулся к свойствам борзых. Тут я не выдержал, поднялся и ушел, на что никто не обратил внимания.

И теперь пытаюсь читать. Но впечатления герра фон Коцебу, который повсюду в Сибири натыкался на таких же несчастных, как он сам, никак не могут захватить моё внимание. Умом я понимаю, что следовало бы испытать сострадание, но весь отклик, который у меня вызвали записки, свелся к вопросу: не потому ли отец все эти годы держал меня за границей, что не хотел рисковать, случись с ним беда? Сам я предыдущего царствования не помню, но по общим отзывам отец нынешнего государя отличался крутым нравом и не терпел противоречия своей воле.

Герр фон Коцебу так и не смог добиться, отчего его вдруг сочли якобинцем, несмотря на многолетнюю верную службу российскому престолу. Мой степной опыт, когда меня на основании нескольких невинных фраз заподозрили в намерении переменить веру, заставляет меня подозревать qu’il avait peut-être imprudemment loué quelque innovation française⁽³⁾. Гнев покойного государя, как меня уверяли, могла вызвать даже круглая шляпа и прическа à la Titus⁽⁴⁾! К счастью, при новом царствовании порядки смягчились, хотя, как оказалось, в дальних губерниях все еще блюдут старые правила.

Нет, не могу читать! Снова подступила тревога об Андрее. Взяв свечу, пытался всмотреться в окно, но увидел только собственное озабоченное отражение...

... В дверь стучат. Может, Тимофей пришел разобрать постель? Хоть будет с кем поговорить.

1) "На таком далеком, суровом клочке земли найти так много знакомых, да и, могу сказать, так много участливых друзей" — нем., из книги "Достопамятный год жизни Августа Коцебу, или Заточение его в Сибирь и возвращение оттуда", 1801 г.

Вернуться к тексту

2) "Надо долго трудиться, чтобы разбить скорлупу, а внутри самые обыкновенные желток и белок" — франц.

Вернуться к тексту

3) "Что тот тоже мог неосторожно похвалить какое-то французское нововведение" — франц.

Вернуться к тексту

4) "В стиле [императора] Тита" — франц. Павел был за парики с косицами!

Вернуться к тексту